Отдел прозы

Саша Кругосветов

Счастье Кандида

Главы из романа. продолжение, начало в №5
Шародей


«Вот ведь как по­лу­чи­лось. Ду­мал до­брать­ся за па­ру ча­сов. Уже поч­ти пол­дня по­тра­тил, а до Мош­ка­ро­во еще ка­тить и ка­тить. Что, если Ша­ро­дея нет? Я в Мош­ка­ро­во, а он в го­род, к при­ме­ру. Или на Свя­той ис­точ­ник ушел. Да ку­да угод­но — на Ка­ра­се­ву лу­жу или на Ли­то­сфер­ный про­вал, прос­то в ма­га­зин. На­до бы­ло за­ра­нее по­зво­нить. Нет уж, что бу­дет, то и бу­дет. За­га­даю: если за­ста­ну его, все у ме­ня по­лу­чит­ся — и под­вал обо­ру­до­вать как на­до и не­вес­ту най­ти. Раз, два, три, че­ты­ре, пять, я-иду-Ша­ро-дея-ис-кать! Кто-не-спря­тал­ся-я-не­ви­но­ват! А зво­нить — со­всем не­пра­виль­но бу­дет. По­зво­ню — он ска­жет, к при­ме­ру: уехал, ти­па — да­ле­ко, так что воз­вра­щай­ся в го­род, Кен­ту­хи. Нет, он ска­жет не Кен­ту­хи, он ска­жет ува­жи­тель­но: Юрий Пан­те­лей­мо­но­вич. Воз­вра­щай­тесь-ка вы, Юрий Пан­те­лей­мо­но­вич, во­сво­я­си. Очень ува­жи­тель­но... Я иг­раю, ска­жет он, у ме­ня му­зы­ка сфер, блин, сиг­на­лы из ве­ли­кой Пус­то­ты, — все они на Пус­то­те по­вер­ну­ты — так что как-ни­будь в дру­гой раз, миль­пар­донь­те ме­ня. Ша­ро­дей не ста­нет мин­даль­ни­чать. А так при­еду, упа­ду как снег на го­ло­ву — вот он я, ку­шай­те ме­ня с мас­лом... Мне ведь на­до как сле­ду­ет гос­тей при­нять, кро­ме Ни­ка­но­ра Арис­тар­хо­ви­ча мне в этом де­ле ни­кто те­перь не по­мо­жет».

Ни­ка­нор Арис­тар­хо­вич — это, как вы по­ня­ли, и есть Ша­ро­дей. Ни­ка­нор Арис­тар­хо­вич Кар­на­ва­лов. Кто он та­кой? Мест­ная до­стоп­ри­ме­ча­тель­ность. Жи­вет в щи­то­вом до­ми­ке на краю ле­са. И Кен­ту он пред­ло­жил по­жить в па­ла­точ­ке — хоть и в ле­су, а все рав­но ря­дом.

Ма­ма Ша­ро­дея, ког­да-то из­вест­ная по­этес­са Зоя Бо­гох­ва­ло­ва-Тро­парь, по­лу­чи­ла в свое вре­мя клю­чи от этой про­ду­ва­е­мой все­ми вет­ра­ми ха­лу­пы от пред­се­да­те­ля Со­юза ПИС, са­мо­го Ва­лерь­а­на Ва­лерь­я­но­ви­ча Мит­ро­по­ли­то­ва... В арен­ду, так ска­зать. Это бы­ло со­всем дав­но, Ни­ко­лень­ка еще ре­бен­ком был. Так и про­жи­ли они с ма­мень­кой всю жизнь в Мош­ка­ро­во. О них все по­за­бы­ли — и влас­ти, и Мит­ро­по­ли­тов, а ког­да Мит­ро­по­ли­то­ва не ста­ло, то и «Со­юз ПИС», а так­же со­вет­ские и пар­тий­ные ор­га­ны и да­же бди­тель­ный во­ен­ко­мат.

