Роман Надежды Владимировны Жандр «Часослов», выпущенный издательством «Стеклограф» в 2025 году, на деле не совсем стандартный и классический роман. Это скорее философское погружение в самого человека на фоне послевоенной эпохи за несколько лет до «оттепели».
Надежда Владимировна — писатель необычный с особым, даже можно сказать эзотерическим, складом ума. Её роман «Вера», выпущенный в 2021 году, пропитан магическим реализмом, где переплетаются личные и общно‑родовые истории, прошлое и настоящее, а быт соприкасается с мистическими элементами. Проза писательницы при этом всегда сохраняет поэтичность и мелодичность языка, ведь для неё важны образность с ритмикой. Порой фантастические вещи подаются в её творчестве довольно буднично, что усиливает эффект воздействия на читателя. «Часослов» тоже не исключение.
Этот роман — плотная, медитативная проза. В нём сюжет уступает лидерство потоку сознания, символизму и многослойным отсылкам. Грань, на которой удерживает баланс, — стык исторического романа, философской прозы и мистификации. Послевоенный Ленинград, место действия, становится интеллектуально‑этическим исследованием нашей, человеческой, природы, и время тут нетипично, ведь каждый прожитый час превращается в акт выбора. 1950 год — эпоха, когда внешнее давление на личность было предельно высоким, однако автор смещает фокус с политических перипетий на внутреннюю драму персонажа. Что это даёт по итогу? Скорее всего, попытку разговора с читателем вне времени, и вопросы, которые Надежда Викторовна ставит в романе, звучат в момент такой коммуникации сегодня достаточно остро.
Название произведения, такое необычное, отсылает нас к «Великолепному часослову герцога Беррийского», средневековому манускрипту о соотношении часов и молитв, где фиксировался ритм жизни. Играя сразу на нескольких уровнях, автор создаёт такую композицию, когда существование человека как бы разделяется на часы, каждый из которых превращается в отправную точку: «Видения из детства, рисунки „Часослова” возникают яркими пятнами, разворачиваются передо мной… панорамами! Да! И мне хочется там остаться. Только время ушло. Допотопная идиллия. А как затягивает!».
С другой стороны, часослов здесь — способ осмысления времени не в физических категориях, а в этическом срезе: «… всё уже было запечатлено в «Часослове», описано в книгах? И море шептало: «Прошлое есть будущее». Мелькнула мысль о перевёрнутом мире людей: они знают, куда идут?». Всё это работает как структурно‑семантический ключ. Вспомните средневековые манускрипты. Там каждый час и месяц — это отдельная картина. Так и здесь, в произведении, Надежда Владимировна собирает разные эпохи и состояния в единую мозаику: «Часо‑слов. Название‑то какое… Вроде, молитвенник, календарь, напутствие к праведной жизни. А на деле значительно больше. Ведь там только одно слово, один маленький фрагмент изображения, завитушку какую‑нибудь можно рассматривать часами! Глубина!..».
Отдельного упоминания заслуживает эпиграф к роману, позаимствованный у Аврелия Августина: «Великая бездна сам человек, волосы его легче счесть, чем его чувства и движения сердца». Он задаёт главный ракурс повествования, ведь, как уже сказали выше, эта проза не о внешних событиях, линейном времени, а о внутреннем устройстве героя со всеми его страхами, надеждами, стыде и гордости. Вслед за Аврелием Августином Надежда Владимировна погружается в эту бездну, показывая, как в условиях несвободы человек пытается сохранить достоинство: «Барсов ощутил приближение своих призраков — рыцарей из часослова, и вот, послышался топот копыт… ан нет: кто‑то тихо, настойчиво стучал в дверь: „Вас к телефону вызывают”…»
Что даёт такой взгляд? Августиновский ракурс преподносит автору возможность избежать деления системы персонажей на хороших и плохих. Даже те из них, кто действует в рамках системы послевоенного времени, показаны людьми, погрязшими в собственных страхах и представлении о долге. Это очень важный художественный ход, который усложняет мораль и заставляет читателя не приговаривать действующих лиц, а вглядываться в них.
