Айрат Еникеев. Между жизнью и небом. – СПб., Людовик, 2025. – 140 с. 

      Существует весьма спорный, хотя и вполне привычный штамп: журналистам нечего (и нечем!) взращивать в поле художественного слова. Однако, как известно, на всякое правило всегда найдётся своё исключение. Одним из таких счастливых исключений, на мой взгляд, является санкт-петербургский поэт Айрат Еникеев, книга стихов которого с философским названием «Между жизнью и небом» расположилась сегодня на моём мониторе не просто как гостья, но уже как добрый друг. На радость отечественной словесности Еникеев, будучи профессиональным журналистом, сумел взять всё лучшее от языка публицистики – злободневность, напор, ясность и жёсткость подачи, точность формулировок, – и блестяще соединил это со своим парадоксальным и выразительно-изобразительным мышлением. А главное – ему дано всякий раз отыскивать в иррациональных эфирных потоках то самое магически-необъяснимое, что делает обычное сравнение – неожиданной метафорой, звуковое сочетание – музыкой, а стихи – поэзией.

      Итак, Айрат Еникеев родился в Уфе, где прошла бо́льшая часть его судьбы, и успел посвятить себя много каким увлечениям и квалификациям – порой противоположным и в чём-то даже взаимоисключающим. Плюс чисто мужское становление, обусловленное службой в армии. А затем ещё один, уже совсем иной, зрелый этап жизни – переезд в Санкт-Петербург, которому посвящён последний раздел книги «Терпи меня, Питер, терпи». Всё это и выковало характер, как мне кажется, необходимый поэту, когда внутренняя ранимость и обострённая восприимчивость умело научаются обрастать бронёй из иронии и афористичности, берут в подруги фантазию, окрыляются воображением и особой наблюдательностью – и однажды становятся Словом. Ведь, по Еникееву, «меж душой и содранною кожей обычно не бывает ничего…» (стихотворение «Избавь от голытьбы и от борьбы»). Впрочем, там как раз и может рождаться её Величество Поэзия.

      Важнейшее качество для поэта: Еникеев докапывается до корневой сущности факта или происшествия, проходит словно бы невидимым скальпелем сквозь строй смыслов и знаков, чтобы увидеть и вскрыть главное – сердцевину явления, события, вещи, чувства. Точно по столь любимому им Пастернаку – помните: «Во всём мне хочется дойти до самой сути…»? Для такой напряжённой старательской работы требуются и специфические средства изобразительности, как бы снимающие защитные слои со слов и явлений. Это могут быть речевые обороты, тропы, различные проявленные штрихи бытия… Первое же стихотворение книги – «Нетронутость весенней тишины» – окунает нас в такую авторскую систему видения мира, где главным является не то, что на слуху, что на поверхности, напоказ – но истинное, глубинное, хотя зачастую и не явное: «Вы слышите, как пахнут утром травы, / ещё не появившись из земли?» Да, поэзия способна и призвана решать множество задач – эстетических, нравственных, культурологических, психологических и так далее. Одна же из важнейших её миссий – показать читателю то, что тот забывает (иди не успевает?) заметить в суете, открыть, донести мир в его нежной первозданности, разбудить уставшую, очерствевшую, оцепеневшую душу.

      В то же время автор осознаёт, что поиски забытого и утраченного нами находятся не в каких-то неведомых эмпиреях судьбы и сознания, а совсем рядом, буквально вокруг нас, в обыденном в ежедневном, в простом. Недаром в стихотворении «Перед зимой» так пронзительно звучит это признание:

      ˂…˃ Мир наполнен простыми вещами,

      словно комната с низким окном,

      где судьба принуждённо вращает

      эту жизнь на ходу ременном. ˂…˃

      Всегда говорю, что поэзия – это не столько ответы, сколько правильно заданные вопросы. И вот как раз такие точные, обнажающие суть вопросы любит ставить ребром Айрат Еникеев во многих своих стихах – будь то социальные мотивы или пейзажная лирика. Вообще жанровый охват еникеевской поэзии богатырски широк, а внутренние скрепы и импульсы – полифоничны. Порой это вопросы экзистенциального свойства, порой – вполне себе событийные или даже бытовые, порой и вовсе – риторические, но всякий раз поэт словно заставляет читателя поработать, найти ответ в себе, в своём опыте, подумать, включиться в работу, составить себе труд откликнуться – а не просто вяло прочитать и отложить книгу в сторонку... Вот это вовлечение читателя в творческий процесс, делающее его почти соавтором – одно из уникальных и очень живых, очень тёплых отличительных свойств еникеевской поэзии, в чём я тоже вижу воздействие журналистики – весьма, надо сказать, удачное, эффективное воздействие!

