По волне моей памяти

Александр Блинов

Мандариновая птица. Чемодан

Два рассказа
МАН­ДА­РИ­НО­ВАЯ ПТИ­ЦА


Он шел вдоль ли­нии при­боя, вы­ис­ки­вая сре­ди вы­бро­шен­ных на бе­рег плас­ти­ко­вых бу­ты­лей, во­ро­ха трост­ни­ка, ство­лов пальм, вы­во­ро­чен­ных с кор­нем кус­тов цве­ту­ще­го дро­ка, бро­шен­ных с про­ш­ло­го се­зо­на сло­ман­ных шез­лон­гов и ос­то­вов пляж­ных зон­тов ма­лень­кие оран­же­вые мя­чи­ки.

Весь бес­ко­неч­ный пляж от Ниж­ней Ни­ко­те­ры до еле вид­но­го в дым­ке пор­та Джойа-Та­у­ро был усы­пан ман­да­ри­на­ми.

Сот­ни ты­сяч пло­дов — круп­ных, мел­ких, пу­пыр­ча­тых, глад­ких, соч­ных, по­вяд­ших, це­лых или об­гло­дан­ных и по­лус­г­нив­ших — ис­то­ча­ли на солн­це гус­той, ще­ко­чу­щий ноз­дри аро­мат жар­кой цед­ры, как ку­лич, ко­то­рый пек­ла его баб­ка, Ан­на Сер­ге­ев­на, к Пас­хе. Ку­лич за­во­ра­чи­ва­ли в хруст­кий крафт, и по­том, освя­щен­ный в церк­ви на Но­вос­ло­бод­ской, под­бо­че­нясь, он сто­ял фа­со­ни­с­тым би­тю­гом на сто­ле в гос­ти­ной, ис­ты­кан­ный свеч­ка­ми, в ка­ра­мель­ных под­те­ках от вос­ка, и наг­ло пах чу­дом и счасть­ем.

«Обыч­ное де­ло — се­ре­ди­на фев­ра­ля: вре­мя штор­мов и уро­жая цит­ру­со­вых», — он шмыг­нул но­сом, от­го­няя ще­кот­ный за­пах го­ря­че­го вос­ка.

По­хо­же, кро­ме не­го эти ман­да­ри­ны ни­ко­го и не ин­те­ре­со­ва­ли. Да­же смеш­но пе­ре­ва­ли­ва­ю­щи­е­ся на сво­их ро­зо­вых па­лоч­ках чай­ки и тя­же­ло клю­ю­щие но­сом бак­ла­ны пред­по­чи­та­ли оран­же­вым кра­сав­цам вы­бро­шен­ную на бе­рег под­тух­шую ры­бу или ме­дуз.

Он сел, вы­ва­лил на пе­сок со­дер­жи­мое оче­ред­ных су­мок, и те­перь смот­рел в мо­ре, ту­да, где обыч­но вид­на Си­ци­лия. Си­ци­лии бы­ло не вид­но: ту­ман, и во­об­ще штор­ми­ло.

Очис­тил один плод, лиз­нул, над­ку­сил и вы­бро­сил. Вкус слад­ко-со­ле­ный — он сплю­нул, — как от «ши­пуч­ки» из дет­ст­ва.

Тог­да ее про­да­ва­ли уса­тые муж­чи­ны в мос­ков­ских та­бач­ных ки­ос­ках, в па­ке­ти­ках, вмес­те с рос­кош­ны­ми по­да­роч­ны­ми пач­ка­ми па­пи­рос «Бе­ло­мор­ка­нал», га­ван­ских си­гар в до­ро­гой упа­ков­ке и па­ке­тов су­ше­ных ба­на­нов в шур­ша­щем цел­ло­фа­не.

Ши­пуч­ку на­до бы­ло вы­сы­пать в ста­кан с во­дой, тог­да по­лу­чал­ся поч­ти вза­прав­даш­ний ли­мо­над.

