По волне моей памяти

Маша Вайсман

Мне 16

Ма­ма сно­ва вы­шла за­муж. Ее муж­чи­на на 20 лет стар­ше. Он не пы­та­ет­ся при­ки­ды­вать­ся мо­ло­дым, ему и так хо­ро­шо. Го­ло­ва его по­хо­жа на снеж­ную коч­ку в ве­сен­нем ле­су, упря­мую коч­ку, ко­то­рая не та­ет до мая. Под ней мо­жет об­на­ру­жить­ся ка­кой-ни­будь не­взрач­ный пе­нек, из ко­то­ро­го вы­ле­тит ба­боч­ка, или вы­ле­зет ля­гу­шо­нок, но по­ка до это­го очень да­ле­ко. Мо­жет быть, под этой коч­кой прос­то ка­кой-то ком зем­ли, кро­то­вая ку­ча. Ли­цо ма­ми­но­го муж­чи­ны и для та­ко­го слу­чая под­хо­дит, оно ко­рич­не­во-крас­ное как гли­на. «Если ее раз­мо­чить, что-ни­будь мож­но сле­пить.» — го­во­рил мой па­па, прав­да, мы с ним так ни­че­го и не сле­пи­ли.

Ма­мин муж­чи­на — стро­и­тель. Всю жизнь на вет­ру и солн­це, под сне­гом и дождем. Он стро­ил баш­ню «Фе­де­ра­ция» в Моск­ва-Си­ти. Там они, вро­де, и по­зна­ко­ми­лись с ма­мой. В бу­фе­те, в оче­ре­ди за ком­плек­с­ным обе­дом.

За­гар стро­и­те­ля с его ли­ца те­перь мед­лен­но схо­дит — ма­ма взя­ла его в офис. «Со­рок лет на ули­це. Сколь­ко мож­но?» Со­рок лет он орал на строй­ке и те­перь го­во­рит ма­ло и ше­по­том. Гла­за то­же все вре­мя крас­ные, но, если при­гля­деть­ся, они со­вер­шен­но сталь­ные.

Ле­том мы ез­ди­ли в «Ле­руа Мер­лен» за вся­кой ерун­дой для ре­мон­та, и там я влю­би­лась в од­но вед­ро: се­рое оцин­ко­ван­ное, с та­ки­ми вес­нуш­ка­ми- блес­куш­ка­ми. Все­го-то сто руб­лей, и вед­ро те­перь у ме­ня, а в нем бу­ма­га, крафт и чер­то­по­лох — са­мые мои лю­би­мые ве­щи. Иног­да из не­го вдруг вы­пры­ги­ва­ют сол­неч­ные зай­цы, и я слов­но ле­том на да­че под виш­ней. Вед­ро ме­ня так ра­ду­ет, что мне прос­то хо­чет­ся его об­нять., и я об­ни­маю… Оно теп­лое, очень теп­лое…

Я все ду­ма­ла, что же мне это вед­ро на­по­ми­на­ет. И вот, все со­шлось. Гла­за ма­ми­но­го муж­чи­ны та­ко­го цве­та, как это вед­ро. Не­смот­ря на со­рок лет не­пре­рыв­но­го ора на строй­ке, гла­за у не­го за­дум­чи­вые и боль­шие. До­ста­точ­но боль­шие, что­бы да­же я в них уме­ща­лась. Я ви­жу, что он ме­ня ви­дит. Он ме­ня ви­дит, но не за­ме­ча­ет. Но если он ме­ня за­ме­ча­ет, гла­за его ста­но­вят­ся ма­лень­ки­ми и ко­лю­чи­ми.

Он ни­ког­да со мной не раз­го­ва­ри­ва­ет, а ког­да уже не­ку­да де­вать­ся и на­до что-то мне ска­зать — он де­ла­ет это од­ни­ми гу­ба­ми, сквозь зу­бы. Если я не пой­му, у не­го вдруг по­яв­ля­ет­ся го­лос. Го­лос вклю­ча­ет­ся про­с­тым раз­дра­же­ни­ем, как услов­ный реф­лекс.

Да, ко­неч­но, я раз­дра­жаю его. На­вер­ное, он ду­ма­ет, ку­да бы ме­ня деть по­ско­рее. Я мно­го ме­с­та за­ни­маю на кух­не. И в квар­ти­ре — це­лую ком­на­ту.

При­хо­дит он с ра­бо­ты рань­ше ма­мы, ти­хо сни­ма­ет курт­ку и кра­дет­ся ми­мо мо­ей две­ри как кот ми­мо спя­щей со­ба­ки. Па­па всег­да кри­чал с по­ро­га: «Есть кто до­ма?!" Ему хо­те­лось, что­бы кто-ни­будь был до­ма. Ма­ми­но­му муж­чи­не хо­чет­ся, что­бы до­ма бы­ла толь­ко ма­ма. Он так и не по­нял, что я дочь его лю­би­мой жен­щи­ны и ка­кой-ни­ка­кой, но все-та­ки ре­бёнок…

Ма­ма для не­го Ре­бёнок.

Я — ка­кой-то к ней до­ве­сок.