      Безусловно, имеет огромный художественный вес и изысканно богатый арсенал средств выразительности, которым Еникеев щедро и по-мужски бесстрашно пользуется, причём удачно расширяет эти возможности автора и восточный колорит, неуловимо присутствующий в стилистике и интонациях стихотворений. Особое внимание уделяется рифмам – они очень точны в звуковом отношении и при этом неожиданны, часто не общего ряда, словно сотканы из уникальных авторских умозаключений и добыты в личных словарных кладовых – от составных рифм до образованных сочетаниями самых непредсказуемых названий и терминов. Причём поэт не боится и простых рифмовок, и банальных концевых сочетаний, явно не гонясь специально за вычурностью и новизной, не считая это самоцелью, но отыскивая в золотых запасах языка те парные, образно говоря, целующиеся слова, которые необходимы именно данным ритмике и жанру, лексике и интонации.

      Ещё примечательно, что поэзия Еникеева – всегда о чём-то словно прежде не сказанном, она – обязательно распаханное только этим автором поле событий и сюжетных ходов, только ему присущих выводов и финалов. Не сентенции, затвержённые раз и навсегда, а наоборот, оголяющие явление, поворачивающие его совершенно неожиданными гранями и ракурсами речевые обороты – как, например, такой: «И если сердце разместилось слева, // то что тогда не разместилось справа?» Выход из первой части предложения во вторую мне напоминает эпизод, когда герой меньшовского культового фильма «Любовь и голуби» собирает чемодан, открывает входную дверь – и в ту же секунду оказывается в море. Есть и правда нечто зрительно-кинематографическое в подобных смысловых пассажах, и мне кажется, что сегодня как раз очень нужны объевшемуся однообразным поэтическим и речевым меню читателю такие когнтивные и психологические встряски.

      В стихах поэта нет реализма в его обычном понимании, нет прямых сюжетов и ходов. Хотя внешне, чисто формально они решаются в традиционных рамках, однако содержанием гибки и пластичны, изменяемы и отличимы от действительности, художественно её преломляя. Собственно, художественная правда и есть правда, не равная реальности, но вышедшая из неё, а у Еникеева она ещё и рождается из такой невесомой зыбкости непознанного и неосознаваемого, где всё возможно и допустимы любые видоизменения и трансформации. Недаром интуитивно он взял на вооружение определение Бориса Пастернака: «Поэзия – это сдвинутая чувством реальность». Именно этот сдвиг (влево или вправо, или, как у Бродского, «качнётся вправо, качнувшись влево») и определяет поэтическое пространство, где авторская, а то и чья-то свыше воля творит иные миры. В стихотворении «Как ясно было в нашем доме», где, казалось бы, затрагивается чисто бытовой контекст, эта невесомость становится другой реальностью – и возникают совершенно гениальные строчки:

      ˂…˃ О, подчинение уборке!..

      О, занавесок тихий дождь,

      когда, распахивая створки,

      где ткань, где воздух – не поймёшь…

      В том же ряду – образ осени из стихотворения «Перед зимой»:

      Осень словно прервалась на роздых

      для какой-то заботы мирской,

      и звенит калиброванный воздух

      между прутьев её мастерской. ˂…˃

      Проникновение в глубинную сущность вещи или события – не единичный случай, а основа еникеевского метода познания мира. Поэт безо всяких усилий смещает явления, пересекает время и пространство, перемещает людей и предметы, усекает и напротив растягивает временны́е интервалы. И поэтому даже безысходность здесь иная – не прибивающая к земле, но отрезвляющая, как холодный душ, не удушающая, но как раз придающая сил для новых шагов, новых свершений.

      Вот, например – «Февраль, лохматый враль…»:

      Февраль, лохматый враль

      в армейской портупее,

      холодный, как к щеке

      прижатое цевьё,

      застрял во мне, как хрип

      в простреленной трахее,

      но лёгок на подъём,

      как бешенство моё.

