В разудалые 1990‑е, когда большинство СМИ не стыдилось собственной желтизны, в одной из газет мне попалась статейка с обвинениями Всеволода Иванова в отцеубийстве. На деле, конечно, то был несчастный случай и стрелял в отца не писатель, а его брат. Тема заслуживает отдельного разговора — и не ради жареных деталей, а чтобы хоть немного почувствовать дух эпохи. Тем более что даже сталинское прозвище Коба заимствовано из романа с провокативным названием «Отцеубийца».

      Конфликт отцов и детей… Вспомним окончание лермонтовского стихотворения «Дума»:

      И прах наш, с строгостью судьи и гражданина,

      Потомок оскорбит презрительным стихом,

      Насмешкой горькою обманутого сына

      Над промотавшимся отцом.

      В России к началу 1860‑х противоречия между прошлым и будущим в обществе становились непримиримыми, что блестяще раскрыл Тургенев в «Отцах и детях». Писатель явно оказался на стороне старшего поколения, но публицист и критик Дмитрий Писарев вынес из книги прямо противоположные выводы: «Базаров не оплошал, и смысл романа вышел такой: теперешние молодые люди увлекаются и впадают в крайности, но в самых увлечениях сказываются свежая сила и неподкупный ум; эта сила и этот ум дают себя знать в минуту тяжёлых испытаний; эта сила и этот ум без всяких посторонних пособий и влияний выведут молодых людей на прямую дорогу и поддержат их в жизни». Вот и эти замечательные русские литераторы оказались по разные стороны баррикад войны поколений…

      На Руси испокон веков говорили: «царь‑батюшка». В марте 1881-го дошло и до отцеубийства в расширенном понимании этого слова: бомбисты‑народовольцы убили Александра Второго — произошло сакральное событие, предопределившее, вероятно, конец монархии в России.

      Оставался ещё один старец — тот Отец, что где‑то на небесах обретался. Возможно, трагедия нашей страны на рубеже веков во многом объясняется тем, что в сердцах многих молодых людей Отец Небесный скончался как раз в тот переходных период. Даже в сердцах семинаристов, будущих служителей Божьей церкви. Так, ещё в 1893‑м псковский семинарист Владимир Гиацинтов бросился с ножом на обер‑прокурора Святейшего синода Константина Петровича Победоносцева. Покушение тогда не увенчалось успехом, но в дальнейшем участие в революциях учеников духовных заведений стало обычным делом.

      Даже будущий основатель ЧК Дзержинский во время учёбы в гимназии искренне веровал в Бога и чудесно преуспевал в Законе Божьем, мечтая стать семинаристом и католическим священником, но мать, пусть и с огромным трудом, всё‑таки отговорила его.

      Да что Дзержинский! Сталин и многие однокашники его по Тифлисской духовной семинарии впоследствии тоже стали видными революционерами. Писатель и историк Эдвард Радзинский так объяснял этот распространённый парадокс: «Семинаристам легко усваивать марксистские идеи: жертвенное служение нищим и угнетённым, презрение неправедному богатству, обещание царства справедливости с воцарением нового мессии — Всемирного пролетариата — всё это отчасти совпадало с тем, что было посеяно религиозным воспитанием. Отменялся только Бог».

      В те юные годы Иосиф Джугашвили взял псевдоним Коба в честь героя романа Александра Казбеги «Отцеубийца». «Всё правильно: он восстал против Отца, — писал Радзинский в книге “Сталин. Жизнь и смерть”. — И именно в это время он и убил в себе Отца».

      Восстал против Отца Небесного? Возможно. Но Коба из книги Казбеги отцеубийцей в буквальном смысле всё‑таки не был — злодеем оказался другой человек. А Коба в том произведении — грузинский Робин Гуд, восставший против окружающей несправедливости и порядков, заведённых Отцами. И… бесстрашно грабивший богатых — вот это как раз было точно! И, видимо, вполне в характере юного Сосо!

      Стремление подобных семинаристов и прочих низвергателей Отцов к светлому будущему под сенью пролетарской диктатуры почему‑то напомнило мне Крестовый поход детей 1212-го в изложении Марселя Швоба. И те, и другие искатели утопических идеалов погибли в череде последующих трагических событий, а первые — ещё и во взаимном уничтожении. Разница лишь в том, что сокрушители устоев образца 1917-го сумели втянуть в чёрную воронку на восемьдесят с лишним лет огромную страну и наш талантливый народ, имеющий многовековую историю научных, культурных и героических достижений.

      Вернёмся к Всеволоду Иванову. Насколько мне удалось разобраться, писатель всё же не убивал отца.