В ме­ди­цин­ском спра­воч­ни­ке на­шла о близ­не­цах-па­ра­зи­тах. Они не пол­но­цен­ные близ­не­цы, а урод­цы, при­це­пив­ши­е­ся к за­ро­ды­шу здо­ро­во­го ре­бен­ка. Вот я та­кой близ­нец-па­ра­зит в гла­зах ма­ми­но­го муж­чи­ны. До­пус­каю, что на са­мом де­ле он как-то ко мне все же от­но­сит­ся. Мо­жет быть, да­же хо­ро­шо. Прос­то ви­ду не по­да­ет, что я су­щест­вую.

Мо­жет, он бо­ит­ся, что лю­бое про­яв­ле­ние чувств бу­дет ис­тол­ко­ва­но пре­врат­но.

Рас­слабь­тесь. Это не рас­сказ про пе­до­фи­ла. Ни­че­го та­ко­го здесь не бу­дет.

Ма­мин муж­чи­на влюб­лен в нее по уши. Он зо­вет ее «моя де­воч­ка». На пол­ном серь­е­зе.

То есть это рас­сказ про 60-лет­не­го пе­до­фи­ла, ко­то­рый лю­бит 40-лет­нюю жен­щи­ну, как 14-лет­нюю де­воч­ку.

У ма­мы ху­дые но­ги и ру­ки, тон­кие как два мо­ло­дых де­рев­ца. Она мень­ше ме­ня на по­лго­ло­вы, на два раз­ме­ра. Я дав­но не вле­заю в ее джин­сы. Зад­ни­ца у ме­ня не та­кая уж толс­тая, я бы ска­за­ла, плос­кая. Прос­то я боль­шая. Я в от­ца. Я вся в от­ца. Я во­об­ще не по­ни­маю, как она мо­жет быть мо­ей ма­мой.

Я смот­рю на се­бя в зер­ка­ло и ви­жу от­ца. Да­же не знаю, со­ску­чи­лась ли я по не­му. Мож­но ли ску­чать по то­му, ко­го ви­дишь каж­дый день в зер­ка­ле. Я раз­го­ва­ри­ваю с ним, гля­дя в свое от­ра­же­ние:

«Па­па, я со­всем не­кра­си­вая?»

«Да нет же! Ты чер­тов­ски ми­ла. Это важ­нее».

«А, прав­да, ты ушел, по­то­му что я пло­хо спа­ла ночью и со­всем не спа­ла днем, раз­бра­сы­ва­ла иг­руш­ки, пло­хо ела, пло­хо учи­лась, не за­ни­ма­лась му­зы­кой?»

«Да ну! Ерун­да ка­кая! Кто те­бе та­кую глу­пость ска­зал?»

«Ба­буш­ка ска­за­ла…»

«Ба­буш­ка? Ни­че­го она не по­ни­ма­ет, ба­буш­ка…»

«Тог­да по­че­му ты ушел?!»

Я ви­жу, как у па­пы в зер­ка­ле гла­за ста­но­вят­ся мок­ры­ми. И он, слег­ка шмы­гая но­сом, го­во­рит:

— Я прос­то хо­тел уй­ти и ушел…

— Ба­буш­ка го­во­рит, ты всег­да де­лал, что хо­тел! Ты хо­тел уй­ти? Как ты мог?!

Тут я вспо­ми­наю свою не­убран­ную ком­на­ту, огрыз­ки яб­лок на сто­ле, жёван­ные ка­ран­да­ши и лас­ти­ки, со­бачью шерсть, взле­та­ю­щую до по­тол­ка…

— Ну, да­же если я не уби­ра­ла свою ком­на­ту, все рав­но! Оста­вить ме­ня здесь… Ты за­был, как мы с то­бой…

Тут я вспо­ми­наю, как мы с па­пой… Но ни­че­го не мо­гу вспом­нить, как мы с па­пой… Хо­тя, нет, все-та­ки мы с па­пой бы­ли в пар­ке ат­трак­ци­о­нов, я ка­та­лась на ма­лень­ких ма­шин­ках, и он по­том всем хвас­тал­ся, что я при­рож­ден­ный гон­щик. Мы с па­пой бы­ли в цир­ке, я жда­ла де­воч­ку на ша­ре, но вмес­то нее на ша­ре был мед­ведь. Я вол­но­ва­лась за воз­душ­ных гим­нас­тов, один из них упал в сет­ку, и я за­пла­ка­ла, а па­па ска­зал, что это обыч­ный трюк, и цирк этот не на­сто­я­щий, по­то­му что в на­сто­я­щем пах­нет ло­шадьми. Мы с па­пой учи­ли таб­ли­цу ум­но­же­ния. Он страш­но кри­чал на ме­ня, я не мог­ла по­нять, за­чем же все эти три ра­за по три, по че­ты­ре, хва­ти­ло бы и од­но­го ра­за по три. Он кри­чал так, что рюм­ки в сер­ван­те тре­вож­но по­зва­ни­ва­ли. Кри­чал он, но по­че­му-то го­лос сел у ме­ня, я два дня ше­лес­те­ла как осен­ние листья и мне это так по­нра­ви­лось, что я и сей­час, если вдруг что, те­ряю го­лос и на­чи­наю ше­лес­теть… На­вер­ное, тог­да он и ре­шил уй­ти, я ду­маю… пос­ле этой таб­ли­цы ум­но­же­ния. Хо­тя нет…