Помимо прочего, в романе чувствуется влияние Томаса Манна, немецкого писателя ХХ века. Оно проявляется в глубине психологического анализа и в «пограничных» состояниях. У Т. Манна часто в центре внимания находится внутренний разлад героя, его мучительные размышления, столкновение духа и плоти, жизни и смерти. В «Часослове» тоже сделан акцент на сложной, противоречивой душевной жизни персонажа. Автор пристально всматривается в неоднозначность мотивов, в те моменты, когда человек оказывается на грани между рациональным и иррациональным, прошлым и настоящим: «На месте пещеры появился портал из „Часослова”, ведущий в храм к алтарю. У ступеней две фигуры, женская и мужская. Ими оказались Зинаида Степановна и демон‑Мустафа. И прекрасная Лилит медленно поднималась в святая святых. Вот она приблизилась к Ангелу Смерти и, проходя сквозь него, издала дикий вопль, подобный крику хищной птицы…».
Интеллектуальная сложность и диалог с культурой, как вы видели по цитате выше, тоже присутствует. Т. Манн известен тем, что насыщал тексты культурными, философскими, историческими аллюзиями, создавал многослойное повествование, и Н. Жандр в «Часослове» идёт похожим путём. В ткань романа вплетены отсылки к разным эпохам, мистическим и историческим сюжетам. Это создаёт эффект «диалога» текста с широкой культурной традицией.
При этом важно помнить, что Надежда Владимировна не копирует Т. Манна. Ни в коем случае! Она берёт из его опыта то, что созвучно её собственным задачам, и накладывает на это свой уникальный материал. В итоге получается некий синтез, в котором манновская интеллектуальная глубина соединяется с особой, очень личной интонацией автора.
Вдумчивый и внимательный читатель в «Часослове» может найти много философского контекста, так как роман — это многослойная мозаика. Например, в нём можно услышать отголоски экзистенциального подхода Сёрена Кьеркегора с его фокусом на субъективном опыте и внутренних противоречиях, поисках смысла в пограничном состоянии неопределённости. Экзистенция здесь — это нахождение человека в процессе становления и размышлении о своём бытии: «Часослов — это же средство обуздания бога Хроноса! Именно там мы можем осознать наше существование в разных мирах единовременно!».
Звучит в «Часослове» также и Платон с неоплатонизмом в устройстве взаимосвязи земного и трансцендентного. Материальный мир — это не более, чем тень мира эйдосов, главной сути явлений или вещей, характеризующейся уникальностью и являющейся эталоном, неким прообразом. Разные пласты реальности, например, бытовое и мистическое, сосуществуют в тесном диалоге, где одно подсвечивает другое: «Генерал падал на пол вместе с креслом. А перед Барсовым разворачивалась картина из «Часослова»: дубовая листва шатром накрыла потолок столовой, вдали почудился донжон и башни Венсенского замка, раздался клич: «Аллали!», собаки стаей бросились на раненого вепря, и человек в синем возвестил звуками рожка об удачной травле». Мы, конечно, не забываем, что Августин, чьи слова служат эпиграфом к «Часослову», сам находился под сильным влиянием Платона.
Отголоски ницшеанства проявляются в мотивах поиска подлинного, в критике устоявшихся норм и в идее «переоценки ценностей». В тексте есть линии, где герои сталкиваются с необходимостью самостоятельно определять смыслы, а не следовать готовым шаблонам. Это перекликается с ницшеанским акцентом на индивидуальной воле и преодолении навязанных установок.
У Ф. Ницше сверхчеловек — это тот, кто преодолевает стадную мораль, создаёт собственные ценности и принимает жизнь во всей её сложности. В «Часослове» это резонирует в образах героев, которые сознательно идут против течения, отказываются от общепринятых норм и ищут собственный путь. Они не боятся быть неоднозначными, в них есть та самая ницшеанская тяга к самоопределению и преодолению себя: «Стоя на вершине Демерджи, он увидел мираж, картинку из «Часослова» — битву архангела Михаила с драконом: шпили аббатства Мон‑Сен‑Мишель и залитую кровью шею чудовища. «Зачем убивать дракона?» — эта мысль с детства тревожила Барсова».
В другой своей работе «Рождение трагедии» Ф. Ницше противопоставлял аполлоническое (упорядоченное) и дионисийское (хаотичное, эмоциональное) начала. В «Часослове» можно найти отголоски акцента на стихийности, сильных, порой разрушительных эмоциях, и на том, как хаос и страсть становятся источником подлинной жизни и творчества. Тут снова важно понимать, что автор трансформирует эти идеи, вписывая их в свою мифопоэтическую ткань, и теперь они звучат не как лозунги, а часть сложного внутреннего диалога романа.