«А если вы­су­нуть язык и на­сы­пать на кон­чик бе­лый по­ро­шок, тот на­чи­нал пе­нить­ся и ши­петь, как кар­бид в лу­же, и так же под­ва­ни­вать се­ро­во­до­ро­дом, как тух­лы­ми яй­ца­ми, — он улыб­нул­ся. — Вкус аб­со­лют­но­го глу­по­го дет­ско­го счастья...»

«...Как-то все это по-быст­ро­му про­ле­те­ло.., — он от­ки­нул­ся на пе­сок и за­ки­нул ру­ки за го­ло­ву. — Вся эта его чум­ная жизнь... — Раз­мах­нул­ся и с си­лой ки­нул ман­да­рин в во­ду. — Вверх-вниз, вверх-вниз... — мыс­лен­но пов­то­рял он, на­блю­дая, как оран­же­вый мя­чик пры­га­ет по­плав­ком в вол­нах. — Рас­та­я­ла, как „ши­пуч­ка“ на язы­ке...» От­че­го-то ни го­ре­чи, ни со­жа­ле­ния он не ис­пы­ты­вал. Мо­жет быть, пе­чаль.

По­том встал и про­дол­жил вы­кла­ды­вать пло­ды в од­ном ему из­вест­ном по­ряд­ке. Опо­рож­нив сум­ку, он как за­ве­ден­ный шел за сле­ду­ю­щи­ми ман­да­ри­на­ми, ис­под­воль при­слу­ши­ва­ясь к че­му-то стран­но­му, по­лу­за­бы­то­му, смеш­но по­ка­лы­ва­ю­ще­му язык... Это чувст­во аб­со­лют­но­го счастья в дет­ст­ве пах­ло еще хво­ей и вол­шебст­вом.

Тог­да ел­ка, куп­лен­ная за­го­дя, дол­го ви­се­ла за единст­вен­ным ок­ном их ма­лень­кой ком­му­наль­ной ком­нат­ки-пе­на­ла длин­ным зе­ле­ным ко­ко­ном, об­мо­тан­ная бель­е­вой ве­рев­кой, а ман­да­ри­ны вы­зре­ва­ли в га­зет­ном куль­ке на шка­фу.

Ман­да­ри­ны мать по­лу­ча­ла на ра­бо­те в но­во­год­них на­бо­рах вмес­те с зе­ле­ны­ми ба­на­на­ми — тер­п­ки­ми, вя­жу­щи­ми язык и на вкус на­по­ми­на­ю­щи­ми кар­то­фель, пал­кой «кра­ков­ской» кол­ба­сы, бан­кой при­бал­тий­ских шпрот и ку­чей не­нуж­ной вся­чи­ны.

Но на­бор есть на­бор: не нра­вит­ся — не бе­ри.

Дни тог­да ста­но­ви­лись длин­ны­ми, как жвач­ка, ко­то­рую они вы­ме­ни­ва­ли у ино­стран­цев на ВДНХ за ок­тяб­рят­ские знач­ки и пи­о­нер­ские гал­сту­ки, куп­лен­ные на день­ги, вы­ужен­ные в бе­тон­ном бас­сей­не с во­дой под ра­ке­той «Вос­ток» пал­ка­ми с при­мо­тан­ным кус­ком плас­ти­ли­на. Жвач­ку же­ва­ли по­том всей шаль­ной ком­па­ни­ей, по оче­ре­ди, по­ка не ис­че­зал чу­жой ино­стран­ный вкус.

Но и тог­да мож­но бы­ло, за­жав кон­чик зу­ба­ми, от­тя­ги­вать хвос­тик и, си­дя на ска­мей­ке Са­до­во­го буль­ва­ра, во­пить: «...В Кейп­таун­ском пор­ту с ка­као на бор­ту „Жан­нет­та“ по­прав­ля­ла та­ке­лаж...» — как мар­тов­ские ко­ты хо­ром. Хо­тя и на Са­до­вом бы­ло клас­сно.