      «За годы войны возле Талицкой развелось много дикой птицы, — вспоминал Всеволод Вячеславович. — Я стрелял уток, мой брат Палладий ощипывал их, мать жарила, отец занимал меня разговорами…

      Однажды утром я отправился на охоту. Кем‑то напуганная дичь близко не подпускала, пришлось много ходить. От усталости, по‑видимому, забыв вынуть из ружья патрон, я, войдя в дом, поставил ружьё в углу классной комнаты, где отец, сидя ко мне спиной, давал урок французского языка гимназисту, сыну станичного атамана. Затем пошёл на крыльцо умыться.

      Мой брат Палладий, изнурённый частыми припадками малярии и потому не всё ясно соображавший, почему‑то решил, что щелчок курка испугает и моего отца и гимназиста. Шутя, он поднял ружьё — и выстрелил. Весь заряд попал моему отцу в шею. По странной случайности сидевший рядом гимназист не был ранен. Когда я прибежал со двора, отец был уже мёртв».

      Сын писателя Вячеслав Всеволодович говорит о Палладии более откровенно: «А дядя мой — он имел странное имя Палладий, — по‑видимому, был не вполне развитый, ну, умственно слабый. И официальная версия, что он застрелил своего отца случайно, разбирая ружьё…»

      Разбирая ружьё, решив пошутить, а то и какие‑то голоса нашептали Палладию выстрелить… Всё могло случиться. В рассказе 1921 года «Отец и мать» у Всеволода Иванова я нашёл пронзительные строки о том, что было дальше:

      «Позже брат сидел на корточках в кухне и чистил для поминок изюм. Когда я заходил в кухню, он предлагал:

      — Всеволод, надо изюму, вот крупнющий, а?..

      Утки, застреленные мною, тоже пошли на помин. Ели их чубастые казаки, грозили самосудом и, крестясь с матерками, отворачивались от прелого смешка Палладия».

      Такое вряд ли можно придумать. Это пережитое…

      После поминок гимназист дал показания, что писателя при выстреле в комнате не было, что стрелял Палладий, но станичники, вспомнив службу Всеволода Вячеславовича в Красной гвардии, поспешили объявить его отцеубийцей и заперли в станичном правлении.

      О своём побеге Иванов подробно говорит как в эссе «История моих книг», так и в рассказе «Камыши». А сын писателя Вячеслав Всеволодович добавляет интересную деталь, отсутствующую в редакции произведения 1974 года: «И замечательный отцовский рассказ “Камыши” про то, что над ним собираются устроить суд Линча, а он забрался в пруд и дышит через ствол… У камыша такой толстый ствол, можно находиться внутри воды и дышать через камыш. И вот его ищут по всему селу, им не приходит в голову, что отец прячется в воде. А ночью он бежал из села».

      В доступном мне тексте нет упоминаний о камышинке, через которую беглец дышал. Возможно, они были в ранних версиях произведения. Предполагаю, писатель сообщил об этом сыну, но сознательно не ввёл этот эпизод в рассказ. Так или иначе, но о своих переживаниях во время побега писатель рассказывал эмоциональнее и полнее, чем о гибели отца. Не это ли уже косвенное подтверждение, что стрелял не он? Иначе либо настойчиво старался бы себя обелить, либо завуалировано каялся. Ещё более важным доказательством невиновности писателя является сохранение в последующем близких отношений с матерью. И самое главное: Всеволод Вячеславович назвал своего сына Вячеславом в честь деда. Ни один виновный человек не захотел бы такого постоянного напоминания о своём преступлении!

      И всё‑таки довольно странно, что смерть отца не стала для писателя главной трагедией тех дней. В рассказе «Отец и мать» мы найдём ответ и на этот вопрос: «Семь лет не видал я отца и летом 1918 года увидал. Вышел он за школьную ограду встречать меня, загорелые губы улыбнулись над худым, костлявистым телом. Жалобно потрогал на мне штаны из мешка и заплакал… А у меня в мозгу не он, и нет радости. Помню последний день перед бегством из Омска: шли подводы с телами убитых по пыльным, душным улицам; я насчитал их семьдесят и ушёл».

      Возможно, Всеволод Иванов, покинув отчий дом в четырнадцать, постепенно утрачивал связь с родителями. Его отец оставался убеждённым монархистом правых взглядов, а писатель видел, как его товарищей сотнями убивали белые. Так бывает: после пережитых трагических событий даже близкие люди могут стать чужими. В какой‑то мере отец умер для Всеволода Вячеславовича ещё до своей настоящей смерти.

      Ситуации, когда отцы и дети стреляли друг в друга, даже в те жестокие годы случались, видимо, не часто. И, если авторы книг или фильмов заостряют наше внимание на подобных случаях, то это скорее поиск яркого образа, некого символа. Символ, конечно, верный и точный, поскольку катастрофический разрыв между поколениями действительно символизировал жестокое отцеубийство. Вероятно, в какой‑то степени оправданное логикой исторического процесса, но от этого не менее печальное.