Отдел поэзии

Freckes
Freckes

Марина Сычёва

У месяца Нисан густая кровь…

* * *

Ты говоришь: «В чистилище живём».
Предусмотрительно учтиво выдыхаем,
заботимся подспудно о своём
житейском — так уверенно спасаем
обычный мир. И забываем вкус
доверчивого первого причастья,
заветной дружбы сладостный союз
и веру в неминуемое счастье,
и звук дождя.
…но вздрагивает дух
над сотворённой формою мученья.
Нам трижды по утрам кричит петух,
не ведая ни казни, ни прощенья.


Разговор в Гефсиманском саду

— Ты знаешь, кто предаст ЕГО? —
спросил Фома задумчиво Иуду.
— Все предадут. Печальней нет того,
что только я нести шаммату буду.

— Ты снова о себе Искариот!
Мне Господа дорога интересна.
— Глупец-Фома, кто рядом с ним идёт
привычно беспокоится за место
близ доброго учителя. И ты,
и Пётр, и другие, и Мария
пасутся на посевах той мечты,
что ласково возделывал Миссия.
— Что ж из того? Коль мы ученики
вкушать слова святые Иисуса
наш долг и право!
— До чего ж легки
уроки милосердно-кротких трусов.
— Иуда, не бранись! Твои слова
подобны ядовитым скорпионам.
— Но я не вру. Сомнения, Фома,
всегда овладевали сердцем вольным,
рождая в нём вопросов легион.
Сегодня ты спросил меня, кто станет
предателем, и чей предсмертный стон
в проклятии людском навеки канет.
Я искренне ответил. Слышишь? ВСЕ
изменят, оболгут и отрекутся.
Предательства петля затянется на мне,
другие будут жить — не поперхнутся…
Иуда замолчал. И сделал вид,
что он уснул, прикрыв глаза рукою.
И непонятно-жгучий, горький стыд
вдруг овладел внимательным Фомою.
Послышались шаги издалека.
Сад Гефсиманский колдовал тенями.
— Сюда идут, — едва шепнул Фома.
— За ним идут, Иуда!
— Нет. За нами…


Вечный жид

Ведомый на казнь Христос остановился отдохнуть у дома сапожника, но тот, показывая рвение перед римлянами, отогнал Иисуса и, издеваясь, предложил ему отдохнуть на обратном пути, после воскрешения. Христос спокойно ответил, что он продолжит свой путь, но и сапожник будет вечно идти, не зная ни смерти, ни покоя до второго пришествия Мессии.

— Не останавливайся здесь, не отдыхай.
Тяжёл твой путь и ноша неподъёмна,
но Рим я чту, и я — хозяин дома,
а потому свой крест не прислоняй
к стенам его. Ступай. Но, впрочем, если
ты сделаешь всё так, как обещал,
в моём жилище ты найдёшь причал,
когда вернёшься. Торопись, воскресни!

И всюду шёпот, и дурачество, и смех,
и вечное: «Да, так ему и надо,
ишь, что задумал — не боится Ада!
Мол, Божий сын… Он одурманил всех».
Беснуется толпа — людским слепым потоком
по улицам течёт, плюётся и визжит.

— Да, я пойду, — ответил. — Только, жид,
ты будешь по Земле бродить до срока,
покуда не вернусь. Дорога — твой удел.
И вечным станет путь твой в неизвестность,
и горечью — язык, и муками — телесность.
Изгой без имени, дождёшься, коль хотел.

Солдаты римские настырно гонят прочь
сапожника, а тот словам смеётся.
А над Голгофой расплескалось солнце,
и тяжек крест, и пред глазами — ночь
людских тысячелетий. Шаг Исуса
на камнях оставляет алый след,
согбенно тело, только страха нет
во светлом взоре… Он оставил труса
в реке столетий ждать его приход
и вспоминать пречистый лик Мессии.
«Проклятье иль дар?» — сапожник тот поныне
не ведает, скитается и ждёт.


Казнь

Неторопливо вышел прокуратор —
отвратной скукою лицо искажено.
«Смерть Иисусу!» — человечье стадо
отметилось в истории земной.

— Я не нашёл вины в сём человеке, —
сказал Пилат, и кисти рук омыл.
Откашлялся, не опуская веки,
под мрамор анфилады отступил.

И озирая царственно-надменно
в безумии орущую толпу,
вниманье уделил попеременно
Антипе и скучающему псу.

— Распни ЕГО! — глаза сжигает ярость.
— Варавву отпусти! — вопил народ.
И солнце побелело — испугалось,
и тучи затянули небосвод.
И кто-то сумасшедший, непохожий
на человека, обежав солдат,
пред Понтием упал и белой кожи
коснулся в поцелуе. Но Пилат
отдёрнул руку. Это был Иуда.
— Нет праведника крови на тебе, —
шептал Искариот. Зверея, люди
многоголосо жаждали: «Убей!»

И камни под ногами Иисуса
алели не от крови — со стыда,
и, разрывая тело его с хрустом,
стонали гвозди, слёзами креста
сочился кипарис и кедр морёный,
и плакала еврейская земля.

…И в сердце мира — ОН, приговорённым,
затих, с любовью распахнув крыла.


Иуда

У месяца Нисан густая кровь,
тёплые ладони и взгляд усталый,
молчание его тяжелее слов
и пламени жарче поцелуй алый.
Чёрная луна над сырым челом
в облаках теряется и трепещет,
уже Египетский читают псалом*:
«Бог на небесах… идолы человечьи —
злато и серебро…» Пальцы жжёт
звенящих монет тяжкая ноша.
Месяц Нисан по делам воздаёт,
по естеству и по вере божьей.
Каждому своё. Ныне и присно.
Тьма не даёт повернуть назад,
в безгрешном испуге дрожат листья,
а в спину: «Предатель!» — уже кричат.
Но брошен отвратный кошель в храме:
— Возьмите деньги. Я согрешил.
— И что? — спросили.
А он дворами,
таясь от людей, из последних сил
к осине пришёл. Петлёю прочно
завязана тайна его дорог
лукавой судьбы и одной ночи,
которую понять наступил срок.
«Делай, что задумал, скорей, Иуда», —
вспомнил перед смертью Его глаза.
— Веруй, и смерти совсем не будет.
— Господи, помилуй… я всё сказал.

_______________________
* Псалом 113, называемый Египетский, в котором есть слова: «…Иуда сделался святынею Его, Израиль — владением Его». — Примеч. автора.

Баннер Литературно.jpg
Литбюро Натальи Рубановой_илл..jpg

ЛИТЕРАТУРНОЕ БЮРО НАТАЛЬИ РУБАНОВОЙ

 

  • Прозаики

  • Сценаристы

  • Поэты

  • Драматурги

  • Критики

  • Журналисты

 

Консультации
по литературному
письму

 

Помощь в издании книг

 

Литагентское
сопровождение
авторских проектов

покровский собор.jpg
Rubanova_obl_Print1_L.jpg
антология лого 300.jpg
серия ЛБ НР Дольке Вита_Монтажная област