С. К. Монах слёз / С. К.К.. Стихотворения. — СПб.: Поэтустороннее. 2023. — 158 с.
С. К.использует в своих текстах возможности языка, которых у языка и в помине нет. Язык и хотел бы возмутиться, да говорю, возможности нет. Как ещё написать эту фразу? В зеркальном отражении? Слева на право? Переставив местами часть букв, так чтобы смысл угадывался, либо удваивался? Я так не умею…
Как дух дышит, где хочет, так и поэзия. Она и в малых формах: трехстишиях, двустишиях и так далее может помещаться, но для подлинного бытия ей нужен размах, недаром главным жанром издревле является эпос.
«Брюсов мотивировал изобретение одностишия: во многих больших стихотворениях хорош только один стих на фоне слабых — будем же записывать только эти строки, а фон уберём. Не получилось: на странице одностиший ощущаются хорошими только одно‑два, а остальные уходят в фон. Важным оказывается не стих, а соотношение между стихами…» — писал Михаил Гаспаров. Благодаря таким соотношениям созидаются новые, неочевидные смыслы. И не важно, имел ли их ввиду автор. Бессвязность маскирует настоящие связи.
Я тоже пишу эту рецензию по возможности бессвязно.
я на мели, и тут есть чем поживиться
*
в кармане жалкий чирик —
я ж прозаичный лирик
*
Ты промотал бы и состояние дядюшки Скруджа.
Если воспринимать это как три отдельных, не знаю, стихотворения, текста, то ничего особенного, но если сложить, то получается… Трудно сказать, но что‑то определённо получается, может быть, те самые гегелевские тезис, антитезис, синтез….
А если добавить четвёртый элемент:
В этот раз вещаю из заколоченного окна.
То чтение можно гонять по кругу, складывается докучная сказка на манер «у попа была собака…». Мы подходим к каким‑то архетипам из детства. То есть поэзия, которая старается быть ультрасовременной, возвращается к своим фольклорным корням. Ну, в принципе, туда и дорога.
Одна из частей книги называется «Мост на две трети». Мост оказывается каким‑то невеликим сооружением, перекинутым, недокинутым не через бурные воды потока, не через какие‑то струи Арагвы и Куры, но через близкую, понятную, вот она — болотную жижу, через грязь парковки. А ведь достроить этот мостик до конца, на третью треть, так всё равно окажется какое‑то нелепое сооружение. Почему‑то, понятно почему, но совершенно неуместно вспоминается блоковский «Болотный попик». Нежить вод…
Язык книги напоминает тот, каким приходится пользоваться сразу после падения Вавилонской башни. Мы, пережившие обрушение, как пыльным мешком шарахнутые локальной катастрофой, сомневаемся, как надо писать на языке, который был нам когда‑то родным. Слева направо или справа налево? Где у букв верх, где низ тоже непонятно. И вот эти сомнения в очевидном заставляют поэта свежо и заново почувствовать язык, почувствовать как нечто интуитивно непонятное, как нечто странное.
К русскому языку в целом, как и к отдельным его элементам, С. К.применяет приём, который Виктор Шкловский называл «остранение».
Удивительно, но всё это не кажется экспериментом!
Язык распался, а речь осталась…
Смерть одна из тем книги, а о ней только так и можно.
А о жизни можно по‑другому?
Не знаю…
.ясьтаволим укминбо в и окляедо в ыб ясьтунреваз маН
Поневоле замедляешь чтение. Препинаешься и задумываешься. Такие вот знаки препинания.
Я колючий шутник, что не умеет острить. Заунывный музыкант, не сыгравший ни ноты. Любая информация, которую вынесешь обо мне, имеет место быть.
Книга построена так, что любое, даже самое бредовое, толкование является вполне себе законным и обоснованным. Чему удивляться, ведь наша жизнь построена так же…
На двиох ей не хвталао одонго панря.
Когда сбоит грамматика, то и математике несдобровать…
Панкуха утихла.
Металл опопсел.
Фигарит дрон!
Так и есть!
Безалкогольное пиво.
Бестабачные сигареты.
Наркотики без оцепенения.
Психопрактики без души.
Беззубые поездки.
Моя безопасная жы знь.
Вот то, о чём Бродский писал: «О неизбежность „ы” в правописании жизни».
Леокадия завела ягуара.
Откуда я это помню? Была какая‑то Леокадия, работала с хищниками, погибла недавно. Ненавязчиво развиваясь вширь, книга пробует описывать приметы времени, но, судя по языку, она оттуда, где времени больше не будет. Или уже нет… Отсылки к современности повисают в воздухе. Тем интересней и информативней они получаются.
Может, пока мы читали книгу, так случилось, что никакой современности нам и не осталось… Или современность тоже подверглась остранению.
старость настигает
избитыми шутками
фразами‑клише
лизоблюдством потомков
ворчанием жены
кончиной товарищей
меня даже смертью
настичь
не способна
Похоже, что времени действительно нет. И ещё: «Смерть, где жало твоё?».
Есть в книге несколько очень точных, удивительно точных замечаний:
Колхоз им. Владимира Виссарионовича Троцкого.
***
Нейросеть забубенила эпос о луддитах.
***
Она бахвалилась стихотворением:
«ГДЕ ЁЖ?»
(замечание: это не стих!)
Гораций в оде к Мельпомене, в той, которую мы со школьной скамье привыкли называть «Памятник», ставил себе в главную заслугу то, что смог внедрить в латинскую поэзию изощрённые формы греческой. С. К., как сказано в аннотации производит «опыт рецепции и реформирования мировых поэтических форм для русскоязычной традиции (2019–2023 гг.) — моностихов, хайку, стихотворений в прозе и верлибров». Так ли уж это достойно памятника?
Если тут есть упрёк, то он обращён не к книге, а к самим этим формам.
Когда тебя побьют твои же отпрыски.
Если не признаю́т одноклассники и одноклассницы.
Неутомимое поколение Питера Пэна.
О чём свидетельствует ваше тату?
Ваши мемасы моментально устаревают.
Быстрее, чем ваши (наши) мемасы устаревают только строки, где об этом написано, и это только подтверждает их (строк) правоту. От этого какая‑то невозможная пронзительность всей книги.
Если не пытаться воспринимать «Монаха слёз» как книгу стихов, то восприятие сильно приобретёт в плане ясности и глубины.
Есть то, что называется проза поэта. Это когда в прозу идут отходы и доходы поэтического производства. То, чему не досталось рифмы или наоборот досталось слишком много рифм, как, например, слову «любовь». Так и слышится, постепенно умолкая, изничтожаясь: кровь, кровь, кровь… В общем, на те, проза, что в стих не роза.
Пушкин пишет «Капитанскую дочку», Лермонтов «Героя нашего времени» и это честная настоящая проза прозаика, где не важна его бывшая и будущая поэзия. А вот проза Мандельштама, тем более Цветаевой — это проза поэта. Георгий Иванов пишет «Петербургские зимы» и «Китайские тени» — это проза, он же сочиняет «Распад атома» и это уже проза поэта. Как кстати вспомнился «Распад атома»…
А был ещё Розанов со своими коробами…
«Монах слёз» — это не поэзия, это проза поэта. То, что было до поэзии и то, что будет после.
Всё‑таки жахнет ли хэппи‑энд?
Коли пророчество Апокалипсиса не исполнится.