Ни­ка рос стран­ным ре­бен­ком. В шко­лу хо­дил вре­мя от вре­ме­ни. Не­из­вест­но, по­лу­чил ли дип­лом. И да­же не­из­вест­но, был ли у не­го пас­порт. Выс­шим об­ра­зо­ва­ни­ем во­об­ще не ин­те­ре­со­вал­ся. За­ни­мал­ся всем сам — му­зы­кой, ма­те­ма­ти­кой, воз­мож­но, и фи­зи­кой. А с по­яв­ле­ни­ем ком­пью­те­ров оза­бо­тил­ся тем, как бы с по­мощью вся­ких ком­пью­тер­ных ухищ­ре­ний из­вле­кать энер­гию из ва­ку­у­ма. Энер­гию и дру­гие жиз­нен­ные бла­га. Он был уве­рен, что из Пус­то­ты мож­но сде­лать не­что.

По­ка не­по­нят­но, уда­лось ли ему это ве­ли­кое на­чи­на­ние, из­вест­но бы­ло толь­ко то, что ком­пью­те­ры он умел ва­ять из че­го угод­но — из кон­сер­в­ных ба­нок, из плас­ти­ко­вых бу­ты­лок, из су­хо­го мо­ло­ка, из птичь­е­го по­ме­та, из лис­ти­ков, из за­су­шен­ных ля­гу­шек и три­то­нов — в об­щем, из лю­бых под­руч­ных пред­ме­тов и ве­ществ. Да и не толь­ко ком­пью­те­ры. Его са­ра­юш­ку, к при­ме­ру, дав­но от­клю­чи­ли от во­до- и элек­тро­с­наб­же­ния. Тем не ме­нее, у не­го все бы­ло — и во­да, и теп­ло, и свет. Как он это де­лал — не­яс­но. За тем и ехал к не­му Кент, хо­тел про­сить до­обо­ру­до­вать его собст­вен­ный под­валь­чик.

Ша­ро­дей умел со­зда­вать ком­пью­тер­ные мощ­нос­ти из ни­че­го и мог бы де­лать ог­ром­ные день­ги на май­нин­ге. Но день­ги его по­че­му-то не ин­те­ре­со­ва­ли. Не день­ги, тог­да что? Вряд ли кто-то су­мел бы от­ве­тить на этот не­прос­той во­прос. В том чис­ле, и он сам. На­вер­ное, об этом зна­ла в свое вре­мя Зоя Бо­ри­сог­ле­бов­на, его ма­туш­ка, но она дав­но ушла в мир иной, оста­вив ли­те­ра­тур­ной об­щест­вен­нос­ти сти­хи и двух­том­ник вос­по­ми­на­ний Пус­то­та За­зер­калья, а сы­ну — пол­ную кла­дов­ку собст­вен­но­руч­но сва­рен­но­го ва­ренья.

Ли­те­ра­тур­ное на­сле­дие ма­туш­ки — как сти­хи, так и вос­по­ми­на­ния, — вы­зва­ли в свое вре­мя боль­шой ре­зо­нанс в ли­те­ра­тур­ных и око­ло­ли­те­ра­тур­ных кру­гах. В бо­лее позд­ние двух­ты­сяч­ные кое-кто вновь за­го­во­рил о Пус­то­те За­зер­калья — двух­том­ник час­то по­ми­на­ли не­до­брым сло­вом адеп­ты и фол­ло­ве­ры Плиз­не­ви­ча, об­ви­няв­шие Зою Бо­ри­сог­ле­бов­ну в при­зем­лен­ном ре­а­лиз­ме и пол­ном не­по­ни­ма­нии фи­ло­со­фии Пус­то­ты, как Все­лен­ской су­пер­ка­те­го­рии.