Я смот­рю в зер­ка­ло, ви­жу свое ли­цо. Оно со­всем не­кра­си­вое. Па­па был очень кра­си­вым. Если бы я ста­ла его ри­со­вать, я бы на­ри­со­ва­ла его в мас­ке оле­ня с бла­го­род­ны­ми ка­ри­ми гла­за­ми…

— Да, ко­неч­но, я ду­ра… Но ты все-та­ки вер­нешь­ся. Ба­буш­ка го­во­рит, что ты умер, но это же ерун­да ка­кая-то! Ты вер­нешь­ся, мы с то­бой да­же не по­го­во­ри­ли…

Па­па в зер­ка­ле не отве­ча­ет. Па­пы в зер­ка­ле нет. Есть я. Хо­чет­ся зер­ка­ло за­кра­сить бе­лой крас­кой. А луч­ше си­ней и на­пи­сать на нем: РЕ­МОНТ…

 


2


Ма­ма го­то­вит кро­шеч­ные бу­тер­бро­ди­ки, на один укус. Они по­хо­жи на ку­ло­ны Millefiory из Му­ра­но. (Я там не бы­ла, но ма­ма, го­во­рит, что съ­ез­дим, если я сдам эк­за­ме­ны без тро­ек. Зна­чит, ни­ког­да). Ма­ма рас­став­ля­ет бу­тер­бро­ди­ки на не­боль­шой си­ней та­рел­ке, раз­ли­ва­ет ко­фе по ма­лень­ким фар­фо­ро­вым ча­шеч­кам. Все это по­хо­же на ка­кое-то ку­коль­ное чае­пи­тие.

Ма­мин муж­чи­на в пол­ном вос­тор­ге. Над ним под­ни­ма­ет­ся струй­ка счаст­ли­во­го па­ра как над чай­ни­ком, ко­то­рый толь­ко что быст­ро и удач­но вски­пел… Во­ло­сы его тем­не­ют от вла­ги, и снеж­ная коч­ка та­ет…

Я на­ри­сую его порт­рет. Мне ка­жет­ся, если я на­ри­сую, ча­ры раз­ве­ют­ся. Из снеж­ной коч­ки вы­порх­нет ба­боч­ка, ма­мин муж­чи­на рас­сме­ет­ся, об­ни­мет ме­ня за пле­чи и ска­жет: «Ну, ты пря­мо Пи­кас­со у нас, ока­зы­ва­ет­ся!».

Во­об­ще, я со­мне­ва­юсь, что он в кур­се про Пи­кас­со…

Но да­же если не в кур­се, че­ло­век, ко­то­рый всю жизнь про­вел сре­ди же­ле­зо­бе­тон­ных кон­струк­ций, ха­о­са и гря­зи, мо­жет оце­нить порт­рет в сти­ле Пи­кас­со.

Ин­те­рес­но, жен­щи­нам Пи­кас­со нра­ви­лись их порт­ре­ты или они при­тво­ря­лись? Прав­да, стро­и­тель­ниц сре­ди них, ка­жет­ся, не бы­ло. Но и не факт, что каж­дый стро­и­тель, уви­дев на хол­сте же­лез­ное вед­ро в снеж­ной шап­ке, пой­мет, что это его порт­рет. Впро­чем, прос­то не на­до ему об этом го­во­рить…

 


3


По­шла на ули­цу по­гу­лять с со­ба­кой. На са­мом де­ле, по­ку­рить. Пер­вую си­га­ре­ту, по­то­му что опять ве­сы упор­но по­ка­зы­ва­ют плюс пол­ки­ло, по срав­не­нию с прош­лы­ми вы­ход­ны­ми и это, не­смот­ря на то, что я ме­сяц прак­ти­чес­ки без хле­ба…

Вто­рую — по тра­ди­ции, по­то­му что па­па по­был со мной так не­дол­го, а вос­по­ми­на­ний оста­вил на всю жизнь.

Третью — как всег­да, по­то­му что хо­те­лось с кем-ни­будь по­го­во­рить, но моя со­ба­ка по­ни­ма­ет толь­ко не­сколь­ко слов…

 


4


Но­вый год мы со­би­ра­лись встре­чать до­ма. Я и они.

Ма­ма ска­за­ла: «Мы все при­го­то­вим. Мо­жешь ёл­ку ку­пить?»

Ах, ну, ко­неч­но, мо­гу! Это же счастье — по­ку­пать ёл­ку!

Толь­ко на­сто­я­щую, а не эту, ко­то­рая игол­ки не ро­ня­ет.

Мы по­шли с Каш­кой. Вер­нее, я встре­ти­ла его у ма­га­зи­на и уго­во­ри­ла пой­ти со мной.

Каш­ка — мой со­сед и од­нок­лас­сник. Сна­ча­ла я в не­го влю­би­лась, но он не был го­тов к серь­ез­ным от­но­ше­ни­ям, и мы ста­ли дру­жить. Нам, собст­вен­но, ни­че­го не оста­ва­лось де­лать.