Вре­мя шло, ман­да­ри­ны на шка­фу зре­ли и по­сте­пен­но из зе­ле­ных пре­вра­ща­лись в па­ху­чие оран­же­вые ноз­дре­ва­тые пло­ды, а ба­на­ны — в жел­тые и аро­мат­ные лу­ны: чу­до при­бли­жа­лось!

И ког­да он при­бе­гал с про­длен­ки, то пер­вым де­лом бро­сал ра­нец на раз­ла­пи­с­тый про­дав­лен­ный дер­ма­ти­но­вый ди­ван со сло­ни­ка­ми на вы­со­кой спин­ке, лез на под­окон­ник и, вы­су­нув­шись в фор­точ­ку, гла­дил ко­лю­чий бок ел­ки и что есть сил ню­хал ее. По­том лез на шкаф: ос­то­рож­но раз­во­ра­чи­вал га­зе­ту, за­кры­вал гла­за и ты­кал­ся но­сом в ман­да­рин­ный пу­пыр­ча­тый бок.... — так оно и пах­ло, это аб­со­лют­ное глу­пое дет­ское счастье...

И по­том, преж­де чем в жизнь его вхо­ди­ло что-то важ­ное и счаст­ли­вое, он, при­ню­хи­ва­ясь со­ба­кой, чу­ял этот хвой­но-ман­да­ри­но­вый за­пах... а дур­ное, как ни тя­нул но­сом, — слов­но сы­ростью из под­ва­ла...

Еще снил­ся сон.

Он си­дит на за­ли­той солн­цем опуш­ке гус­то­го ле­са. Под ог­ром­ным де­ре­вом.

Все де­ре­во, как но­во­год­няя ел­ка иг­руш­ка­ми, уве­ша­но ман­да­ри­на­ми.

На вер­ши­не де­ре­ва си­дит боль­шая оран­же­вая пти­ца.

Вер­нее, он не ви­дит ее, но она есть — как ощу­ще­ние счастья.

Он зо­вет пти­цу.

Пти­ца сле­та­ет и са­дит­ся ря­дом.

Пти­ца не­стер­пи­мо свер­ка­ет — как солн­це.

Он за­жму­ри­ва­ет­ся, на ощупь вска­раб­ки­ва­ет­ся пти­це на спи­ну и, вце­пив­шись, за­ры­ва­ет­ся ли­цом в мяг­кие, пах­ну­щие ман­да­ри­на­ми перья.

Пти­ца вста­ет, де­ла­ет не­сколь­ко ша­гов и взмы­ва­ет в жар­кое оран­же­вое солн­це...

Тог­да он про­сы­пал­ся весь шаль­ной от счастья, и по­том, все ут­ро и да­же це­лый день, и воз­дух, и все во­круг от­ча­ян­но пах­ло оран­же­вым счасть­ем, как паль­цы, если по­дер­жать в ру­ках пу­пыр­ча­тый ман­да­рин.

По­том сон снил­ся все ре­же... А те­перь не снит­ся во­все. А от ман­да­ри­нов у не­го ста­ла по­яв­лять­ся сыпь на шее и на­ча­ли че­сать­ся ла­до­ни.

— Ал­лер­гия, го­луб­чик. А что вы хо­ти­те? Обыч­ная ре­ак­ция на цит­ру­со­вые. — Дер­ма­то­лог Ве­ра Ар­кадьев­на опра­ви­ла ха­ла­тик на не­мно­го пол­ных, но еще ап­пе­тит­ных ко­ле­нях. — Чу­жие нам фрук­ты, го­луб­чик. Ешь­те род­ное, вон, ан­то­нов­ка: и ду­шис­то, и пат­ри­о­тич­но, и пя­тен на шее не бу­дет... По­нят­но я го­во­рю?.. — и про­пи­са­ла таб­лет­ки.

