По волне моей памяти

Александр Блинов

Девочка и джелато. Тапир или собака. Марчелло

Три рассказа
Де­воч­ка и дже­ла­то

 


Дже­ла­то фон­ден­те — это шо­ко­лад­ное мо­ро­же­ное, в ко­то­ром по уши из­во­зю­ка­лась де­воч­ка лет трёх, кур­ча­вая бам­би­на Фре­де­ри­ка.

Во­круг сто­ла — все:

— пра­дед бам­би­ны, синь­ор Да­ви­до, в изящ­ной ма­лень­кой со­ло­мен­ной шля­пе с си­ней лен­той на тулье в цвет сви­те­ра. Его круп­ная кисть в ту­гих спле­те­ни­ях вен тя­же­ло опи­ра­ет­ся на кос­тя­ной на­бал­даш­ник ин­крус­ти­ро­ван­ной трос­ти;

— баб­ка бам­би­ны, Фи­лу­ме­на, дочь синь­о­ра Да­ви­до, в гре­мя­щих на за­пясть­ях ог­ром­ных раз­но­цвет­ных брас­ле­тах и боль­ших мод­ных солн­це­за­щит­ных оч­ках;

— отец бам­би­ны, Джо­ван­ни, с изящ­ной коз­ли­ной бо­род­кой, под­вяд­шим иро­ке­зом и узень­ких клет­ча­тых брюч­ках;

— мать бам­би­ны, Джу­лиа, же­на Джо­ван­ни, осо­ба без при­мет, плос­кая, с тор­ча­щи­ми наг­лы­ми стол­би­ка­ми сос­ков под об­ле­га­ю­щей кре­мо­вой май­кой.

Эти по­след­ние — пер­со­на­жи вто­ро­го пла­на.

Да, ещё Ан­то­нио: бе­лая со­роч­ка, чёр­ный фар­тук, алые за­мше­вые туф­ли на бо­су но­гу и уз­кие го­лу­бые пан­та­ло­ны, — это офи­ци­ант. Он прос­то су­е­тит­ся, при­слу­жи­ва­ет и де­ла­ет ли­цом всё, что долж­ны де­лать вы­мушт­ро­ван­ные офи­ци­ан­ты до­ро­гих ба­ров в по­доб­ных слу­ча­ях.

Над ни­ми, в го­лу­бом не­бе, как на пик­ник на ог­ром­ной по­кры­той лю­ти­ка­ми по­ля­не, на­чи­на­ют со­би­рать­ся те, кто уже на не­бе: родст­вен­ни­ки, друзья, прос­то зна­ко­мые. И ан­ге­лы. Их без счёта.

Под­хо­дят, рас­са­жи­ва­ют­ся в при­не­сён­ные с со­бой пле­тё­ные крес­ла, вы­ни­ма­ют из су­мок и кор­зин на раз­ло­жен­ные на по­ля­не ска­тер­ти снедь и сто­ло­вые при­бо­ры. Все от­ча­ян­но ар­ти­ку­ли­ру­ют и бур­но об­суж­да­ют про­ис­хо­дя­щее вни­зу. Их со­би­ра­ет­ся столь­ко, что солн­це про­све­чи­ва­ет сквозь них, как сквозь не­боль­шое об­ла­ко, и да­же пло­хо ви­ден шпиль ра­туш­ной ко­ло­коль­ни. На­ко­нец на не­бе рас­се­лись и за­мер­ли.

По­хо­же те­перь со­бра­лись все!

Спек­такль на­чал­ся!

— Бемц, бемц, бемц… — ча­сы от­би­ли две­над­цать; че­рез пять ми­нут оча­ро­ва­тель­ная ка­ра­би­нер Фран­чес­ка при­кре­пит к мо­ей аренд­ной «Лан­ча» штраф­ной та­лон. Но это вряд ли: мы друзья.

Пра­дед бам­би­ны, Да­ви­до, бе­рёт у офи­ци­ан­та све­жий но­мер Tutto lo Sport, раз­во­ра­чи­ва­ет и меч­та­тель­но от­ки­ды­ва­ет­ся на сту­ле.

Баб­ка бам­би­ны, Фи­лу­ме­на, как за­прав­ский ди­ри­жёр пе­ред пар­ти­ту­рой, раз­ми­на­ет кис­ти рук и пе­чаль­но огля­ды­ва­ет «ор­кестр».

Мать бам­би­ны Джу­лиа, как хи­рург при внут­ри­по­лост­ной опе­ра­ции, сто­ит пе­ред сто­лом, стро­гая и со­бран­ная.