Я бы на­ри­со­ва­ла порт­рет Каш­ки так: боль­шой сло­жен­ный зонт, из ко­то­ро­го тор­чит куст чер­то­по­ло­ха.

По­то­му что как-то раз на мой день рож­де­ния Каш­ка по­ехал на ве­ли­ке в по­ле за цве­та­ми. Ди­ко тро­га­тель­но, ко­неч­но. На­рвал там ро­ма­шек, ко­ло­коль­чи­ков и чер­то­по­лох. На об­рат­ном пу­ти на­чал­ся до­ждь. Каш­ка за­пас­ли­вый, у не­го вмес­то на­со­са всег­да зон­тик при­вя­зан. Бу­кет он по­ло­жил на ба­гаж­ник и, так, ру­ля од­ной ру­кой, дер­жа зонт в дру­гой, по­ехал. По до­ро­ге по­ло­ви­на цве­тов ис­чез­ла. Дру­гая по­ло­ви­на ста­ла со­вер­шен­но не­пре­зен­та­бель­ной. Вы­жил толь­ко чер­то­по­лох. И каш­ка… Каш­ку он оста­вил се­бе, и так и остал­ся Каш­кой с то­го дня. Мне по­да­рил чер­то­по­лох. Ска­зал, что чер­то­по­лох — его са­мый лю­би­мый цве­ток… Ну и все…

«До­ро­гой чер­то­по­лох, ты со­всем-со­всем не­плох, толь­ко мне уже два го­да боль­ше нра­вит­ся го­рох,«- так го­во­рил па­па. Не знаю, о ком. Но всег­да ка­за­лось, что обо мне. «Чер­тов­ски ми­ла» и «чер­то­по­лох», ну, ко­неч­но, обо мне, о ком же еще.

 


5


Каш­ка был уже с пол­ным па­ке­том, и ска­зал, что нет, ни­как он не мо­жет со мной за ёл­кой, по­то­му что ма­ма ждет го­ро­шек и яй­ца. Две ми­ну­ты он му­чи­тель­но тер­зал­ся и на­ко­нец ска­зал: «Ну, или лад­но, мо­гу на пол­ча­си­ка!» И мы по­шли.

Ёлоч­ный ба­зар был у «дру­го­го» ма­га­зи­на. По­че­му-то этот «дру­гой» всег­да был ди­ко во­ню­чим. С дет­ст­ва пом­ню там веч­ный не­стер­пи­мый за­пах тух­лой ры­бы. Са­мой ры­бы не бы­ло, но во­ня­ло. Стран­но. По­том там бы­ла ка­кая-то де­прес­сив­ная «Пя­те­роч­ка». Сей­час ма­ни­а­каль­но-аг­рес­сив­ный «Дик­си». Но что ин­те­рес­но, в ав­гус­те око­ло не­го всег­да от­лич­ные ар­бу­зы, а в де­каб­ре — ёлоч­ный ба­зар.

— Спе­ци­аль­но до­тя­ну­ла до 31 де­каб­ря! Ду­ма­ла, ёл­ки бу­дут по­де­шев­ле, — за­чем-то по­шу­ти­ла я. Со­вер­шен­но не хо­те­лось, но так по­ве­лось, что Каш­ку на­до бы­ло все вре­мя «ост­рить».

— Так зав­тра еще де­шев­ле бу­дут! Если с ут­ра по­дой­ти., — под­хва­тил шут­ку Каш­ка в сво­ем обыч­ном ме­лан­хо­ли­чес­ком ду­хе.

И тут же по­лу­чил:

— Да, собст­вен­но за­чем мне ёл­ка, я еще твой чер­то­по­лох не вы­ки­ну­ла!

Шут­ка моя как-то не рас­пус­ти­лась, Каш­ка был ка­кой-то ус­та­лый…

— И прав­да, за­чем те­бе ёл­ка, если ты са­ма как чер­то­по­лох, — от­ве­тил он поч­ти лас­ко­во.

Но ме­ня пря­мо под­бро­си­ло.

— А, по­нят­но. Я — чер­то­по­лох! От­лич­но. Ну, так от­ле­пи ме­ня! Да­вай! Ма­ма ждет! Ма­ма не ждет, вер­нее. Да­вай, дви­гай до­мой… Не­си яй­ца! Че­го сам при­ле­пил­ся?

— Мо­жет, мне то­же ёл­ка нуж­на! — крик­нул Каш­ка, но по­слуш­но по­вер­нул­ся, что­бы ухо­дить.

— Так ты зав­тра за ней со­би­рал­ся, чтоб по­де­шев­ле бы­ло! — не сда­ва­лась я.

Тут из ёлоч­но­го за­гон­чи­ка вы­шла де­вуш­ка. На­ри­со­ван­ные ро­зо­вые щёки, не­твер­дая по­ход­ка и по­мя­тый кос­тюм Сне­гур­ки, в ру­ках шам­пан­ское. Жи­вой порт­рет. На­до не за­быть…

— Ты за ёл­кой? — спро­си­ла она.

— Ну, да…

— Так бе­ри же ско­рее! Мы их так от­да­ем! То есть да­рим!

— Как это «да­рим», — усом­ни­лась я.

