Всё очень сложно. Бывает всякое. Хорошее, плохое.

      Дней череда, поступков, мыслей улетает, как по осени с деревьев листья. Но что же остается в жизни быстротечной? Тепло от рук ее на твоей ладони…

      Здесь, вдалеке от городского шума, гомона людского, повседневной суеты, я был застигнут тишиной. Не той, что называют тишью. Но тишиной другой.

      Что для меня она? Она как песня, рожденная между небом и землёю, в глиссаде, бреющем полёте. Внутри неё возможно ощутить отдохновение сполна. Она полна реальных и незримых нитей, соединений музыки Вселенной с мелодией летящих облаков, белесых словно снег, с шепотом травы, журчанием ручья… Расправить руки‑крылья, без устали созерцать огонёк звезды в ночи, бег ветров над водной гладью, крышами домов, колодцев, полями зреющих хлебов, лугов, покосившихся плетней, подсолнухов, их лепестков слепящих, золотых…

      И в этой тишине была Она.

      По‑детски хрупкая, с тонкими руками, глазами карими с примесью зеленой бирюзы, и речью нежной, совсем негромкой, даже в пылу досады мимолетной на лице.

      И не было границ с небес одаривающего счастья для двух существ на этом свете, казалось, так будет долго, бесконечно.

      Дней мы не считали, была весна, конец апреля, а, может, май был позади?

      И вдруг разлад…

      Как будто камень кто‑то кинул в воду, и круги умчались к далеким берегам.

      Говорили, так бывает, когда влюбленные сближаются друг к другу и их сердца бьются в унисон.

      Но отчего случилось всё неладно?

      Что сделал я не так, что сделали мы оба? Разве мы тянули на удачу жребий? Кому больше повезет? Кто выиграет, и кто останется ни с чем?

      Зачем печали? Иль не ведал я того, что словом душу можно ранить? Оглянуться бы мне назад минутой раньше.

      Но всё свершилось.

      Она ушла.

      Наверное, не могла поступить иначе, и другого не было пути, как того, что жжёт лицо и тело всё, где боль неимоверная глазам, и пыль застилает горизонт…

      И снова наступила тишина, она была иная, с мелодией чужой, очень странной, с запахом хмурого дождя.

      Дожди на сердце лили без края и конца.

      Кто бы подсказал, как быть мне дальше?

      Куда звонить, не ведал я, и она молчала, на столе лежал мой телефон, как рыба, не издавал ни звука.

      Прошли три месяца, что вечности подобно.

      Однажды в выходные, от суетности уйдя, на старой даче поселился вновь, уединился я, здесь мы вдвоём познали тишину, но то почти неправда, и на сон скорей похоже. Здесь не радовали стройные березы, рябина красная по дорожке сада, да только у калитки в ящике почтовом я обнаружил весточку. Конверт. На нем, представить трудно, — штемпель ясный, адрес написан от руки, милый почерк, как это старомодно, почти забыто, нынче редкость просто.

      «Здравствуй! Как живешь? И у меня всё хорошо. Поступила на заочный, институт далёко от меня, поездом день с лишним ехать. Редко провожу досуг с друзьями. Забочусь больше о семье, о брате младшем, о матери, отце. Они не молоды уже.

      Время незаметно пролетает. Помнишь стихотворение Пушкина о том, что всё мгновенно, что всё пройдет, а что пройдет, то будет мило?..

      Я буду помнить встречу нашу, тишину, где мы с тобою пребывали, там было всё, и радость, и веселье, и боль утраты, бессвязные слова, томленье счастья, обещания, клятвы в верности, и снова счастье…

      Короткий миг мы жили без оглядки. Помнишь ли ты всё это? Наверное, помнишь, но забудешь скоро. Жизнь такая. Прощаю. И ты меня прости!»

      Я надеялся увидеть продолжение, но, увы, было пусто на обратной стороне бумаги. Всё кончилось, свеча угасла. И нет адреса обратного, куда писать ответ, только значился Урал, Пермский край и город Пермь.

      Потом она пришла ко мне во сне.

      Говорила что‑то тихо, глядя ласково в глаза мне, и исчезла.

      Я пребывал в тревоге и в тоске. Сорвался, отправился в дорогу. Поиски не дали ничего. Искал её напрасно, тщетно в граде том Перми и окрестных селах даже.

      Признаться, потерял я разум от любви тогда, лишь запомнил имя — Маша. И больше ничего. Этого, конечно, мало, чтоб человека отыскать в мире грешном нашем.

      Прошло пятнадцать лет, может, больше, иль около того.

      Забыл ли я о тишине, где были только двое, она и я? Конечно, нет, всё помню. И думаю частенько — вот же дурень… Не удержал любовь я, и куда ж гордыня делась, помогла ли мне? Нисколько. Она умчалась лошадью стремглав, не оставила следа, лишь обдала горечью и гарью, с головы до ног, как пар зимой из паровоза затмил перрон в картине старой о докторе Живаго и его подруге Ларе.

      Потом, однажды по работе оказался в городке я, неказистом с виду, но внутри прекрасном, и там случайно среди прохожих встретил двух женщин, шедших мне навстречу. Хрупки, стройны. Одна поменьше ростом, почти подросток. Разминулись. Обернулась невзначай та, что постарше… я тоже обернулся. И застыл на месте. Она остановилась, помешкала немножко, я подошёл к ней. Поток людей мимо уносился.