Ещё одно интересное наблюдение вызывает связь романа «Часослов» с философской концепцией Анри Бергсона с его различением двух типов времени. В его понимании есть «научное время», то, что мы измеряем часами, линейно, и раскладываем на отрезки, и существует «длительность» — подлинное и живое время, которое переживается непосредственно и непрерывно. В романе часто показано, как время для героев течёт по‑разному. В моменты глубокого переживания, творчества или воспоминания, оно как будто растягивается, замедляясь. Это и есть бергсоновская длительность — внутренняя, субъективная протяжённость опыта: «Время — это море. Глубокая утолённость души, добровольное забвение». И далее: «Великие маги средневековья утверждают: время — иллюзия. Его нет. Его придумали…». Или здесь: «Не оттого ли небосвод ”Часослова” поделён на сектора, снабжён цифрами и символами, чтобы сделать время более вещественным в нашем, человеческом, восприятии? Сотри значки, и время обернётся нескончаемым ”сейчас”». И тогда он воскликнул: «”Часослов” — это же средство обуздания несуществующего времени! Или существующего… в нашем воображении».
Герои живут не в отрезках, а в непрерывном потоке, где прошлое, настоящее и будущее взаимопроникают. Он также подчёркивал, что его «длительность» особенно ярко раскрывается через память, когда прошлое продолжает жить в настоящем, образуя с ним единое целое. В «Часослове» это заметно в том, как персонажи постоянно обращаются к воспоминаниям, и прошлый опыт формирует их нынешние решения и ощущения. Другими словами, события не просто «были», а «существуют» в сознании героя, наслаиваясь друг на друга.
В романе можно проследить множество отсылок к литературным источникам. Например, прослеживается связь с традицией Гюстава Майринка и Бруно Шульца. Читателя окутывает атмосфера ирреальности, а также присутствуют гротескные и «сновидческие» эпизоды, где граница между явью и вымыслом размывается, как в тех же «Големе» или «Зелёном лике» Г. Майринка. Что касается поэтики Шульца, то она прослеживается в детальных, почти тактильных описаниях быта, в переплетении повседневного с мифологическим и в этой особой, тягучей атмосфере «застывшего» времени: «И вспомнилось ему видение на вершине Демерджи — чудо Георгия о Змие: «В ”Часослове” змееборец побивает дракона ударом в шею. И теперь драконово отродье — жёнушка — получила такой удар. У неё ангина… Да я провидец!.. Бить их, драконов, бить, бить! Освобождаться от них любой ценой! Или в болото затянут…»
Кафкианская интонация придаёт произведению ощущение абсурда, отчуждения, давления безликой системы или непонятной высшей логики, перед которой обычный человек становится уязвим. Это проявляется не в буквальных сюжетных ходах, а в том, как герой воспринимает мир. Для него он — некое пространство, где правила не очевидны, а логика событий ускользает: «Во всяком случае, Барсов пробудился в добром здравии, будто вчера ничего не случилось, и впервые в жизни, взглянув на «Часослов», признался себе: «Сегодня не видел ни рыцарей, скачущих неизвестно куда, ни дам в рогатых энненах. Хорошо!» — В последнее время миражи казались ему зловещими». Учитывая, что действие связано с послевоенной эпохой, этот мотив работает особенно остро, ведь реальность будто «сдвинута», и герой пытается в ней сориентироваться.
Чувствуется также традиция психологического напряжения и нравственного поиска, характерного для Ф. М. Достоевского, где герой постоянно находится в состоянии внутреннего спора, мучительных сомнений и размышлении о цене выбора. Это не прямое цитирование, а скорее наследование той глубины внутреннего конфликта, где вопрос «что со мной не так?» становится главным.
К сильным сторонам «Часослова» можно отнести, в целом, смысловую плотность, точность к деталям и философскую глубину. Роман поднимает важные этические вопросы и заставляет задуматься о природе свободы и ответственности, но это же может сыграть и не очень хорошую штуку, ведь плотность аллюзий и философских размышлений для неискушённого читателя может показаться чрезмерной. Темп повествования местами замедляется, и это может сбивать тех, кто ищет более динамичного сюжета. Тем не менее, именно эта «медленность» и позволяет автору глубже раскрыть внутренний мир героя.
«Часослов» Надежды Жандр — это роман о том, как человек сохраняет себя в условиях несвободы, как он измеряет свою жизнь не часами на циферблате, а поступками и решениями. Это интеллектуальная проза, которая требует от читателя внимания и готовности вглядываться в детали, но взамен предлагает глубокий и честный разговор о совести, свободе и ответственности.