— Ну, так! Мы уже уез­жа­ем! В Ря­зань! Сей­час ма­ши­на при­дет.

Она так хо­ро­шо это ска­за­ла, что мне без­ум­но за­хо­те­лось в Ря­зань.

Еле сдер­жа­лась, что­бы не спро­сить, есть ли в ма­ши­не мес­то сво­бод­ное…

— А мо­ло­дой че­ло­век-то ку­да убе­жал? — спро­си­ла она, — Мо­ло­дой че­ло­век! Иди­те сю­да!

По­ну­ро уда­ляв­ший­ся Каш­ка обер­нул­ся, и она мах­ну­ла ему шам­пан­ским.

Каш­ка за­ин­те­ре­со­ван­но раз­вер­нул­ся и при­бли­зил­ся.

— По­чем у вас ёл­ки? — спро­сил он.

— Мы ёл­ки да­рим! Да-рим! Раз­би­рай­те ско­рее! — ска­за­ла де­вуш­ка и вер­ну­лась в за­гон­чик для ёлок, от­ку­да до­но­сил­ся смех и ве­се­лый крик.

— Как это да­рят? — уди­вил­ся Каш­ка.

— Ну, так! Ма­ши­на сей­час при­едет, и все… Ко­нец тор­гов­ле! По­шли за ёл­кой, — ска­за­ла я так уве­рен­но, буд­то са­ма да­ри­ла ёл­ки.

Каш­ка тре­вож­но огля­нул­ся по сто­ро­нам, ви­ди­мо, ожи­дая, что сей­час на не­го вы­ско­чат раз­об­ла­чи­те­ли бан­ды да­ри­те­лей елок. Или, на­обо­рот, гра­би­те­ли, под­жи­да­ю­щие по­ку­па­те­лей с пол­ны­ми кар­ма­на­ми де­нег. Но, ни­ко­го не бы­ло кро­ме оза­бо­чен­ных про­хо­жих.

— Что-то стран­ное, — ска­зал Каш­ка.

— Ну, что стран­но­го?

— Ка­кая -то раз­вод­ка…

— Ну, ка­кая раз­вод­ка?! 31 де­каб­ря, 6 ча­сов ве­че­ра! Что ты, как пен­тюх?

Не знаю, от­ку­да взя­лось у ме­ня сей­час сло­во пен­тюх, но как еще на­звать че­ло­ве­ка в ду­рац­кой шап­ке, в курт­ке, яв­но, куп­лен­ной на вы­рост лет де­сять на­зад, к то­му же не ве­ря­ще­го, что кто-то мо­жет по­да­рить ему ёл­ку.

— Кто-кто?- не­до­по­нял Каш­ка, — Пэ… кто?

— Пен­тюх, на­ту­раль­ный, в собст­вен­ном со­ку!

— А-а, по­нят­но! Ну, ок! Да­вай тог­да са­ма со сво­ей ёл­кой…

Каш­ка сно­ва по­вер­нул­ся и дви­нул­ся к до­му…

— Вот пен­тюх и есть! — крик­ну­ла я ему вслед.

Ни­как что-то не по­лу­ча­лось с ёл­кой. Я разо­зли­лась и ре­ши­тель­но во­шла в ёлоч­ный за­гон­чик.

Ёл­ки раз­ных раз­ме­ров и мас­тей тол­пи­лись в уг­лу, как ис­пу­ган­ные зве­ри. Я ста­ла вы­смат­ри­вать се­бе под­хо­дя­щую. За­пах све­жей хвои ме­ня пле­нил бук­валь­но, как сыр­ный дух. Мне за­хо­те­лось тут же вер­нуть Каш­ку, что­бы мы с ним до­та­щи­ли до до­ма как мож­но боль­ше ёлок. Они же все по­гиб­нут за­зря. А так од­ну мож­но бы­ло бы по­ста­вить у подъ­ез­да, вто­рую в подъ­ез­де, третью на на­шем эта­же, чет­вер­тую в ком­на­ту ма­мы, пя­тую в мою. У Каш­ки во­об­ще це­лых три ком­на­ты! Мож­но еще три ёл­ки взять. Ина­че их це­леб­ный хвой­ный дух рас­се­ет­ся и уй­дет в плот­ные слои мос­ков­ской ат­мо­сфе­ры.

Я вы­ско­чи­ла из за­гон­чи­ка.

— Эй, ты, лю­би­тель оливье! — оклик­ну­ла я Каш­ку.

Он сра­зу обер­нул­ся…

 


6


Три ра­за мы бе­га­ли за ёл­ка­ми. Три ра­за ис­тош­но ру­га­лись. Три ра­за Каш­ка бро­сал ёл­ки по­сре­ди до­ро­ги и ухо­дил. И всег­да воз­вра­щал­ся. Я «ост­рю» его не­щад­но. По­че­му, са­ма не знаю.

Ког­да при­хо­жу до­мой, ма­ма смот­рит на ме­ня и го­во­рит: «Ну, что, съела сво­е­го бо­го­мо­ла? Опять?» Это она на­ме­ка­ет, что мы гу­ля­ли с Каш­кой и опять три ра­за по­ссо­ри­лись. Но сам­ка съеда­ет сво­е­го пос­ле спа­ри­ва­ния, а мы прос­то друзья. Так что она на­прас­но… И как она сра­зу ви­дит, что я бы­ла с Каш­кой? Это же не единст­вен­ный мой зна­ко­мый па­рень.