      «Здравствуй!»

      «Здравствуй!»

      «Вот встреча!.. Очень рад. Ты ничуть не изменилась, красива так же».

      «И ты не изменился».

      «Нет. Я стал другой. Далеко не юноша теперь, пора на пенсию, хотя романтик тот же».

      «Гм… Как ты поживаешь?»

      «По‑разному. Служу в конструкторском бюро. Был рядовой тогда, теперь повыше стал разрядом. Хотя какой начальник из меня? Коллектив большой. У каждого сотрудника свой норов. Вот прибыл по делам в ваш город. А ничего он. Уютный. А ты?.. Расскажи. Где трудишься?»

      «В колледже одном, заведую учебной частью. Ты женатый? Есть семья?».

      «Что ты? Кто же за меня пойдет? Характер мой не мёд и однолюб к тому же страшный. А это дочь твоя?»

      «Елена, познакомься. Это приятель старый, Григорием зовут».

      «Григорий Левин. Отчество простое, Палыч».

      «Здравствуйте! — молвила девчушка, пытливо глянув на меня. Добавила. — Что ж мы так стоим прилюдно. Вы бы отошли в сторонку. А я пока в киоск схожу, куплю газету».

      Мы встали под козырёк витрины.

      «Вот характер! И слова не дала сказать! — проговорила Маша.

      «Не будь строга. Славная, я вижу, девочка. Скажи, ты замужем?»

      «Была. В гражданском браке. Но расстались скоро. Он не принял дочь, а она — его. Так и живем вдвоём».

      «В школе учится дочурка?»

      «Год еще остался, потом попробует в медицинский поступить. На подработки ходит, хотя я против, но не слушает меня».

      «Значит, понятливая, сразу видно. Скажи… она ведь дочь моя, не так ли?»

      «Мог бы сразу догадаться. Она же вылитая ты».

      «Правда… растерялся. Я что хочу сказать… Искал тебя повсюду, сбился с ног».

      «Значит, так искал».

      «Ты права. Я следопыт негожий. Как жила ты, как вы жили? Я ничего не знаю».

      «Сначала трудно было. Нужда, учёба, рождение ребенка. Ночи бессонные, вызовы врача… Не хочется всё снова вспоминать».

      «Досталось же тебе…Было бы сподручней вместе трудности пройти. Но я не знал. Ты веришь мне?»

      «Что ж теперь… Всё слова, они ничего не значат. Не воротить ту тишину назад. И ты ведь это тоже знаешь».

      «Не спорю. А как же быть с любовью? Я любил тебя всегда и продолжать любить я буду».

      «Оставим, Гриша. Всё кануло давно. Тебе трудно всё понять. Уж много всего произошло, а впереди не видать дороги».

      «Обопрись о моё плечо, оно крепко ещё».

      «Навряд ли…»

      На полуслове вмешалась дочь, она неподалеку наблюдала, к чему у взрослых движется развязка.

      «Что же ты не даешь человеку объясниться, рубишь всё с плеча? А ещё меня воспитываешь добру, хорошим нравам. А сама?..»

      «Тебя не красит, дочь, встревать».

      «Как же, как же… Хорохоришься, храбришься? Думаешь, не вижу, что хранишь, не расстаешься со старой фотографией, где вы вдвоем… Меня глупенькой считаешь? Что не могу я различить лица?»

      «Ты переходишь все границы, Лена!»

      «Идемте, Григорий Палыч, к нам домой. Тут идти совсем пустяк. Там поговорите… поговорим за чаем. Взрослые же люди. Я давно подозревала… и украдкой доставала фото и смотрела. Прошлое всегда ведь где‑то рядом, а если рядом, то станет настоящим. Правда? Не буду притворяться. Дала я себе слово, что отыщу вас позже. А Господь позволил встретиться сейчас! Вы родной мой папа, даже если там, в другом краю семья».

      «Нет семьи. Один я. Есть родители, сестра. Но то родные. Один я, дочь, отшельник».

      «Не нужно, папа… я сейчас заплачу».

      И вижу всё, как со стороны, картину, — пошли они вдвоем вперед, обнявшись. Чуть отставая, шла Мария, то и дело поглядывала на дочь и Гришу, то бишь, на меня. Подумала, головой качая — очень мило! Одна порода!

      Ещё подумала, вот как бывает, — нежданно точно грянул гром в небе чистом. Час назад ничего еще не предвещало, и вдруг как на голову снег! Не зря, наверное, говорят, что случайностей в жизни не бывает.

      Неужто воротилась та тишина любви?

      Видно, воротилась!

      С той поры много утекло воды.

      Дети выросли, разъехались по свету. И внуков куча, шлют нам каждый день приветы. Все любимы, наши все кровинки.

      Мы с Марией на возраст и года не ропщем. День‑деньской живём средь леса в доме светлом. Рядом с речкой. Осенью, зимой, весной и летом. Беседуем, гуляем по округе, здесь воздух чистый с терпким запахом травы, и где так прекрасны закаты и рассветы.