Врывается, рассекая центральную пустоту вагона, столь решительно, будто торопится в офис, который и размещается тут, в электричке, следующей в Загорск.

      В Сергиев Посад, да, но советское далЁко подбрасывает другое название, хотя ему, сидящему у окна Саше, выходить в Радонеже, который не представляет совершенно.

      За ним — ворвавшимся словно на работу, медленно входит ничем не примечательная тётка с лицом каким‑то пыльным и строгим, а на следующей остановке покажется некто с печёно‑тёртым, матёрым лицом и попробует на другой станции убежать от контролёра, что ему удастся — вот идёт себе бандитской развалкой за гладким блеском стекла.

      Но названия станций объявляют так тихо: слоистый шелест едва удаётся разобрать, и Саша, не знающий пути, вечно закрученный вариантами внутренних вибраций, звонил Игорю, с которым и должны встретиться на Радонеже, тот ориентировал по времени, подсказав: «Да, и названия смотри…»

      Обратился к соседу, толстоватому, бритому мужичку с просвечивающей татарской бородкой, но тот отвечал… невнятнее голоса, шелестящего станциями, и когда время стало подходить, Саша, обеспокоенный, пересел на скамью к тётке — напротив, с тележкой на колёсиках, одна из тех обстоятельных тёток, что всегда знают ответы на бытовые вопросы.

      — Я вам скажу, — ответила равнодушно, — я выйду сама на остановку раньше.

      Ничего примечательного за окнами не видно.

      — Спасибо! — улыбнулся Саша.

      Мелькают леса, дачные массивы протекают, и за многими станциями — свалки: арматура, обломки чего‑то, нечто колесатое, будто разорванные сущности былого; точно жизнь переламывается в самом центре, громоздясь такими деталями, что лучше бы и не громоздилась.

      Бабки входят с цветами, свертками, кульками, корзинами, затянутыми сетчатой марлей или тряпицами; бабки, вросшие в огородные свои труды корнями, которых нет…

      Электричка подбегает к платформе, похожей на многочисленные такие, когда едешь в Калугу, а туда Саша ездил постоянно раньше: много родни, и мама оттуда, и жена, только мамы больше нет, и город, словно затканный трауром, стал совсем иным.

      Игорь появится чуть позже: едет из‑под Александрова, где живёт лето в домушке тёщи, а оно сгорает опять — лето; август висит на огненном волоске жары, переходящей в тепло, затем морщинящий чело дождём, а зонт забыл взять.

      Унылая платформа вообще: словно запечатанная, а не закрытая билетная касса, автоматы для талонов, мама с двумя одинаковыми девочками.

      Электричку ожидают обречённо.

      Вот накатывает — драконом из восточной сказки.

      Игорь окликнет весело: «Ну что, — спросит, протягивая руку — страшно было?»

      Это Сашина специфика — излишняя нервозность, когда накручивается всё на незримую бобину, и она раздавит сейчас, неподъёмная, внутренний состав, обычно именуемый душою.

      — Конечно! Еле на Маленковской прошёл, не мог понять, куда и каким концом билет совать…

      — Ну расплачусь сейчас!

      — А то!

      Ход между домами разной степени комфортности, дачный посёлок, в общем, отличный от советских вариантов, хотя и живут тут с советских времён.

      Края лесные наводят на вопросы о грибах: нравилось собирать в детстве, с калужской роднёй.

      — Набрал лисичек на жарёху, — Игорь ответит, — белых два червивых попалось.

      — Ну, сушь.

      — Да. Вообще посёлок академиков это. Чем больше академик, тем больше дом.

      — Вестимо — чем крупнее политик, тем крупнее у него и бюст. Ой, смотри: живая или игрушка?

      На довольно острой штакетине — рыжеет белочка, свесив сероватый хвост.

      — Живая, живая. Будешь снимать?

      — Не, не люблю…

      — Я сниму.

      — Да не — это игрушка. Из дерева вырезана.

      Но, ближе подойдя, видно становится: зверёк.

      Развернувшись, — спугнули! — белка бежит по штакетинам, изящно мелькают когтистые лапки.

      Игорь показывает Саше фото зверька.

      — Она орех ухватила, видишь?

      Орех толсто торчит из маленькой пасти.

      Вообще цель их — место, где находился дачный дом Юрия Казакова.

      Дачи нет давно, участок продан, в музее никто не заинтересован, но Игорь хотел поговорить с…

      — Церковь же участок выкупила. С отцом Алипием я говорил.

      — Ну зачем им такая табличка, слушай?

      — Да так. Поговорить для очистки совести.

      Дома вырастают в два‑три этажа, размах тут велик, колонны и балконы, всякие архитектурные финтифлюшки, игра фантазий и денежных возможностей, очевидное излишество трёхэтажных особняков.

      Несколько раз сворачивают не туда, потом — подъём, крутой довольно, дальше спуск.

      Деревянные мостки дрожат.

      Палевая крупная собака стоит на них; пожилая, краснолицая хозяйка сидит у источника.

      — Ух, хорошо! — Игорь умывается.

      Прозрачно сияя, течёт из трубочки вода.

      Разнокалиберные камни под ней видны с кристальной отчётливостью.

      Живой водяной холод Саша ощутит, когда будет пить, а бутылки, полуопустошённые, думают наполнить на обратном пути.

      …не представляя, как их завертит.

      Дорога, делая разные витки и предлагая различные строенья: — Маленький академик какой‑то! — шутит Игорь, показывая на соответствующий домик, — выводит к церковному пространству.