 


7


Я при­та­щи­ла до­мой две ёл­ки. Они ни­че­го не за­ме­ти­ли сна­ча­ла. На кух­не пых­те­ли каст­рюли и кло­ко­та­ли ско­во­ро­ды.

Я вы­бро­си­ла из сво­е­го лю­би­мо­го вед­ра крафт и чер­то­по­лох и по­ста­ви­ла с не­го ёл­ку. Она ока­за­лась уди­ви­тель­но по­слуш­ной. Не па­да­ла и не кре­ни­лась. Я да­же ни­че­го на нее ве­шать не ста­ла. Кро­ме фо­на­ри­ков.

Вто­рую ёл­ку я быст­ро про­та­щи­ла в их ком­на­ту. Пусть бу­дет сюр­п­риз. И у ме­ня не бы­ло по­дар­ка… Порт­рет ма­ми­но­го муж­чи­ны еще не был го­тов…

Я слы­ша­ла, как ма­ма по­шла в свою ком­на­ту, на­вер­ное, пе­ре­оде­вать­ся. Вклю­чи­ла свет и вскрик­ну­ла…

— Ой!

Я пы­та­лась уло­вить в ее го­ло­се ка­кую-то но­ту ра­дос­ти, ка­кой-то до-ма­жор. Но не рас­слы­ша­ла. Ма­ма не­ко­то­рые ве­щи не сра­зу по­ни­ма­ет. Вот про ёл­ку не сра­зу.

— За­чем ты ее сю­да по­ста­ви­ла? За­чем та­кая боль­шая?! А по­мень­ше не бы­ло? За­чем ты ее сю­да при­та­щи­ла? Я ду­ма­ла — на кух­ню! По­ставь к се­бе!

Да­же ми­нор­ная нот­ка виз­гли­вой брез­гли­вос­ти бы­ла в ее го­ло­се, буд­то я кош­ку ка­кую-то бло­хас­тую с ули­цы при­та­щи­ла, а не ёл­ку.

— Мам, у ме­ня то­же есть ёл­ка! — ска­за­ла я, ког­да воз­ник­ла па­у­за.

Ма­ма, если вол­ну­ет­ся на­чи­на­ет мно­го-мно­го го­во­рить, да­же не­мно­го за­икать­ся, блед­не­ет, лоб блес­тит, нос блес­тит, ру­ка­ми взма­хи­ва­ет. Хо­чет­ся на­ки­нуть на нее пла­ток, как на ис­пу­ган­ную птич­ку…

Ма­мин муж­чи­на ото­рвал­ся от свя­щен­но­дейст­вия над по­лы­ха­ю­щей ско­во­ро­дой, при­шел на крик. Я тай­но на­де­я­лась, что он оце­нит. Но он смот­рел на ма­му. Она, меж­ду тем, уже на­де­ва­ла ка­кое-то све­жень­кое платье.

Он ни­че­го не ска­зал. Не знал, как ре­а­ги­ро­вать. Был не го­тов. Это же не то, что па­нель с со­сед­ней строй­ки к те­бе при­вез­ли.

Сюр­п­риз, яв­но, удал­ся, но со­всем не так, как я хо­те­ла.

Ма­ма за­гля­ну­ла ко мне в ком­на­ту, уви­де­ла еще ел­ку и опять за­го­во­ри­ла час­то, мно­го, прос­то не мог­ла оста­но­вить­ся:

— Ты что, две ёл­ки при­та­щи­ла? Од­ной, что ли, ма­ло? А как ты до­та­щи­ла? Они же здо­ро­ву­щие! Нет, глав­ное, за­чем? И по­чем? То­же во­прос, они, не­бось, сто­ят, как кры­ло от… Лад­но, при­та­щи­ла и при­та­щи­ла, по­том об­рат­но та­щить при­дет­ся, игол­ки еще со­би­рать до сле­ду­ю­ще­го но­во­го го­да…

Я да­же не мог­ла ска­зать, что ел­ки нам по­да­ри­ли…

Ма­мин муж­чи­на сто­ял, не по­ни­мая, к че­му при­ло­жить свои веч­но го­то­вые на все ру­ки, по­хо­жие сей­час на двух ог­ром­ных клеш­ня­стых кра­бов. Он сверк­нул сталь­ным глаз­ком, и я по­ду­ма­ла, на­сколь­ко же свет, ис­хо­дя­щий от на­пол­нен­но­го солн­цем вед­ра мяг­че…

Они опять уда­ли­лись в кух­ню, где уже был на­крыт стол. Но­во­год­ние яст­ва бы­ли укра­ше­ны по об­раз­цу ба­буш­ки­ной со­вет­ской ку­ли­нар­ной кни­ги: се­лед­ке под шу­бу бы­ла из­де­ва­тель­ски под­су­ну­та го­ло­ва, яй­ца — на­би­ты дру­ги­ми яй­ца­ми — рыбь­и­ми, то есть ик­рой, шпро­тин­ка к шпро­тин­ке, как пат­ро­ны блес­те­ли в све­те но­во­год­них све­чей. Как это во­об­ще мож­но есть — не по­ни­маю. И еще ку­ри­ца в до­вер­ше­ние все­го, рас­тер­зан­ная, рас­пя­лен­ная, из­жа­рен­ная. И оливь­е­шеч­ка, укра­шен­ная ёлоч­кой из ук­роп­ных сте­бель­ков…