      Совершенно внезапные сравнения эти разрушают любые читательские ожидания, чем создают новое семантически-образное пространство. Реализм от Айрата Еникеева – это не фактический материал публициста, но трудная правда поэта, та единственно возможная правда, на языке которой он готов говорить и со своей совестью, и с читателем. Его трудная правда (например, стихотворение «Два голоса» («Но этого не будет…») – это действительно честный взгляд на жизнь, где далеко не всем человеческим чаяниям суждено сбыться, где справедливость и удача даются в нагрузку к злу и вражде, где счастья нужно ещё суметь дождаться, а успех непременно выстрадать. Где каждый человек другому, возможно, вовсе не друг, «а всего лишь соратник по боли» («Дорогие вы наши чужие…»). Где в нас всегда борются два голоса – веры и неверия, тьмы и света, – и тем мы будем в жизни, чей голос в нас одержит победу…

      И вот тут часто спасает ирония. Это – ироничность забравшейся в ракушку души, спасающейся от ужасов и черноты жизни едким сарказмом или даже лёгким цинизмом. Способ известный, другое дело – как это воплотить, всё, как и обычно, упирается в чувство меры, вкус и в конечном итоге – талант. Вообще то, что сказано с иронией или с метафорическими смещениями в гиперболу либо, напротив, литоту, всегда даёт возможность автору показать нечто большее, нежели выраженное прямыми посылами и утверждениями. В жанре сатирического иносказания написан диптих-баллада «Клетчатый мир» – и это именно посвящение, а не подражание Высоцкому, позволяющее автору раскрыть характеры современников и вскрыть социальные язвы с помощью всё той же иронии. В подобном ракурсе блестяще создано и стихотворение «Ничего», нарочито лишённое знаков препинания и являющее собой некий монолог лирического героя, с болью осознающего в какой-то момент, как многого в жизни уже не вернёшь. Лаконизм средств выразительности и пунктуационная усечённость удивительным образом выводят горечь в иные оттенки человеческих эмоций – в радость узнавания читателем и себя, своих жизненных вех и реалий, в благодарность тому, что было, в нежность по любимой маме и по ушедшему детству… Стоит ли подчёркивать особо, что такая авторская способность взаимодействовать с читательскими переживаниями дорогого стоит!

      И, наверное, неслучайно непрерывным лейтмотивом проходит через всю книгу Айрата Еникеева тема одиночества – одиночества не как личной неустроенности (хотя, возможно, и это тоже), но как сакрального состояния души художника, всегда находящегося один на один и с собой, и с миром, с его болями и трагедиями, сломами и несовпадениями. Одиночество – как предчувствие ухода, того края, где рядом уже не случается никого… Потому-то эта поэзия в конечном итоге – своеобразный оттиск времени, слепок с эпохи, где проявлен каждый её изъян и изгиб куда точнее и, главное, пронзительнее, чем на любой фотографии и в любом историческом докладе… Эпоха, показанная через призму раненого сердца, через призму оголённого чувства – это и есть настоящая правда, та художественная правда, выше которой ничего и нет. Это и стихотворение «На лезвии ножа», где «Осенний воздух – беспощадный тать, / острейший нож, вонзённый в грудь надолго»; это и признание из философского диптиха «Деревья»:

      А я, устав над временем трястись,

      почувствую с тоскою незнакомой,

      как прикипают ноги к чернозёму,

      в нём вечную угадывая жизнь.

      Это и стихи «Баллада о часе», «Сто лет одиночества» и, конечно, совершенно блестяще написанный свободным стихом цикл с изумительным названием «Хорошо темперированный верлибр»… И в этой парадигме стихи Еникеева постоянно напоминают нам о человеке, о его душе, о том, что человек нередко нуждается в защите от человека! В этом смысле очень показательно стихотворение «Пресный запах больничного супа», где медсестра будничным голосом спрашивает по телефону – так, что слышат все больные в палате: «Кто сегодня дежурный по трупам?» И на эту обыденную, давно уже ничего не значащую для персонала фразу – немедленный болевой выпад поэта:

      Понимаю – дежурный по части,

      понимаю – дежурный по дому,

      понимаю – дежурный по власти

      и ещё по чему-то другому…

      И отсюда – дежурный по боли,

      и отсюда – простите, не в ногу –

      возникает – дежурный по воле,

      и конечно, – дежурный по Богу.