Что ка­са­ет­ся са­мо­го Ни­ка­но­ра Арис­тар­хо­ви­ча, то, не­смот­ря на то, что сам-то он всерь­ез за­ни­мал­ся из­вле­че­ни­ем энер­гии из ва­ку­у­ма, то есть из пус­то­ты, ни сти­хи, ни двух­том­ник вос­по­ми­на­ний ма­туш­ки, ви­ди­мо, так и не тро­ну­ли струн его ду­ши, а вот ог­ром­ные за­па­сы ва­ренья, остав­ши­е­ся пос­ле ее ухо­да, бы­ли пред­ме­том его осо­бой гор­дос­ти. Он до­жи­дал­ся, по­ка ва­ренье пол­ностью не за­твер­де­ет. А по­том из это­го твер­до­го ва­ренья вы­ре­зал раз­лич­ные пред­ме­ты не­по­нят­но­го пред­на­зна­че­ния. На во­про­сы дру­зей о праг­ма­ти­чес­ких це­лях, ко­то­рые он пре­сле­ду­ет при со­зда­нии по­доб­ных из­де­лий, а так­же о ка­ких-то осо­бых свойст­вах ока­ме­нев­ше­го ва­ренья, ни­ког­да не отве­чал и с до­воль­но мрач­ным ви­дом от­мал­чи­вал­ся. А од­наж­ды ска­зал все-та­ки, что имен­но в этом са­мом ва­ренье элек­тро­ны во всех мо­ле­ку­лах на­хо­дят­ся на бо­лее вы­со­ких ор­би­тах в срав­не­нии с поч­ти все­ми ве­щест­ва­ми на Зем­ле. Это свя­за­но с хра­не­ни­ем ин­фор­ма­ции о прош­лых жиз­нях этих мо­ле­кул в пре­ды­ду­щих био­ло­ги­чес­ких суб­стан­ци­ях, по ко­то­рым они пу­те­шест­во­ва­ли мил­ли­о­ны и да­же сот­ни мил­ли­о­нов лет. И по­это­му ва­ренье об­ла­да­ет ог­ром­ны­ми за­па­са­ми энер­гии, при­чем та­кой энер­гии, ко­то­рую из­вле­кать очень не­слож­но — го­раз­до лег­че, чем, на­при­мер, из ва­ку­у­ма. В об­щем, Ша­ро­дей один раз слу­чай­но про­го­во­рил­ся, по­нял свою ошиб­ку, и в даль­ней­шем ка­те­го­ри­чес­ки от­ка­зы­вал­ся да­вать хоть ка­кие-то по­яс­не­ния на эту те­му.

До по­яв­ле­ния ин­тер­не­та у Ша­ро­дея бы­ло пол­но спра­воч­ной ли­те­ра­ту­ры по фи­зи­ке, хи­мии, ма­те­ма­ти­ке и по­че­му-то ар­хео­ло­гии. По­том не­об­хо­ди­мость в этом от­па­ла. Ни­ка­нор Арис­тар­хо­вич те­перь по­дол­гу си­дел в по­ис­ко­ви­ках, де­лал ка­кие-то за­пи­си, но ни­кто не ви­дел его ма­те­ма­ти­чес­ких вы­кла­док и рас­че­тов — ни на бу­ма­ге, ни в ком­пью­те­ре. Го­во­ри­ли, что он не осо­бо жа­лу­ет те­о­рию. Лю­бил сам мас­те­рить ка­кие-то не­обыч­ные шту­ко­ви­ны. Не всег­да сам. Иног­да по­ру­чал ко­му-то. По­ка­зы­вал ри­су­нок или схе­му. Го­во­рил: «Сде­лай так, и все по­лу­чит­ся». И что-то по­лу­ча­лось. Это что-то на­чи­на­ло ез­дить или пи­щать или рас­сы­па­ло ве­ер элек­три­чес­ких раз­ря­дов. Или вы­све­чи­ва­ло ре­зуль­тат ка­ких-то рас­че­тов. И все это ра­бо­та­ло как бы са­мо со­бой — да­же без вклю­че­ния в элек­три­чес­кую ро­зет­ку. Чу­де­са в ре­ше­те — ска­же­те вы. Или чу­де­са на пост­ном мас­ле — как хо­ти­те, так и го­во­ри­те! Но Ша­ро­дей всег­да точ­но знал, как на­до все со­би­рать и что с чем со­еди­нять, что­бы по­яви­лись чу­де­са. Для нас чу­де­са, для не­го — это бы­ли прос­то свойст­ва при­ро­ды. На­вер­ное, не­из­вест­ные еще нам с ва­ми. По­то­му его и про­зва­ли Фа­ра­де­ем, а ба­буль­ки в Мош­ка­ро­во — Ча­ро­де­ем. Вот и по­лу­чи­лось — Ша­ро­дей.

