***

Исписался, малец, вышел весь, как худые мехи,

Как бемольная си в исполненьи охрипшей волынки.

Значит, шиш тебе, брат, а не гимны у чёрной ольхи!

Не напьёшься молочным туманом из пойменной крынки!

Не родишь на‑гора запредельную летнюю трель,

Как заливистый дрозд под покровом низинного мрака.

На тебя зашипит за порогом ночная метель.

И скупая луна погрозит кулаком: «У, собака!»

Мне б сейчас, не таясь, отдышаться в осеннем лесу,

Окунаясь душой в желтоватую серость затишья,

Где с налётом тоски я на сжатых губах понесу

По привычной тропе долгожданную ношу двустишья:

«Дай мне, Господи, несколько слов.

И смиренную твёрдость шагов».

***

Евгению Разумову

Так и жил человек сорок лет, да плюс тридцать,

Да ещё ровно сколько напишет Господь.

«Ну и что то, что жил?.. Э‑ка важная птица!..

Что — иные у них, руки, ноги и плоть?..»

Да, пожалуй, что нет — как у всех, чин по чину.

Но мерцающей жилкой тянулась строка

От болящего сердца — к Отцу, в Духе, к Сыну,

В тот удел, где святые кроят облака.

И без устали мнут белоснежную вату,

Чтобы на зиму валенки деткам свалять,

Да особых бинтов молодому солдату…

(Уж об этом всегда чья‑то молится мать.)

«Только есть ли нам место в тех горних палатах?» —

Думал он всякий раз, поднимая глаза.

И, когда вспоминал о войне и ребятах,

Отчего‑то в глазах появлялась слеза.

Тихо скрипнет перо, уловив на излёте 

Осиянную мысль, и живая строка

Вновь положит начало извечной работе, 

Чтоб однажды вот так же кроить облака.

***

Великие Княжны Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия.

Беловежская пуща, осень 1913 год.

Берёзки. Четыре берёзки.

А роща вокруг так бела!

И нету ни тени, ни слёзки,

Ни дула в упор у чела.

Такая простая отрада —

Простор и вся жизнь впереди!

Но что же в дыхании хлада

Заходится сердце в груди?

Мандельштаму

В глазах дрожала тонкая слюда.

Слоился век — прозрачен и расколот.

И снег скрипел так внятно, что вода,

В худом ведре превозмогая холод,

Расслышала: в разломах бытия,

Под звон цепей и ржавый лязг засова,

Как служится немая лития,

Когда уже не вымолвить ни слова.

Когда кругом — лишь грузные шаги,

Телесный пар и запах телогрейки,

И посреди безжалостной пурги

Во двор босым выносят на скамейке.

И, обернув в сырую простыню,

Порою даже не снимая шапок,

Спешат вернуться к алчному огню,

Роняя мёрзлый хворост из охапок.

Но снег скрипел, и стыла полынья,

И плыл туман так белезно и густо,

Что данная судьбой епитимья

Преображалась в родственное чувство           

К простым вещам: к ведру, к сырой скамье,

К поленнице, к трубе, к ночному храпу,

И к страшной мысли — нет, не о зиме —

О том, как Бог проходит по этапу.

Сквозь каждую измученную грудь,

Сквозь копоть, соль, простуженные сени,

Когда нет сил ни встать, ни почерпнуть…

И человек сползает на колени.

И видит век, расколотый виной,       

Где всё кругом — мороз, снега, дорога —

Становится молитвой и водой,

Для тех, кто, умирая, ищет Бога.

***

Меня положат в деревянном срубе,

У изголовья затеплив свечу.

И то, что с шумом крепло в старом дубе,

Припав ко мне, уснёт плечом к плечу.

И этот сон, отвязанною лодкой,

Пойдёт сквозь свет, отбросив якоря,

Туда, где нас не поминают водкой

И не скорбят в тени монастыря.

Мне хорошо теперь смотреть в окошко

И мирно ждать, задумавшись впотьмах,

Что ночь — в золе печённая картошка, 

Скрип четверговой соли на зубах.

Что жизнь порой темна и непроглядна,

Но в этой тьме, не сразу, погодя,

Когда вся даль пуста и необъятна,

Вдруг чувствуешь улыбку не глядя.

И кажется тогда, что я — ребёнок,

Разбивший в доме глиняный горшок…

И, Боже мой, как бесконечно долог

Тот полый звук, ударивший в висок!

Я будто, вытирая капли пота,

Пытаюсь спрятать совесть в рукаве,

А мне в ответ: «Налить тебе компота?..»

И гладят, тихо так, по голове.

И всё тогда меняется в значеньях,

И эта ночь, и затаённый страх.

Ведь Тот, Кто скрыт в простых прикосновеньях,

Хранит меня в бревенчатых стенах.

Когда меня отмолят в этом срубе,

У изголовья затеплив свечу,

Я знаю: то, что с шумом крепло в дубе,

Разбудит вновь, погладив по плечу.

Точки в запятых

«Да у него там, братцы, точки в запятых,

Горбатый мерный слог и прочие этюды.

И что за выспренность? — Хоть выноси святых!

К чему нам эти вот словесные Бермуды?»

А я смотрю, как долгоносиком луны,

Ползущим под навес холодными лучами,

Вновь будет выпит горький хмель моей вины,

Со дна усталых глаз бессонными ночами.

За что Ты, Господи, так возлюбил мой взгляд?

Не я ль с ухмылкою в Претории Пилата,

Когда Тебя в лицо хулили все подряд,

Смотрел в упор глазами пьяного солдата?

Не я ли, Господи, орал в бреду: «Распни!»,

Забыв про день, когда взывал с толпой: «Осанна»,

Когда Твои, тропами стёртые, ступни

Уже кровили, как одна сплошная рана?

Или я был плечом, в полуденной пыли,

Когда сведённых вместе тем прямым приказом

С Твоим крестом нас на Голгофу повели,

И Ты смотрел в меня заплывшим кровью глазом?

Как вы сказали, братцы, — точки в запятых?

Нет, господа, то были гвозди, кровь и скобы.

На них и держится мой обнажённый стих,

Прикрытый складками прожжённой смертной робы.

Чужбина

Вереск гудит нам пчёлами.

Даль занялась костром.      

Вечер с глазами квёлыми

Мается за окном.

Тешится незабудкою,

Дразнится мотыльком.

Память взметнулась уткою.

В дрогнувшем горле — ком.

Не уходи до времени,

Рядом постой со мной.                   

Нет в жизни лучше бремени —

Знать, что я здесь — чужой.

День Святого Духа

Ясный и цветущий летний полдень,

Тёплый, как отцовская ладонь,

По которой нынче Дух Господень,

Тайнообразующий Огонь,

Пишет образа, сменив каноны,

Где черты Предвечного Лица

Будут вековечить не иконы,

А нерукотворные сердца.

Будет вековечить свет вечерний,

На воде зардевшийся багрец

И порезы на челе от терний,

Заплетённых в царственный венец.

А ещё — немая ширь простора,

Дождь в лесу и нежный детский смех,

Тишина под сводами собора,

Где врачуют боль и всякий грех.

И, дивясь явлённому размаху,

Скинув с сердца гнёт былых оков,

Чувствуя, как в душу, под рубаху,

Льётся перезвон колоколов,

Естество метнётся вдруг пичугой

Вслед за проходящим посолонь,

Чтоб в полях за крохотной лачугой

Целовать Отцовскую Ладонь!