На сто­ле пе­ред бам­би­ной, как вы­ну­тые из кю­ве­ты про­дез­ин­фи­ци­ро­ван­ные хи­рур­ги­чес­кие ин­ст­ру­мен­ты, ле­жат: Бар­би в го­лу­бом платье с ро­зо­вы­ми блёст­ка­ми и в са­ла­то­вых сан­да­ли­ях, как у Фре­де­ри­ки, боль­шая ро­зо­вая сос­ка-гусь, пу­ши­с­тый го­лу­бой мед­ве­жо­нок-су­моч­ка, две бу­ты­лоч­ки с сос­ка­ми — од­на с ро­зо­вым, дру­гая с го­лу­бым со­дер­жи­мым, ещё бу­ты­лоч­ка во­ды и сал­фет­ки, ко­то­рые толь­ко что при­нёс офи­ци­ант Ан­то­нио, две по­да­роч­ные кре­ман­ки от бар­ме­на Джа­ко­мо — од­на с ли­мон­ным, дру­гая с ана­на­со­вым мо­ро­же­ным, се­реб­ря­ная ло­жеч­ка с мо­но­грам­мой, чёт­ки. (При чём тут чёт­ки — во­об­ще не­по­нят­но.)

Да­ви­до ка­ча­ет го­ло­вой и пе­ре­во­ра­чи­ва­ет стра­ни­цу га­зе­ты.

Фи­лу­ме­на вски­ды­ва­ет ру­ки и мо­лит­вен­но под­ни­ма­ет гла­за к клет­ча­то­му по­ло­гу ка­фе. «Ор­кестр» за­ми­ра­ет!

За­на­вес!

Фи­ло­ме­на вски­ды­ва­ет­ся и на­чи­на­ет де­лать ру­ка­ми не­мыс­ли­мые па, кар­тин­но за­ми­ра­ет, за­ка­ты­ва­ет гла­за и сып­лет, как го­рох из кув­ши­на, ука­за­ни­я­ми.

Джу­лия, как за­ве­дён­ная, не сво­дя глаз с «ди­ри­жёра», за­чер­пы­ва­ет и за­чер­пы­ва­ет се­реб­ря­ной ло­жеч­кой с мо­но­грам­мой дже­ла­то фон­ден­те из го­лу­бой кре­ман­ки, под­но­сит ко рту бам­би­ны, за­ка­ты­ва­ет гла­за и, как до­воль­ный кот, ур­чит и об­ли­зы­ва­ет­ся. Сно­ва и сно­ва!

Фре­де­ри­ка кру­тит го­ло­вой и уво­ра­чи­ва­ет­ся. Сно­ва и сно­ва!

Да­ви­до пе­ре­во­ра­чи­ва­ет сле­ду­ю­щую стра­ни­цу га­зе­ты и пе­чаль­но взды­ха­ет.

Фи­лу­ме­на всё быст­рее и от­ча­ян­нее мо­лит­вен­но скла­ды­ва­ет ла­до­ни, раз­ма­хи­ва­ет ру­ка­ми и ар­ти­ку­ли­ру­ет!

Джу­лия всё быст­рее и от­ча­ян­нее за­чер­пы­ва­ет мо­ро­жен­ное из кре­ман­ки, под­но­сит ко рту бам­би­ны, об­ли­зы­ва­ет­ся и ур­чит!

Джо­ван­ни, сто­я­щий за спи­ной бам­би­ны, всё быст­рее и от­ча­ян­нее до­ста­ёт из боль­шой алой сум­ки че­рез пле­чо и при­ни­ма­ет со сто­ла всё но­вые бес­чис­лен­ные пред­ме­ты.

Всё быст­рее и от­ча­ян­нее меж­ду сто­ли­ком и ба­ром ме­чет­ся офи­ци­ант Ан­то­нио, меж­ду де­лом по­чти­тель­но по­жи­рая гла­за­ми бо­ги­ню у стой­ки.

Бам­би­на всё быст­рее кап­риз­но на­ду­ва­ет губ­ки и лу­ка­во уво­ра­чи­ва­ет­ся!

Да­ви­до пе­ре­во­ра­чи­ва­ет по­след­нюю стра­ни­цу, взды­ха­ет и кла­дёт га­зе­ту на стол.

На не­бе ак­тив­но ком­мен­ти­ру­ют про­ис­хо­дя­щее: сме­ют­ся, ар­ти­ку­ли­ру­ют, едят, пьют.

Basta! — Фи­лу­ме­на в от­ча­я­нии бро­са­ет в зве­ня­щих брас­ле­тах ру­ки на ко­ле­ни.

«Ор­кестр» за­ми­ра­ет.

На не­бе за­ми­ра­ют!

Все смот­рят на синь­о­ра в шля­пе.

Синь­ор в шля­пе за­ки­ды­ва­ет ру­ки за го­ло­ву и меч­та­тель­но от­ки­ды­ва­ет­ся на сту­ле.

— O Mio Dio, papa! Да при­ду­май­те же что-ни­будь? — Фи­лу­ме­на мо­лит­вен­но скла­ды­ва­ет ла­до­ни и под­ни­ма­ет гла­за к клет­ча­то­му по­ло­гу ка­фе. — Или вы хо­ти­те, что­бы на­ша Фре­де­ри­ка умер­ла от го­ло­да, а я — от раз­ры­ва серд­ца?!