При­ез­жа­ли к не­му и уче­ные гос­ти, ди­ви­лись его чу­де­сам, раз­во­ди­ли ру­ка­ми, на­зы­ва­ли его «Тес­лой мест­но­го раз­ли­ва». Спра­ши­ва­ли, а мо­жет ли Ни­ка­нор Арис­тар­хо­вич, на­при­мер, из­го­то­вить са­мод­ви­жу­щий­ся ав­то­мо­биль без бен­зи­на и под­за­ряд­ки, как Ни­ко­ла Тес­ла? «От­че­го же нет, мож­но, — отве­чал тот за­дум­чи­во. — Мож­но и по­луч­ше сде­лать — без вся­ких вы­со­ко­час­тот­ных транс­фор­ма­то­ров и ре­зо­на­то­ров. А вам-то это за­чем? Вы же все без тор­мо­зов. Ста­не­те на этих ма­шин­ках но­сить­ся со ско­ростью зву­ка или да­же вы­ше... По­уби­ва­е­тесь, толь­ко и все­го. Нет, это­го вам точ­но ни­как не на­доб­но. Ка­тай­тесь уж как есть — на бен­зи­но­и­дах или на до­по­топ­ных ак­ку­му­ля­то­ри­о­нах. Че­ло­век, зна­е­те ли, во­об­ще мо­жет мгно­вен­но пе­ре­ме­щать­ся, при­чем в лю­бую точ­ку... Но вам и это­го не­льзя по­ка­зы­вать. Кто-то тут же на Лу­ну рва­нет и там за­мерз­нет, а кто-то в Ма­ри­ан­скую впа­ди­ну, и его раз­да­вит. Так что ра­но нам с ва­ми тай­ны по­зна­вать... Не го­то­вы по­ка. Не хва­та­ет нам еще треть­ей ми­ро­вой...» И за­мол­кал. А ког­да он за­мол­кал, из не­го да­же кле­ща­ми ни­че­го не­льзя уже бы­ло вы­тя­нуть.