      «Люди, да не переставайте же вы быть людьми!» – словно бы взывает к нам поэт. Его творческий метод – все оттенки печали и сарказма: от тонкой шпильки и едкой насмешки – до убийственной иронии. Вот как в стихотворении «Классифайд», где автор перечисляет всё, что считается ненужными социуму – пузырьки на поверхности луж, настройщики крыльев стрекозы, фонарщики вечернего света… Поэт словно напоминает нам, что все мы изначально верили в чудеса, шлёпали босиком по лужам, искали в ночном небе ковш Большой Медведицы… Но мы почему-то забыли об этом в наших мышиного цвета буднях, полных бесконечных тревог и забот. Тем же, в ком ещё жив огонёк авантюризма и надежды, автор в самом конце ставит болезненную вакцину от чёрствости, неверия и равнодушия: «Не требуются! Не требуются! Не требуются! / Собиратели пыльцы с крыльев ангелов, / ловцы эха... / Есть запись эха голоса Бога. / Недорого...»

      В этой высокого полёта социальной лирике Айрат Еникеев явно обнаруживает качества профессионального журналиста и вновь доказывает, что любой навык и компетенция льёт воду на мельницу творца, если тонко ими пользоваться и умело преображать их художественным словом. Из того же ряда – стихотворение «Дикие побеги» о детдомовских девочках или «Охота» – горькое и страшное стихотворение о социальной несправедливости, коррупции и «лишних» людях…

      И всё это тем не менее, как ни парадоксально (а парадокс не только излюбленный приём автора, но и стиль мышления!), создано – вернее даже, рождено – для того чтобы рассказать, как жизнь прекрасна. И эта мысль исчерпывающе выражена в стихотворении-эпитафии «Листопад», где автор обращается к осенней листве:

      ˂…˃ О, где бы взять мне мужество твоё

      в заведомой на пораженье битве,

      где не спасёт ни поп в седой молитве,

      ни лекарь с драгоценным мумиё…

      У доблести сгоранья на кострах

      есть жертвенного сердца пониманье,

      что где-то в марте – но не позже мая –

      родятся те, кому неведом страх!

      О том, что жизнь чарующе прекрасна несмотря ни на что, в полную силу говорит и любовная лирика Айрата Еникеева – ненарочитая, естественная, дышащая без пафоса и преувеличенных эмоций, но всегда находящаяся на таком острие психологической правды и звенящей образности, что дух захватывает. Диапазон поэта в этом жанре: от нежного удивлённого шёпота – до обречённого вздоха разочарования, от жарких сердечных порывов – до обрушения всех надежд и падения в пропасть. Качество для современной поэзии – почти невозможное, палитра – богатейшая, высота – запредельная, а ведь именно любовная лирика как некий сверхвосприимчивый индикатор безошибочно определяет подлинность поэта-лирика.

      – Остановись на берегу, –

      ты скажешь.

      Лес ответит гулко.

      В окно впорхнувшая прогулка

      вдруг задохнётся на бегу…

      Про спиннинг я забуду вдруг,

      врасплох застигнутый охальник.

      И, застеснявшись,

      вздрогнет пруд,

      когда ты сбросишь свой купальник…

      Теме любви в книге посвящена глава «Мужская молитва», где каждое стихотворение – маленькая история, живой сюжет трепетного – или, по Еникееву, «жертвенного» – сердца, хрупкая исповедь богатой на эмоции, доверчивой и чуткой души. Но тема эта понимается поэтом шире, не вписываясь в прокрустово ложе любовной лирики, и затаённый вздох по несбыточному или надежда на почти нереальное слышатся во многих его стихах из других разделов книги, из самых разных творческих вех. Как, например, в стихотворении «Колокола росы», где так много сконцентрировано болевого, философского и типично еникеевского:

      ˂…˃ Прохлада дня

      прохладой ночи дышит,

      на волю рвётся тень из-под ступней…

      Душа реки слагается неслышно

      из душ золотопёрых окуней.

      Торжественный

      предутренний порядок,

      а ты стоишь под небом голубым,

      и словно всё несбывшееся – рядом,

      и словно вправду – дорог и любим…

      Кому дано уловить неведомо каким чувством то, как «душа реки слагается неслышно из душ золотопёрых окуней» – тому в поэзии подвластно всё. Айрат Еникеев – безусловное открытие на поэтической карте России, имя-пропуск в доселе неведомый авторский мир, сложный и уже абсолютно сложившийся, практически окуклившийся, куда нас готовы впустить и явить нам прекрасную бабочку поэзии с одним только условием: мы не будем поспешны, не будем слонами в посудной лавке и не раним эту бабочку, не сомнём её хрупких крыльев, не повредим её нежной пыльцы. Ибо чуткий и подготовленный читатель как со-Творец – главное условие того, что стихи будут не только прочитаны, но и услышаны, и поняты, и оценены во всей своей многомерной объёмности, и приняты драгоценным сокровищем в ларчик читательского сердца.