      Церковь компактна, пылают цветники, другие строения идут, и посреди участка квадратно темнеет фундамент.

      Машина у врат, и шофер, сидящий в ней: пожилой, бородат.

      — Закрыто, конечно, — говорит Игорь, подходя к воротам.

      — А вы что хотели? — раздаётся из недр машины.

      Неожиданно отвечает Игорь: «А вы простите, кто такой?»

      — Церковь закрыта. Только в пятницу служба будет.

      — Здесь, видите ли, был дом большого русского писателя Юрия Казакова. Хотели поговорить с настоятелем, нельзя ли разместить табличку?

      — Он не совсем здоров. Вы знакомы? Позвоните ему.

      Человек не выходит из машины, добавляя потом: «Я шофёр».

      Рыжеват. В возрасте. Лицо — простеца.

      — Я знаком. Но телефона нет.

      Шофёр, оказывающийся Виктором, всё же открывает ворота, проходят втроём.

      Цветники горят.

      Сочно пахнут флоксы.

      Саша вспоминает, как в детстве, срывая цветки, вытягивали из них лёгкую сладость.

      Игорь говорит с Виктором, на руке которого синеет наколка, тот, сказав, что ни от какого писателя ничего тут не осталось, всё же даёт телефон Алипия…

      Дверь в одно из строений распахнута, темнота глядит оттуда: не вылезет, привлечённая ароматами цветов.

      Церковь смотрится строго и пёстро одновременно.

      Виктор расскажет, как добраться до Сергиева Посада, и двинутся, переводя словесный маршрут в реальность…

      — Рукопожатие‑то у него свинцовое. Ударом — быка валить.

      — Из бандитов и есть, поди…

      — Посад весь поделен: попы и бандиты. Только часто это одно и тоже. Или очень похоже…

      Льются ленты асфальта, машины, изредка становящиеся персонажами несочинённых рассказов, проносятся.

      Потом едут на маршрутке, комфортной довольно (водила с воловьим загривком), Игорь вытягивает из памяти истории, связанные с работой в журналах, где она, работа эта, после раскардаша девяностых, больше напоминала тотальное, циничное зарабатывание, снося головы денежными возможностями.

      Хотеево длится долго, разными закрутами пути не слишком‑то поражая.

      — Как будто по Калуге едешь, — говорит Саша, вертя в пальцах пачку сигарет: хочется закурить, — вся провинция похожа.

      Лентами же издалека засияет пёстрый каменный сгусток — Лавра.

      Не пойдут.

      Ибо интересовал домик В. Розанова: запущенный совсем, но памятная дощечка висит — между окнами.

      Контрастно смотрится город: новые дома соседствуют со старыми, плечом к плечу; иные — первый этаж отделан, второй — весь в ржавчине времён; много отелей, и в окне одного сидит торжественный, как царь, кот.

      Абсолютно чёрный: отсюда не видно, как мерцают торчмя поставленные зрачки, вбирая мир.

      Игорь фотографирует.

      — А куда фото девать? — интересуется Саша, всегда ощущавший, как фотографии снимают с объекта незримую микроплёнку жизни.

      — Можно на Дзен что‑то отправить. Ещё на фото.ру у меня страничка есть…

      Странички жизни, перебираемые незримыми пальцами, как чётки.

      Напротив красиво отделанного отеля — мёртвая развалюха дома и забор, выгнутый на улицу — словно брюхо с выпущенными кишками.

      Наконец, купив бутылку итальянского красного, выходят к домику, где последние годы маялся философ.

      Или писатель?

      Жанр его смешан, не определить.

      — Слушай, а как бутылку открывать?

      — Ну что ты, думаешь, я не позаботился об этом?

      Домик.

      Флигель, грязно и уродливо вросший в землю, безжизненность, мерцающая в окнах.

      Ощущение безнадёжности и тяжести, маленький двор так захламлён, будто реестры хлама представляет.

      Они сядут на пакетах у пруда, Саша вытащит бутерброды, Игорь ловко откроет бутылку, достанет стаканчики, и польётся чудом итальянское вино — рубиновая живая влага; польётся, согревая и пьяня.

      О кино начнут, оба киноманы, о кино, что недавно пересматривал Саша: страшно до жути, но как великолепно исполнено; «Три шага в бреду» совершать не стоит, особенно учитывая лютую картёжную игру красавца и красавицы; а с «Широко закрытыми глазами» мир вообще не надо воспринимать, не говоря — рисковать попусту; затем кино и жизнь переплетутся волокнами, потом и литература подоспеет, с которой всё давно безнадёжно.

      Кому она нужна?

      Розанов не присоединится к ним.

      …дом был занят бомжами, сейчас пуст, вероятно; во дворе несёт нечистотами, кукла с оторванной головой засыпана очистками едовой чепухи, и Розанову не захочется сюда вернуться.

      Пруд, чьи берега застланы камышами, серовато блестит.

      А на обратном пути, на станции, накроет ливень: Игорю — раньше на электричку, Саше ещё маяться полчаса, ожидая своей…

      Одиноко становится.

      Мама дома не ждёт.

      Она очень давно не ждёт, больше четырёх лет, но привыкнуть к этому невозможно.

      А ливень хлещет штормовой, ярый, холодный; блестят, слепя, клочья слюды; вороха битого стекла валятся; люди, превращённые в пенные тени, мелькают, всё перевёрнуто, и Саша, думая, что день получился интересным, едва ли забудет под ливневый аккомпанемент, что жизнь не особенно удалась.