Вы­гля­дел он, мяг­ко го­во­ря, стран­но. Очень ху­дой — по­тер­тый сви­тер с рас­тя­ну­тым во­ро­том и ог­ром­ные шта­ны ви­се­ли на нем как на ве­шал­ке. Хо­дил он лег­ко, не хо­дил, а поч­ти ле­тал, но как бы по­ша­ты­ва­ясь. Та­кое впе­чат­ле­ние, что пер­вый же по­рыв вет­ра уне­сет его слов­но су­хой осен­ний лист. На бо­лез­нен­ном ли­це с про­ва­лив­ши­ми­ся ще­ка­ми вы­де­ля­лись ог­ром­ный нос с ка­пель­кой на кон­це и глу­бо­ко за­пав­шие ко­лю­чие, ярост­ные гла­за. А на го­ло­ву с длин­ны­ми ру­сы­ми во­ло­са­ми был на­хло­бу­чен без­раз­мер­ный, съехав­ший на­бок бе­рет не­опре­де­лен­но­го цве­та, поч­ти до­хо­див­ший до пле­ча. Ша­ро­дей всег­да был в за­дум­чи­вос­ти, да­же ког­да, по­ка­чи­ва­ясь, пе­ре­беж­ка­ми дви­гал­ся в ма­га­зин, ку­пать­ся на озе­ро или по ка­ким-то еще де­лам. Про­хо­жие от­хо­ди­ли в сто­ро­ну, опа­са­ясь не­ос­то­рож­ным дви­же­ни­ем пре­рвать по­лет ди­ко­вин­ной пти­цы, шеп­та­ли друг дру­гу: «Смот­ри, смот­ри!..», а что «смот­ри» — не объ­яс­ня­ли. Слов под­хо­дя­щих у них не на­хо­ди­лось. Иной смель­чак по­дой­дет по­бли­же, ска­жет при­вет­ли­во: «Добрый день, Ни­ка­нор Арис­тар­хо­вич!» Ша­ро­дей тор­моз­нет, оста­но­вит­ся на мгно­венье, взгля­нет на про­хо­же­го про­нзи­тель­но — так, буд­то встре­тил что-то осо­бен­ное и да­же не­обык­но­вен­ное, про­бор­мо­чет то­роп­ли­во: «Не при­ста­вай, не­ког­да!», да и по­се­ме­нит даль­ше сво­им спе­ци­фи­чес­ким не­ров­ным зиг­за­гом.

***

Дверь при­от­кры­та, Кент за­гля­нул в дом. «Му­зи­ци­ру­ет, на­вер­ное», — по­ду­мал он, уви­дев Ша­ро­дея за ин­ст­ру­мен­том, но в до­ме бы­ло ти­хо. На го­ло­ве у Ни­ка­но­ра Арис­тар­хо­ви­ча ока­за­лось оцин­ко­ван­ное вед­ро, за­кры­ва­ю­щее го­ло­ву, ли­цо и шею. Он всег­да его на­де­вал, ког­да иг­рал. Да­же на кон­цер­тах, а Ша­ро­дей до­воль­но час­то ис­пол­нял свою му­зы­ку в кон­церт­ных за­лах и да­же в фи­лар­мо­нии. Если про­си­ли снять вед­ро, он сни­мал не­на­дол­го, объ­яс­нял, что вед­ро не­об­хо­ди­мо, что­бы слу­ша­те­ли не отвле­ка­ли его, вновь на­де­вал вед­ро и про­дол­жал иг­рать. К сло­ву ска­зать, му­зы­кант он был от­мен­ный. Кар­на­ва­лов — ког­да-то это имя гре­ме­ло и со­би­ра­ло пол­ные за­лы. Им­про­ви­зи­ро­вал са­мо­заб­вен­но, иг­рал тем­пе­ра­мент­но, а его уз­ло­ва­тые паль­цы от­ли­ча­лись та­кой си­лой, что кла­ви­ши иной раз не вы­дер­жи­ва­ли и ло­ма­лись во вре­мя вы­ступ­ле­ний.

И сей­час он си­дел за чер­ным де­ре­вян­ным ящи­ком, на­по­ми­на­ю­щим пи­а­ни­но, си­дел и о чем-то ду­мал. Мо­жет, спал — из-за вед­ра не вид­но бы­ло. Обыч­ный до­по­топ­ный кла­виш­ный ряд. От зад­ней стен­ки ин­ст­ру­мен­та ве­е­ром рас­хо­ди­лись жест­кие сталь­ные стру­ны, на кон­цах ко­то­рых бы­ли за­креп­ле­ны ре­зи­но­вые ша­ры, на­пол­нен­ные ка­ким-то мут­ным га­зом. На ша­рах над­пи­си: Солн­це, Зем­ля, Марс, Ве­не­ра, Юпи­тер и да­лее пла­не­ты сол­неч­ной сис­те­мы и их спут­ни­ки — от са­мых боль­ших, Га­ни­ме­да и Ти­та­на, до со­всем ма­лень­ких, Ми­ма­са и Не­ре­иды. Впро­чем, Кент не на­столь­ко хо­ро­шо во всем этом раз­би­рал­ся... Про­честь — про­чел. По­ду­мал: «На­вер­ное, пла­не­ты и их спут­ни­ки, к че­му бы это?», вот и все.