— Нет, ну эти по­нят­но, что не­до­тёпы, но Да­ви­до?! — на не­бе до­род­ная синь­о­ра в пле­тё­ном крес­ле ты­чет клю­кой в си­дя­ще­го ря­дом. — Бес­сер­деч­ный олух, он что, не за­ме­ча­ет стра­да­ний этой бед­няж­ки Фи­лу­ме­ны. За что толь­ко Гос­подь по­да­рил это­му бес­чувст­вен­но­му чур­ба­ну наш цве­то­чек, на­шу Фре­де­ри­ку, — сту­чит клю­кой об об­ла­ко, — Весь в те­бя наш сы­нок, та­кой же обор­мот. Опять уткнул­ся в свою ду­рац­кую га­зе­ту, да?! Ан­то­нио, да при­ду­май же что-ни­будь! Да, ма­ма?! — по­во­ра­чи­ва­ет­ся к ста­ру­хе сле­ва.

— О, Mio Dio! — ста­ру­ха сле­ва пе­чаль­но за­ка­ты­ва­ет гла­за и ты­чет клю­кой в ста­ри­ка ря­дом. — Джу­зеп­пе, ты что, за­снул, не­год­ник, не ви­дишь, как рас­стро­е­на на­ша крош­ка, на­ша Лю­чия! А ма­лют­ка Фре­де­ри­ка вот-вот упа­дёт в го­лод­ный об­мо­рок! Да при­ду­май же, рас­тя­па, что-ни­будь!..

Сот­ни ты­сяч ста­ри­ков на не­бе ра­зом взды­ха­ют, встав­ля­ют в щёки паль­цы, кру­тят ла­до­ня­ми и как без­ум­ные вра­ща­ют гла­за­ми.

Да­ви­до взды­ха­ет, встав­ля­ет в щёки паль­цы, кру­тит ла­до­ня­ми и как без­ум­ный вра­ща­ет гла­за­ми.

— Бемц, бемц… — от­би­ва­ют за спи­ной Да­ви­до ча­сы на баш­не.

И, как по ко­ман­де, жес­тя­ные си­лу­э­ты Га­ри­баль­ди и Вит­то­рио Эм­ма­ну­э­ле, лю­то не­на­ви­дев­ших друг дру­га при жиз­ни, как за­ве­дён­ные, на­чи­на­ют вра­щать же­лез­ны­ми гла­за­ми.

— А-а-а-а, — во­пит ма­лень­кая Фре­де­ри­ка и опро­ки­ды­ва­ет­ся от сме­ха.

— Страш­но?! — во­пит Да­ви­до.

— Не-е-е-е-т, — как мель­ни­ца, кру­тит го­ло­вой Фре­де­ри­ка.

Те­перь паль­цы синь­о­ра де­ла­ют сло­на! Слон вни­ма­тель­но об­хо­дит пред­ме­ты на сто­ле, не­до­умён­но ка­ча­ет го­ло­вой, тру­бит и спра­ши­ва­ет: «Ке ко­за (что это), Фре­де­ри­ка? Жа­ба?» Фре­де­ри­ка и си­дя­щие на не­бе по­ка­ты­ва­ют­ся и хо­ром во­пят: «Нет, Да­ви­до, это сос­ка!» Те­перь ста­рый Да­ви­до — од­но­но­гий пи­рат с ог­ром­ным ка­ка­ду на пле­че! Ка­ка­ду орёт дур­ным го­ло­сом, хло­па­ет крыль­я­ми и тре­бу­ет при­го­то­вить ему на ужин эту оча­ро­ва­тель­ную бам­би­ну в то­мат­ном со­усе пря­мо в её вол­шеб­ном го­лу­бом платье и са­ла­то­вых сан­да­ли­ях! «Нет, — виз­жит от счастья и мо­та­ет го­ло­вой Фре­де­ри­ка, — не хо­чу!..» — «А ко­го? — вы­пу­чи­ва­ет гла­за синь­ор Да­ви­до и гроз­но об­во­дит сто­я­щих во­круг. На не­бе все по­ка­зы­ва­ют друг на дру­га и по­ка­ты­ва­ют­ся. «Вон! — ты­ка­ет Джу­лиа в толс­тя­ка у стой­ки ба­ра и за­пи­хи­ва­ет в рот Фре­де­ри­ки по­след­нюю ло­жеч­ку дже­ла­те. — Он вкус­ный!» Толс­тяк сме­ёт­ся и ма­шет ру­кой: «Я со­гла­сен. Толь­ко пусть со­ус бу­дет гор­чич­ный, я так луч­ше по­лу­ча­юсь!»

Всё! Мо­ро­же­ное съеде­но! Фре­де­ри­ке вы­ти­ра­ют рот, по­том скла­ды­ва­ют в ог­ром­ную сум­ку во­рох все­го со сто­ла. Спек­такль окон­чен. На не­бе ап­ло­ди­ру­ют и об­ме­ни­ва­ют­ся впе­чат­ле­ни­я­ми. Ком­па­ния до­еда­ет дже­ла­то, все рас­хо­дят­ся.

Ос­та­ёт­ся один синь­ор.