— Ну, что те­бе по­ло­жить? — спра­ши­ва­ет ма­ма, уже на­кла­ды­вая мне все­го по­не­множ­ку…

— Я бу­ду ко­фе., — го­во­рю я, но го­во­рю это про се­бя, не хо­чу оби­деть ма­му на­пос­ле­док это­го го­да. Не хо­чу сей­час, что­бы ее муж­чи­на опять кольнул ме­ня сталь­ным глаз­ком. И за­чем я им тут, сей­час. Вот съем для ви­ду лож­ку оливье и пой­ду на лест­ни­цу, мы там то­же ёл­ку по­ста­ви­ли, с Каш­кой…

— Я во­об­ще со­би­ра­лась пой­ти к сво­им из ху­дож­ки, — го­во­рю я ти­хо, на­де­ясь, что ме­ня не услы­шат, но ма­ма слы­шит и вдруг опять ме­ня­ет­ся в ли­це, ста­но­вит­ся блед­ной, яр­кие цве­ты на ее платье, вдруг рас­цве­та­ют на три то­на яр­че и ка­жет­ся, что ма­ма го­во­рит со мной из клум­бы.

— То есть как? Мы все­го на­го­то­ви­ли, ду­ма­ли, ты с на­ми, ку­да ты пой­дешь на ночь гля­дя?

Я не узнаю го­лос ма­мы, я уже по­лго­да не узнаю ма­ми­но­го го­ло­са, с тех пор как ее муж­чи­на здесь, что-то с ней слу­чи­лось, она пе­ре­ста­ла быть прос­то мо­ей ма­мой, она ста­ла прос­то с этим муж­чи­ной. Но они с ней как краб и птич­ка. Она ма­лень­кая, неж­ная, а он се­год­ня уже да­же не коч­ка под сне­гом, а крас­ный краб, и он сей­час что-то сде­ла­ет, то ли клеш­ней клац­нет, то ли…

— Нет-нет, по­си­ди с на­ми, — го­во­рит ма­ма, умо­ля­ет поч­ти ма­ма, и я си­жу, по­то­му что чувст­вую, что она не хо­чет оста­вать­ся со сво­им муж­чи­ной од­на, без ме­ня.

По­том мы про­во­ди­ли ста­рый год. По­том про­во­ди­ли но­вый… Ведь но­вым он был толь­ко не­сколь­ко ми­нут, по­ка вскры­ва­ли шам­пан­ское и до­ли­ва­ли пос­ле от­стоя пе­ны… Ма­ма что-то го­во­ри­ла, как про­шел ста­рый год. Ка­ким он был не­про­с­тым, и как она на­де­ет­ся, что в но­вом го­ду бу­дет все по­лег­че, и с ра­бо­той то­же… Хо­тя уже мно­го­го до­би­лись, но все-та­ки…

Я слу­шаю ма­му и опять не узнаю ее го­ло­са, по­че­му-то он по­хож на го­лос дик­то­ра с Пер­во­го ка­на­ла. Или это, прав­да, дик­тор Пер­во­го ка­на­ла поздрав­ля­ет нас всех, а не ма­ма. И тут бьет 12.

Ров­но в 12 и две се­кун­ды у па­пы всег­да зво­нил те­ле­фон, и он бе­гом бе­жал в дру­гую ком­на­ту. Ма­ма смот­ре­ла ему вслед, вы­пи­ва­ла зал­пом бо­кал шам­пан­ско­го и на­ли­ва­ла вто­рой… Так пов­то­ря­лось из го­да в год, сколь­ко я се­бя пом­ню. Но­вый год как-то на гла­зах ста­рел… Па­па воз­вра­щал­ся ве­се­лить нас сво­и­ми рас­ска­за­ми. Ма­ма си­де­ла на­ряд­ная и ти­хая. По­том па­па на по­лу­сло­ве за­мол­кал и го­во­рил, что ди­ко ус­тал и хо­чет спать. И ухо­дил в спаль­ню. А мы не­множ­ко си­де­ли мол­ча вдво­ем и шли к Та­не и Каш­ке, они жи­вут эта­жом ни­же. И ког­да мы при­хо­ди­ли к ним, сра­зу ста­но­ви­лось так ве­се­ло! Там си­де­ли за сто­лом Та­ни­ны по­друж­ки и хо­хо­та­ли. Они бы­ли по­хо­жи на по­дру­жек из «Иро­нии судь­бы», мы с ма­мой пе­ре­гля­ды­ва­лись и на­чи­на­ли хо­хо­тать вмес­те с ни­ми. И ни­че­го не нуж­но бы­ло, что­бы хо­хо­тать, прос­то «шпро­ты хо­зяй­ке осо­бен­но уда­лись», «на шу­бу се­лед­ки по­жа­ле­ли» и «шам­пан­ское нын­че не то по­шло — од­на пе­на», и мы хо­хо­та­ли, по­то­му что с кем-то хо­хо­тать очень лег­ко, а с кем-то со­вер­шен­но не­воз­мож­но. Каш­ка то­же сме­ял­ся, по­том под­ми­ги­вал, и мы вы­хо­ди­ли. По­друж­ки мно­го­зна­чи­тель­но смот­ре­ли нам вслед… и со­вер­шен­но на­прас­но…