Ша­ро­дей слов­но по­чувст­во­вал при­сут­ст­вие гос­тя. Снял вед­ро, по­вер­нул­ся к Кен­ту и, как ни стран­но, при­нял его очень ра­душ­но.

— При­вет, Пан­те­ле­мо­ныч! А я-то ду­маю: «Ку­да про­пал наш Кен­ту­хи? Уехал — и ни слу­ху, ни ду­ху». Ждал я те­бя. По­смот­ри-ка, друг мой, на этот за­ме­ча­тель­ный ап­па­рат. Ты, по­жа­луй, смо­жешь за­це­нить. Кто еще — да­же и не знаю. Не по­ду­май, это не я иг­раю. Ап­па­рат сам вос­про­из­во­дит му­зы­ку сфер. Каж­дая пла­не­та из­лу­ча­ет гра­ви­та­ци­он­ные вол­ны. По счаст­ли­вой слу­чай­нос­ти они на­хо­дят­ся как раз в зву­ко­вом диа­па­зо­не. И мы впол­не их мо­жем вос­про­из­вес­ти и услы­шать сво­и­ми уш­ка­ми.

Шар Зем­ля на­стро­ен на вол­ны Зем­ли, Ве­не­ра — на вол­ны Ве­не­ры и те-дэ. А ящик их вос­про­из­во­дит. Все сра­зу слу­шать не­льзя... Не вы­дер­жит че­ло­век, слаб в ко­лен­ках. По­рвет и ду­шу, и ба­ра­бан­ные пе­ре­пон­ки за­од­но. Это же, блин, му­зы­ка сфер. Да-да, та са­мая му­зы­ка сфер. Ну вот... Все сра­зу не­льзя. А по­оче­ред­но впол­не воз­мож­но та­ки. На­жи­маю кла­ви­шу, вклю­чаю со­от­вет­ст­ву­ю­щую пла­не­ту. Смот­ри и слу­шай — это на­ша Зем­ля.

Ша­ро­дей кос­нул­ся ка­кой-то кла­ви­ши, шар Зем­ля осве­тил­ся из­нут­ри, ком­на­та на­пол­ни­лась глу­бо­ким ре­вер­бе­ри­ру­ю­щим зву­ком. Внут­ри это­го зву­ка жи­ли ка­кие-то до­пол­ни­тель­ные акус­ти­чес­кие зве­рюш­ки: по­трес­ки­ва­ния, щелч­ки, дол­гие гу­лы, а так­же по­виз­ги­ва­ния и при­чмо­ки­ва­ния.

— Вот она, ма­туш­ка Зем­ля, — для нас по­ет. А вот Ве­не­ра — слы­шишь, зву­ки со­всем дру­гие. Возь­му-ка ак­корд из трех звезд­ных нот — на­ши пра­ро­ди­те­ли: Солн­це, Лу­на и Зем­ля. Звезд­ное тре­зву­чие — ве­ли­чест­вен­но, прав­да? Тре­зву­чие долж­но за­да­вать то­наль­ность. А здесь та­кое не про­хо­дит — ни те­бе ма­жо­ра, ни ми­но­ра — пла­нет­ный звук плы­вет. Но как-то они все рав­но ко­ор­ди­ни­ру­ют­ся друг с дру­гом, лад­но по­ют. По­то­му и му­зы­кой зву­чит.