Об­ла­ко над го­ло­вой та­ет: по­хо­же, рас­хо­дят­ся и Эти.

Над ра­ту­шей ос­та­ёт­ся один рас­плыв­ча­тый си­лу­эт, по­хо­жий то ли на над­ку­шен­ную доль­ку ар­бу­за… то ли на сгорблен­ную ста­ру­ху в крес­ле-ка­чал­ке. Об­ла­ко ка­ча­ет­ся: ту­да-сю­да, ту­да… Ка­жет­ся, да­же слы­шен скрип де­ре­вян­ных по­лозь­ев по пар­ке­ту… По­хо­же, синь­ор тут бу­дет си­деть до си­е­с­ты, ещё час. На сто­ле ле­жат его трость, боль­шой се­реб­ря­ный порт­си­гар и кре­ман­ка с не­до­еден­ным фон­ден­те.

Синь­ор от­кры­ва­ет порт­си­гар, до­ста­ёт тон­кую си­га­ру, бе­рёт в ру­ки чёт­ки и дол­го всмат­ри­ва­ет­ся в оваль­ное изо­бра­же­ние на тыль­ной сто­ро­не крыш­ки. На ми­ни­а­тю­ре кур­ча­вая кра­са­ви­ца с том­ны­ми гла­за­ми опер­лась под­бо­род­ком на пух­лую ла­дош­ку.

Синь­ор за­пус­ка­ет длин­ный ко­лен­ча­тый па­лец с пе­чат­кой в го­лу­бую кре­ман­ку и об­ма­зы­ва­ет се­бе гу­бы ко­рич­не­вым фон­ден­те. Под­но­сит порт­си­гар ко рту и це­лу­ет порт­рет: «Вкус­но, Анд­же­ла?..» Тща­тель­но вы­ти­ра­ет порт­рет сал­фет­кой: «Бра­во, Анд­же­ла, из­ви­ни ста­ро­го ду­ра­ка. Твой глу­пый Да­ви­до не­мно­го ус­тал…»

Ча­сы на ра­туш­ной баш­не бьют по­ло­ви­ну пер­во­го.

— Ни­че­го, что по­си­дим ещё пол­ча­са, до­ро­гая. И до­мой. Я на сво­их трёх, — сту­чит тростью о пли­ты пло­ща­ди, — а ты по не­бу… Не бой­ся, я не бу­ду за­ди­рать го­ло­ву. Я ведь не соп­ляк и так знаю, ка­ко­го цве­та твои пан­та­ло­ны, — сме­ёт­ся. — По­тер­пи, я ско­ро бу­ду у те­бя… — за­щёл­ки­ва­ет порт­си­гар и, чирк­нув за­жи­гал­кой, под­но­сит го­лу­бой ого­нёк к ко­рич­не­во­му стол­би­ку си­га­ры. Дру­гая его ру­ка ле­жит на сто­ле, и паль­цы то ли по-ста­ри­ков­ски дро­жат, то ли, если при­гля­деть­ся, от­би­ва­ют ритм, так мод­ный в шес­ти­де­ся­тые: «Фу­ни­ку­ли, фу­ни­ку­ла…»

По­том ста­рик, опи­ра­ясь на трость, рез­ко вста­ёт.

Ста­ру­ха на не­бе рез­ко вста­ёт.

Гу­бы ста­ру­хи из­ма­за­ны шо­ко­ла­дом.

Крес­ло-ка­чал­ка за её спи­ной ве­се­ло рас­ка­чи­ва­ет­ся, как пу­с­тые ка­че­ли, из ко­то­рых толь­ко что вы­порх­нул ре­бёнок.

Та­пир или Со­ба­ка



— Ма­ма, я хо­чу по­зво­нить Ма­дон­не!

Пол­ный, с не­мно­го вы­пу­чен­ны­ми гла­за­ми, как у всех аутис­тов, маль­чик ма­нер­но при­став­ля­ет ла­донь к уху, как Фла­вио Ин­син­на в сво­ём те­ле­шоу, ког­да де­ла­ет вид, что отве­ча­ет зри­те­лям по те­ле­фо­ну.

— Си, — мать, не­кра­си­вая, ху­до­соч­ная, но­са­тая кра­ше­ная блон­дин­ка, по­ну­ро во­ло­чит ре­бён­ка к хра­му. — Быст­рее, Ни­ко­ло, опаз­ды­ва­ем.

— Ма­дон­на, при­вет, это я! — орёт даун. — Ты что се­год­ня ела на зав­трак? А я вче­раш­нюю пас­ту и пил ко­фе. Те­бе на не­бе не жар­ко? Ска­за­ли по те­ле­ви­зо­ру, се­год­ня бу­дет очень теп­ло. Ты не бо­ле­ешь? А у ме­ня вто­рой день бо­лит гор­ло и ут­ром не­множ­ко жи­вот. А ещё умер мой дво­ю­род­ный дя­дя, Фе­де­ри­ко, мы идём к не­му, он ле­жит в гро­бу, и се­год­ня его за­бе­рут на не­бо. Ма­ма го­во­рит, его уво­ло­чёт дья­вол. Я дя­дю Фе­де­ри­ко не очень лю­бил, но мне жал­ко от­да­вать его дья­во­лу… Ему там бу­дет пло­хо…

— Ни­ко­ло! — жен­щи­на рез­ко обо­ра­чи­ва­ет­ся. — Пе­ре­стань! — и сно­ва во­ло­чит пар­ня.