Се­год­ня ни­кто ни­ку­да не вы­бе­гал. Мы си­де­ли за сто­лом, и ма­ма изо всех сил хо­те­ла, что­бы все бы­ло по-че­ло­ве­чес­ки. Ма­ма бы­ла еще кра­си­вее, чем обыч­но. Муж­чи­на ее си­дел на­пря­жен­ный. Мо­жет, у них на строй­ке что-то слу­чи­лось?

Я поч­ти съела оливье и ста­ла ждать мо­мен­та, ког­да мож­но бу­дет вы­скольз­нуть за дверь и спус­тить­ся к Каш­ке. Я жда­ла, мо­жет, они спать пой­дут. Но они си­де­ли, как-буд­то жда­ли че­го-то, что ни­как не на­чи­на­лось. Те­ле­ви­зор не по­мо­гал раз­ве­се­лить­ся, и на­до бы­ло сроч­но что-то при­ду­мать, что­бы ма­мин муж­чи­на рас­та­ял и что-то ска­зал. Но он си­дел и все боль­ше по­хо­дил на сне­го­ви­ка.

Тог­да я ста­ла рас­ска­зы­вать, как смеш­но мы по­ку­па­ли ёл­ку, про Сне­гур­ку, ко­то­рая нам по­да­ри­ла це­лых пять ёлок, как мы та­щи­ли их с Каш­кой, как это бы­ло смеш­но, как он оби­дел­ся на сло­во пен­тюх, вы, кста­ти, зна­е­те что это за сло­во та­кое? И что это же прос­то чу­до, идешь по­ку­пать ёл­ку, а ее те­бе да­рят…

— Вот вам, вам да­ри­ли ког­да-ни­будь ёл­ку? — спра­ши­ваю я ма­ми­но­го муж­чи­ну.

Он смот­рит на ме­ня рас­те­рян­но, как уче­ник, ког­да ему по­па­да­ет­ся во­прос, ко­то­ро­го не бы­ло в би­ле­тах.

— Не бой­тесь, — го­во­рю я, — ска­жи­те что-ни­будь, лю­бое сло­во, да или нет! Но ска­жи­те мне, мне! Ну, что я ду­роч­ка, что ху­дож­ник — это не про­фес­сия, ну, что-ни­будь из ре­пер­ту­а­ра на­шей ба­буш­ки. Что я на ма­му со­всем не по­хо­жа, но все рав­но… Или спро­си­те, за­чем я вед­ро се­бе ку­пи­ла, вас же это очень уди­ви­ло, по­че­му же вы ни­че­го не ска­за­ли?

Ма­мин муж­чи­на вста­ет и ка­жет­ся ог­ром­ным на на­шей кух­не. Го­лу­бая ру­баш­ка ак­ку­рат­но за­прав­ле­на в хо­ро­шие се­рые брю­ки. Ма­ма по­ку­па­ла ему все это, по­это­му все это ему очень идет. Она во­ди­ла его к хо­ро­ше­му па­рик­ма­хе­ру и снеж­ная коч­ка на его го­ло­ве пре­вра­ти­лась в ак­ку­рат­ный боб­рик. Он глад­ко вы­брит и хо­ро­шо пах­нет. И вдруг мне ста­ло так жаль его. Он та­кой боль­шой и силь­ный, да­же кра­си­вый, и я ни­ког­да, ни­ког­да не смо­гу его по­лю­бить! Как бы я ни хо­те­ла… И мой порт­рет в ви­де та­ю­щей снеж­ной коч­ки на вед­ре не по­мо­жет, он ни­ког­да не пой­мет… Что бы он ни сде­лал, я все рав­но ни­ког­да его не по­люб­лю. И ма­ма., ма­ма то­же… не по­лю­бит…

И я сры­ва­юсь с ме­с­та, од­ним дви­же­ни­ем вцеп­ля­юсь в не­го ру­ка­ми, об­ни­маю его и пла­чу, пла­чу как в дет­ст­ве, ког­да ты си­дишь у ба­буш­ки, ждешь, ждешь па­пу, а он все не идет и не идет…


17.04.2020

Баннер Литературно.jpg
Литбюро Натальи Рубановой_илл..jpg

ЛИТЕРАТУРНОЕ БЮРО НАТАЛЬИ РУБАНОВОЙ

 

  • Прозаики

  • Сценаристы

  • Поэты

  • Драматурги

  • Критики

  • Журналисты

 

Консультации
по литературному
письму

 

Помощь в издании книг

 

Литагентское
сопровождение
авторских проектов

покровский собор.jpg
серия ЛБ НР Дольке Вита_Монтажная област
антология лого 300.jpg

 Для рукописей и предложений: vtornik2020@rambler.ru