Таб­лет­ки по­мог­ли. Толь­ко те­перь и воз­дух, и все во­круг, как ни при­ню­хи­вай­ся, пах­ло, как и долж­но пах­нуть в жиз­ни: пылью, кам­нем, че­ло­ве­чес­кой ко­жей, на­туж­ной жизнью, пош­лостью и бен­зи­ном. «Без этой, блин, оран­же­вой ду­ри... — Он цык­нул на пе­сок оран­же­вой, ед­кой, слад­ко-со­ле­ной слю­ной... — На хрен...»

К кон­цу си­е­с­ты его ра­бо­та бы­ла за­кон­че­на.

Он вы­сы­пал по­след­нюю пор­цию ман­да­ри­нов и сел ря­дом на пе­сок.

Боль­шой си­ней раз­лег­шей­ся в пол­мо­ря ры­бой мед­лен­но прос­ту­па­ла из ту­ма­на Си­ци­лия.

За­дул ве­чер­ний бриз.

Он встал и огля­дел свою ра­бо­ту.

С его ра­кур­са по­сто­рон­не­му гла­зу бы­ло бы не уга­дать в этих раз­бро­сан­ных по пес­ку пло­дах очер­та­ния ог­ром­ной, рас­ки­нув­шей крылья пти­цы. «По­хо­жа...» Он раз­дел­ся до­го­ла, ак­ку­рат­но сло­жил ве­щи, сверху до­ку­мен­ты в за­ра­нее при­го­тов­лен­ном цел­ло­фа­но­вом па­ке­те, рас­ки­нул ру­ки — «опля!» — и прыг­нул ли­цом в теп­лые ду­ши­с­тые пло­ды.

Не­ко­то­рое вре­мя пти­ца с ле­жа­щим на ней че­ло­ве­ком бы­ла не­по­движ­на.

По­том пти­ца вспо­ло­ши­лась, слов­но оклик­ну­ли, взъ­еро­ши­ла перья, и че­ло­век ис­чез.

По­том пти­ца рез­ко, как де­ла­ют пти­цы, вско­чи­ла на длин­ные смеш­ные лап­ки-па­лоч­ки и сто­я­ла ка­кое-то вре­мя, по­ка­чи­ва­ясь с бо­ку на бок.

По­том пти­ца сде­ла­ла не­сколь­ко ша­гов в сто­ро­ну мо­ря, взмах­ну­ла крыль­я­ми, взмы­ла — и рас­тво­ри­лась, не­мно­го пра­вее Си­ци­лии, в пур­пур­ном дис­ке солн­ца...

Хо­тя со сто­ро­ны мог­ло по­ка­зать­ся, что на­ле­тев­шим по­ры­вом вет­ра под­бро­си­ло раз­бро­сан­ные по пля­жу ман­да­ри­ны и вся­кую не­нуж­ную ерун­ду, по­кру­ти­ло смер­чем в воз­ду­хе... и про­сы­па­ло оран­же­вым дождем в свер­ка­ю­щее мо­ре.

На пля­же оста­лось пят­но, как обыч­но от лод­ки, если та дол­го про­ле­жа­ла на од­ном мес­те и ту­да на­би­лись ста­рые га­зе­ты, пти­чий по­мет, раз­ный му­сор и два-три оша­ле­ло та­ра­ща­щих­ся кра­ба. Всё.

ЧЕ­МО­ДАН

Ка­лаб­рия

Аэро­порт Ла­ме­ция-Тер­ме.

Мой че­мо­дан из Ри­ма не при­ле­тел.

Те­перь я, как добрая по­ло­ви­на пас­са­жи­ров мо­е­го рей­са, стою в оче­ре­ди к окош­ку ад­ми­нист­ра­то­ра.

— О, Ма­дон­на миа, — воз­де­ва­ет толс­тяк-ад­ми­нист­ра­тор ла­до­ни к не­бу и су­ет мне бланк. — Ка­кое не­счастье! Синь­ор, под­пи­сы­ва­ем тут, тут и тут! Бра­во, синь­ор! Че­рез три дня вы его по­лу­чи­те! — Па­рень для убе­ди­тель­нос­ти под­ни­ма­ет вверх три паль­ца. — Трэ, ка­пис­ко?!