— Ма­дон­на, — про­дол­жа­ет даун, — ты же добрая и всех жа­ле­ешь. По­про­си, что­бы дя­дю Фе­де­ри­ко за­брал ан­гел, и пусть он си­дит на об­ла­ке, как мои де­душ­ка и ба­буш­ка. Ря­дом. Я бу­ду с ним раз­го­ва­ри­вать, и он не бу­дет ску­чать…

Из узень­кой, хра­ня­щей по­лу­мрак улоч­ки тол­па вы­ва­ли­ва­ет­ся на за­ли­тую солн­цем пло­щадь пе­ред хра­мом.

Жен­щи­на с маль­чи­ком при­стра­ива­ют­ся в длин­ный хвост оче­ре­ди, пол­зу­щей ле­ни­вой зме­ёй по рас­ка­лён­ным из­вест­ня­кам. Го­ло­ва оче­ре­ди рас­тво­ря­ет­ся в гул­ком по­лу­мра­ке вхо­да в со­бор.

Пе­ред со­бо­ром два ши­кар­ных чер­ных ли­му­зи­на-ка­та­фал­ка от фир­мы Jodano и Iudio с брен­до­вым се­реб­ря­ным дель­фин­чи­ком, ви­ди­мо, сим­во­ли­зи­ру­ю­щим ду­ши умер­ших, от­ле­та­ю­щие в не­бо. Кра­си­во. «По­хо­же, по­кой­ный был зна­чи­мой фи­гу­рой в го­ро­де, — раз­мыш­ляю я, — но по­че­му всё-та­ки ка­та­фал­ка — два? Мо­жет, фир­мы по­ве­зут по оче­ре­ди, ме­ня­ясь. Ну, не пи­лить же гроб. Или… — вспом­нил раз­мыш­ле­ния дау­на о по­кой­ном, — у них раз­ные марш­рут­ные ли­с­ты?..»

Оче­редь очень раз­но­шёрст­ная: тут и хо­ро­шо оде­тые со­лид­ные па­ры, и лю­ди по­бед­нее, а вот и два под­рост­ка-мар­ги­на­ла с кое-как при­ли­зан­ны­ми ха­е­ра­ми, трое ро­ке­ров в ко­же… Храм по­лон. Все скамьи в цент­раль­ном не­фе за­би­ты, лю­ди сто­ят в бо­ко­вых. Оче­редь зме­ит­ся меж ска­мей глав­но­го про­хо­да, ми­мо сто­я­ще­го на по­лу у па­пер­ти гро­ба, к семье по­кой­но­го. Под­хо­дят, со­бо­лез­ну­ют, про­тя­ги­ва­ют кон­вер­ты. Всё очень при­стой­но и чин­но.

Гроб до­ро­гой, под орех. Но ни при­от­кры­то­го окош­ка, как лю­бят про­тес­тан­ты, ни, как у пра­во­слав­ных, ле­жа­ще­го в пол­ный рост по­кой­ни­ка с одут­ло­ва­тым ис­ко­вер­кан­ным смертью ли­цом и до­го­ра­ю­щей свеч­кой в окос­те­нев­ших паль­цах. Мне всег­да ка­за­лось, что по­кой­ни­ку боль­но от ка­па­ю­ще­го на жёл­тые кос­тяш­ки паль­цев го­ря­че­го вос­ка. Нет! Гроб под орех плот­но за­крыт крыш­кой. По­кой­ный, по при­чи­не то­го, что бу­дет за­му­ро­ван в склеп, все од­но ле­жит в оре­хо­вом фут­ля­ре, в за­па­ян­ном оцин­ко­ван­ном ящи­ке. Смот­реть не на что.

По бо­кам от вхо­да, в ни­шах, вы­се­чен­ные из кам­ня фи­гу­ры про­ро­ков с биб­лей­ски­ми от­ре­шен­ны­ми ли­ца­ми. У вхо­да в храм кол­че­но­гий сто­лик. Над сто­ли­ком стан­дарт­ный нек­ро­лог: «Federico Caraciodo по­ки­нул нас…» — и всё та­кое Над нек­ро­ло­гом рас­пя­тие, на сто­ли­ке толс­тен­ная гос­те­вая кни­га. Та­кую у нас кла­дут на от­кры­тии вы­ста­вок. В них друзья ав­то­ров или да­мы за со­рок пи­шут что-ни­будь вро­де: «Вос­хи­ти­тель­но!», «Уда­чи ав­то­ру…», «Это пе­ре­вер­ну­ло моё со­зна­ние»…

А тут?.. Что-ни­будь вро­де: «Чао, Фе­де­ри­ко, уви­дим­ся!», «Все там бу­дем»?..