— Ка­пис­ко, — та­ра­щусь я на вы­та­ту­и­ро­ван­ную змею на за­пястье толс­тя­ка. Змея об­ви­ла паль­цы, и те­перь по­ка­чи­вая го­лов­кой, пе­чаль­но рас­смат­ри­ва­ет ме­ня. По­хо­же, у ме­ня гал­лю­ци­на­ции — мо­жет, нер­вы, мо­жет, от са­мо­лёт­но­го фаст­фу­да.

— Ар­ри­ве­дер­чи, — кри­чит улыб­чи­вый толс­тяк. — Чао, чао, ча...

«А ку­да до­ста­вят-то?.. — раз­во­ра­чи­ваю я с пол­пу­ти аренд­ный фи­а­тик. — Я же не ска­зал ад­рес...»

Сно­ва под­хо­жу к окош­ку.

— Бу­онд­жор­на­то, синь­ор, с воз­вра­ще­ни­ем! — орет мне толс­тяк в окош­ке. — Ма­дон­на не оста­ви­ла нас! Ваш ба­гаж уже уехал.

— Ку­да? — та­ра­щусь я.

— Вы же ска­за­ли. — Па­рень не­опре­де­лен­но мах­нул в сто­ро­ну Си­ци­лии. — В Йоп­пол­ло. Моя тет­ка Фран­чес­ка из Ла­у­ре­а­ны. От­ту­да Йоп­по­ло как на ла­до­ни. Счаст­лив­чик! Ар­ри­ве­дер­чи! Чао, чао, ча...

Я вска­ки­ваю в ма­ши­ну. С пол­до­ро­ги зво­нит зна­ко­мая нем­ка из Ни­ко­те­ры, Ани­та. Это че­рез пе­ре­вал от Йоп­по­ло.

— Але­хан­дро, если ты вол­но­вать­ся че­мо­дан, то зво­нить твой ами­ко Ми­ке­ле, бар­мен, ему зво­нить Фран­ко, он ска­заль, что на пло­ща­ди Ло­рен­це пе­ред его ба­ром тор­чит че­мо­дан рус­ско­го. Те­перь че­мо­дан у Ми­ке­ле, и его же­на Ан­же­ла пе­чет твой лю­би­мый кор­нет­то с мар­ме­ла­дом. Але­хан­дро, ты лю­бить кор­нет­то с мар­ме­ла­дом?

— Люб­лю! — ору я. — Очень!

Гос­по­ди, если в сле­ду­ю­щей жиз­ни мне бу­дет суж­де­но ро­дить­ся че­мо­да­ном, то пусть это бу­дет че­мо­дан в Ита­лии. Вот, Гос­по­ди, на вся­кий слу­чай, фо­то: в си­нем стою я. И ря­дом, жел­тый, на ко­ле­си­ках, — мой че­мо­дан. Ви­дишь, у не­го на руч­ке ба­гаж­ная кви­тан­ция: Моск­ва — Рим, Ла­ме­ция-Тер­ме, Ка­лаб­рия — и зе­ле­ные ко­ле­си­ки. Но зе­ле­ные, Гос­по­ди, не­обя­за­тель­но, мне всег­да боль­ше нра­ви­лись го­лу­бые! По­жа­луй­ста, гос­по­ди!

Баннер Литературно.jpg
Литбюро Натальи Рубановой_илл..jpg

ЛИТЕРАТУРНОЕ БЮРО НАТАЛЬИ РУБАНОВОЙ

 

  • Прозаики

  • Сценаристы

  • Поэты

  • Драматурги

  • Критики

  • Журналисты

 

Консультации
по литературному
письму

 

Помощь в издании книг

 

Литагентское
сопровождение
авторских проектов

покровский собор.jpg
серия ЛБ НР Дольке Вита_Монтажная област
антология лого 300.jpg

 Для рукописей и предложений: vtornik2020@rambler.ru