Вряд ли: ли­ца в оче­ре­ди по­чти­тель­ны, но с еле за­мет­ной по­та­ён­ной ра­достью: «Мы-то по­ка здесь… Упо­кой, Гос­по­ди, ду­шу Фе­де­ри­ко… Чао, чао, ча…»

Все под­хо­дят и рас­пи­сы­ва­ют­ся. Ви­ди­мо, что­бы семья по­кой­но­го зна­ла, кто при­но­сил кон­вер­ты. Под­хо­жу бли­же, про­тис­ки­ва­юсь: ин­те­рес­но, а они прос­тав­ля­ют сум­мы, как в при­ход­ских бух­гал­тер­ских кни­гах? На­кло­ня­юсь: нет! Имя, фа­ми­лия, иног­да стро­ка из Биб­лии, стан­дарт­ная: «Пусть зем­ля ему бу­дет пу­хом…» — но по-ла­ты­ни.

Прос­тив­ши­е­ся по-быст­ро­му рас­хо­дят­ся. С гро­хо­том разъ­ез­жа­ют­ся на трех «хар­ле­ях» ро­ке­ры. Оче­редь в храм та­ет. Не­ожи­дан­но над ку­по­лом хра­ма, в со­вер­шен­но без­об­лач­ном не­бе, об­ра­зо­вы­ва­ет­ся не­боль­шое, под­све­чен­ное алым за­кат­ным солн­цем об­лач­ко. Об­лач­ко при­ни­ма­ет фор­му то ми­ло­го за­бав­но­го та­пи­ра, ко­то­рый смеш­но во­ло­чит по мо­за­ич­но­му ку­по­лу со­бо­ра хо­бот, то жут­кую оска­лив­шу­ю­ся со­ба­ку.

«Од­на­ко, — рас­смат­ри­ваю я об­ла­ко и од­нов­ре­мен­но на­блю­даю, как пус­те­ет пло­щадь. — Не всё так прос­то…»

Вот Об­ла­ко Со­ба­ка, още­рясь, зло то­пор­щит бе­лё­сый дья­воль­ский глаз на вы­ход из хра­ма. То­го и гля­ди, об­хва­тит ящик под орех оска­лен­ной клы­кас­той пастью и уво­ло­чёт в пре­ис­под­нюю — если по­кой­ник то­го, с греш­ка­ми.

А те­перь Об­ла­ко Та­пир — лас­ко­во смот­рит на сту­пе­ни у вхо­да. Ждёт. Обер­нёт усоп­ше­го неж­ным хо­бот­ком и… к ан­ге­лам.

Пло­щадь поч­ти опус­те­ла.

«А всё же, — раз­мыш­ляю я, — а за­чем два ка­та­фал­ка? Мо­жет, один так и сто­ит на при­ко­ле, как рек­ла­ма фир­мы, на­вро­де го­лу­бо­го каб­ри­о­ле­та у двор­ца бра­ко­со­че­та­ний на со­сед­ней пло­ща­ди: для сел­фи? А так и не ез­дит».

Но ка­жет­ся, ни­ко­го из при­сут­ст­ву­ю­щих ни Та­пир, ни Со­ба­ка, ни два ка­та­фал­ка для од­но­го по­кой­но­го не ин­те­ре­су­ют. По­об­вык­ли. Меж­ду тем шес­те­ро муж­чин в чёр­ном по-быст­ро­му вы­но­сят из хра­ма гроб, по-быст­ро­му, как пус­той ба­ул, за­со­вы­ва­ют в один из ка­та­фал­ков, сверху, как ба­гаж­ник ба­рах­лом, за­ки­ды­ва­ют вен­ка­ми, и ма­ши­на, шур­ша до­ро­ги­ми ши­на­ми, уез­жа­ет.

«По­ка, Фе­де­ри­ко, все там бу­дем, не ску­чай», — чи­та­ет­ся на их ли­цах. За­ки­да­ли вто­рой ка­та­фалк остав­ши­ми­ся вен­ка­ми, рас­се­лись по ма­ши­нам, и пло­щадь опус­те­ла.

Огля­ды­ва­юсь. «И всё! И это весь те­атр?.. — ра­зом ста­но­вит­ся тос­кли­во и скуч­но. — Хо­тя… по­хо­же, ящик-то под орех был пуст, — за­ди­раю го­ло­ву. — Вот и об­ла­ка хре­но­ва нет…»

Вски­ды­ваю рюк­зак и иду к мо­рю. Оку­нусь. На­встре­чу мне от смот­ро­вой пло­щад­ки то­роп­ли­во идёт мо­ло­дая жен­щи­на. Лет трид­ца­ти. На жен­щи­не не­су­раз­ные, слов­но со­шед­шие с биб­лей­ских фре­сок, стру­я­щи­е­ся по пли­там одеж­ды. На­ско­ро под­би­рая по­дол од­ной ру­кой, дру­гой жен­щи­на при­жи­ма­ет к гру­ди ма­лень­ко­го ре­бён­ка. Обер­нул­ся. Те­перь жен­щи­на сто­ит у раз­вер­сто­го вхо­да в пус­той храм, рас­те­рян­но огля­ды­ва­ет­ся.

«Один в один… — я пе­ре­во­жу взгляд с Де­вы Ма­рии с ре­бён­ком на по­сте­ре нек­ро­ло­га на жен­щи­ну у вхо­да… — Да лад­но… — одёр­ги­ваю я се­бя. — Прос­то опоз­дав­шая родст­вен­ни­ца… или со­сед­ка… Или чёр­тов па­рень до­зво­нил­ся?..»

— Из­ви­ни­те, — по­во­ра­чи­ва­ет­ся ко мне жен­щи­на и по­прав­ля­ет на го­ло­ве сбив­ший­ся пла­ток. — Вы не за­ме­ти­ли — Та­пир или Со­ба­ка?

«По­хо­же, Та­пир…» — я пе­ре­во­жу взгляд со стран­но­го ма­лень­ко­го об­лач­ка, вы­плыв­ше­го из-за че­ре­пич­ной кры­ши дже­ла­те­рии сес­тёр Ри­чо, на то мес­то, где толь­ко что сто­я­ла жен­щи­на с ре­бён­ком, и — сно­ва на об­ла­ко. На об­ла­ке си­дит че­ло­век. Но очень вы­со­ко, поч­ти не вид­но.
 

 

 


Мар­чел­ло
 


Се­год­ня день Мар­чел­ло.

Мар­чел­ло сто­ит по­се­ре­ди­не не­боль­шой пло­ща­ди го­род­ка Тро­пеа под ле­вым мра­мор­ным усом Джу­зеп­пе Га­ри­баль­ди. На пра­вом усе ге­роя гре­ет­ся боль­шая толс­тая се­реб­рис­тая яще­ри­ца. Ве­ки яще­ри­цы под­ра­ги­ва­ют, как на­по­ма­жен­ный иро­кез на го­ло­ве Мар­чел­ло.

Не­мно­го пол­ные но­ги Мар­чел­ло в об­тя­ги­ва­ю­щих ро­зо­вых брюч­ках слег­ка рас­став­ле­ны. Яго­ди­цы под­тя­ну­ты. Мар­чел­ло — Апол­лон!

Пра­вая ру­ка Мар­чел­ло опи­ра­ет­ся на хро­ми­ро­ван­ный руль рос­кош­но­го го­лу­бо­го «Хар­ли-Дэвид­сон» с рас­пи­сан­ным бен­зо­ба­ком: сле­ва Иисус с раз­вер­стым, стру­я­щим­ся лю­бовью к лю­дям серд­цем; спра­ва — Де­ва Ма­рия с го­лу­бо­гла­зым мла­ден­цем на ру­ках.

Во­круг Мар­чел­ло со­бра­лась не­боль­шая тол­па: два иста­ту­и­ро­ван­ных в хлам ро­ке­ра в хруст­кой сви­ной ко­же на жа­ре в со­рок, не­сколь­ко офи­ци­ан­тов из окрест­ных ба­ров, три па­ца­на с кос­ма­той со­ба­кой и дра­ной кош­кой на од­ном по­вод­ке и груп­па щёл­ка­ю­щих фо­то­ап­па­ра­та­ми нем­цев: в ос­нов­ном бодрые пер­гид­роль­ные ста­ру­хи с го­лу­бы­ми во­ло­са­ми и жи­во­та­с­тые бюр­ге­ры с мя­си­с­ты­ми ли­ца­ми в крас­ном кра­ке­лю­ре и с блед­ны­ми, тор­ча­щи­ми из ши­ро­чен­ных шорт во­ло­са­ты­ми ма­ка­ро­ни­на­ми ног в ог­ром­ных до­кер­сах.

Все пя­лят­ся на жи­вот Мар­чел­ло — рас­смат­ри­ва­ют та­ту­и­ров­ку: рос­кош­ная шес­тиг­ру­дая ру­сал­ка об­ви­ла хвос­том трёх­мач­то­вую шху­ну…

Всем нра­вит­ся.

Та­ту­и­ров­ка но­вая, из-под иг­лы, — в гус­той бе­лой смаз­ке и об­мо­тан­ная цел­ло­фа­ном, как мла­де­нец в «ро­до­вой ру­баш­ке», толь­ко что вы­ну­тый из чре­ва…

— Не­де­лю де­лал, — по­яс­ня­ет Мар­чел­ло и ма­нер­но ски­ды­ва­ет с плеч чёр­ный пла­ток, как скульп­тор по­лог с но­во­го ше­дев­ра: че­шуй­ча­тое те­ло ру­сал­ки ис­крит­ся и тре­пе­щет на солн­це.

— Бра­во, Мар­чел­ло, — все по оче­ре­ди по­жи­ма­ют ру­ку счаст­лив­цу.

— Шесть, — за­вист­ли­во сгла­ты­ва­ет пры­ща­вый бар­мен Ра­фа­э­ло и ты­ка­ет в ру­сал­ку.

— Шесть, — по­бе­до­нос­но ки­ва­ет Мар­чел­ло.

На обе­их ру­ках Мар­чел­ло по три пыш­ног­ру­дые кра­са­ви­цы, над каж­дой — про­нзён­ное стре­лой лу­чис­тое серд­це со сте­ка­ю­щи­ми кап­ля­ми кро­ви, по­чи­ще чем у Хрис­та.

Мар­чел­ло за­ди­ра­ет вы­ше би­рю­зо­вую фут­бол­ку: на гру­ди, в цент­ре, Де­ва Ма­рия, а в лу­чах её бла­гос­ти, ам­фи­те­ат­ром — вся семья Мар­чел­ло: бо­ро­да­тый отец, мать с ма­лень­ким Мар­чел­ло на ру­ках, три стар­ших бра­та Мар­чел­ло — Ан­то­нио, Джу­зеп­пе и Фа­био; млад­шая сест­ра Фран­чес­ка. Все под­пи­са­ны.

На спи­не, как жи­тие свя­тых на ико­нах, весь тер­ни­с­тый жиз­нен­ный путь Мар­чел­ло:

вот Мар­чел­ло с ко­ле­на стре­ля­ет из вин­тов­ки — под­пись: Мар­чел­ло в ар­мии;

вот Мар­чел­ло об­ни­ма­ет кра­са­ви­цу… Под­пись: Лю­чия — на­ве­ки;

ещё од­на кра­сот­ка: Фи­лу­ме­на — на­ве­ки;

вот жес­то­кая ру­ка вон­за­ет нож Мар­чел­ло под реб­ро. Ру­бец об­ве­дён, и от не­го, как от Хрис­то­ва серд­ца, рас­хо­дят­ся лу­чи­ки и па­рят ан­ге­лы…

Мар­чел­ло по­во­ра­чи­ва­ет­ся. Меж­ду ло­па­ток — дья­вол, ис­ку­ша­ю­щий Мар­чел­ло. Но Мар­чел­ло не сда­ёт­ся и лов­ко про­хо­дит все за­пад­ни и ло­вуш­ки ро­га­то­го…

Я стою в по­лу­тём­ной про­хла­де у стой­ки ба­ра, пью ко­фе-кор­рет­то и в зер­ка­ло за ко­фе­ма­ши­ной рас­смат­ри­ваю свою блед­ную пу­пыр­ча­тую ко­жу в мел­ких ро­дин­ках и се­дых во­ло­си­ках. Ещё то зре­ли­ще…

Мне очень пе­чаль­но. По­хо­же, под этой вя­лой пус­той ко­жей с жи­ро­ви­ка­ми так и прой­дёт вся моя эта стран­ная не­ле­пая жизнь. Не оста­вив и сле­да. Как и не жил… А ведь то­го, жал­ко…

Хо­тя, воз­мож­но, ког­да ме­ня при­зо­вут, — я с на­деж­дой под­ни­маю гла­за на фо­то Хрис­та в де­ло­вой пласт­мас­со­вой го­лу­бой рам­ке на пол­ке сре­ди бу­ты­лок с апе­ри­ти­вом, — эта хре­но­ва жизнь от­пе­ча­та­ет­ся с из­нан­ки… Да, Гос­по­ди?! И тог­да силь­ные лов­кие ру­ки вы­трях­нут мою не­нуж­ную тре­бу­ху, вы­вер­нут ме­ня и вы­ве­сят на про­суш­ку на ту­то­вом не­бес­ном де­ре­ве мою ещё мок­рую, рос­кош­ную, иста­ту­и­ро­ван­ную жизнью ко­жу… Я не­воль­но со­дрог­нул­ся от уви­ден­но­го и не­лов­ко обер­нул­ся…

— Я здесь, — су­ро­вый го­лос сверху. — Не нра­вит­ся? Хо­чешь как у Мар­чел­ло?

— Ага, — сгла­ты­ваю я.

Из лист­вы не­бес­но­го тер­нов­ни­ка вы­со­вы­ва­ет­ся ру­ка с та­ту­и­ро­воч­ной ма­шин­кой:

— Но ру­сал­ка бу­дет од­ног­ру­дой…

— Пусть, — об­ре­чён­но взды­хаю я. — Толь­ко хо­тя бы с хвос­том.

— Сде­ла­ем, — хи­хи­ка­ют из лист­вы. — Но при­дёт­ся по­тер­петь.

Баннер Литературно.jpg
Литбюро Натальи Рубановой_илл..jpg

ЛИТЕРАТУРНОЕ БЮРО НАТАЛЬИ РУБАНОВОЙ

 

  • Прозаики

  • Сценаристы

  • Поэты

  • Драматурги

  • Критики

  • Журналисты

 

Консультации
по литературному
письму

 

Помощь в издании книг

 

Литагентское
сопровождение
авторских проектов

покровский собор.jpg
серия ЛБ НР Дольке Вита_Монтажная област
антология лого 300.jpg

 Для рукописей и предложений: vtornik2020@rambler.ru