— Да что я те­бе объ­яс­няю? — про­дол­жил Ша­ро­дей. — Те­бе бы для на­ча­ла с со­бой разо­брать­ся. Низ­мен­ным жи­вешь, страс­тя­ми при­зем­лен­ны­ми. Вот что ты при­ехал? Ска­жешь, со­ску­чил­ся по вер­но­му дру­гу? Ска­зать-то ска­жешь, по­че­му не ска­зать? А на са­мом де­ле? Хо­чешь, что­бы как у всех: вжил­пло­щадь, схо­ло­диль­ник, сгаз, на­топ­ле­ние, от­сти­раль­ная ма­ши­на, а еще и смарк­т­фон по­след­ней мо­де­ли — consumendarum rerum cupiditas, ве­щизм, мах­ро­вый ве­щизм! О ве­щах меч­та­ешь, о ре­зи­но­вой кук­ле для сек­са... Ну, не о ре­зи­но­вой, о на­сто­я­щей, — о на­сто­я­щей ду­ре сто­е­ро­со­вой, вот и все, — ка­кая раз­ни­ца? Жил­пло­щадь, как я по­нял, у те­бя есть. В об­щем, те­бе день­ги нуж­ны.

Не по­ду­май­те, что Ша­ро­дей го­во­рил с Кен­том как-то сверху вниз или, ска­жем, осо­бен­но пре­зи­рал его. Мош­ка­ров­ско­му от­шель­ни­ку на са­мом де­ле очень нра­вил­ся этот мо­ло­дой на­хал, ко­то­ро­го он по­че­му-то иног­да на­зы­вал «Кан­ди­дом прос­то­душ­ным» и ко­то­ро­му дейст­ви­тель­но хо­тел по­мочь вы­ка­раб­кать­ся из его не­за­вид­но­го по­ло­же­ния. А го­во­рил он всег­да не­до­воль­ным го­ло­сом, как бы рас­пе­кал, — так это был обыч­ный имидж вор­чу­на, ко­то­рый Ша­ро­дей ста­ра­тель­но под­дер­жи­вал, при­чем, не толь­ко в бе­се­де с Кен­том.

Он дол­го го­во­рил с гос­тем о том, о сем, угос­тил Кен­та изыс­кан­ным хай-тек бу­тер­бро­дом. Хлеб это­го бу­тер­бро­да был из­го­тов­лен из син­те­ти­чес­кой цел­лю­ло­зы с эле­мен­та­ми на­нок­рах­ма­ла, мас­ло — на­ту­раль­ное, све­же­вы­жа­тое из жи­вой мас­ля­ной ры­бы. Та­кой бу­тер­брод, мас­ло для ко­то­ро­го сле­ду­ет вы­жи­мать очень быст­ро и ис­кус­но — ров­но так, что­бы ры­ба не успе­ла ис­пу­гать­ся и что­бы в мас­ло не по­па­ли гор­мо­ны стра­ха. Если не­ожи­дан­но на­жать дву­мя паль­ца­ми под груд­ны­ми плав­ни­ка­ми, ры­ба за­сме­ет­ся от ще­кот­ки и до­бы­тое та­ким об­ра­зом мас­ло по­лу­чит са­мое луч­шее ра­дост­ное, гор­мо­наль­ное на­пол­не­ние. Мас­ло шпри­цу­ют сверх­лег­ки­ми бен­зо­и­да­ми, а так­же био­ло­ги­чес­ки­ми мар­ке­ра­ми и дру­ги­ми ле­ту­чи­ми хе­мо­сиг­на­ла­ми, управ­ля­ю­щи­ми в част­нос­ти ней­ро­эн­док­рин­ны­ми по­ве­ден­чес­ки­ми ре­ак­ци­я­ми, да­ют этой сме­си от­сто­ять­ся и на­ма­зы­ва­ют на хлеб. А сверху кла­дут ис­кус­ст­вен­но вы­ра­щен­ную на трех за­ро­ды­ше­вых лист­ках ви­зи­гу ому­ля, про­пи­тан­ную эфи­ра­ми азот­ной кис­ло­ты, ам­мо­ния и се­лит­рой.

По­том пи­ли са­мый обык­но­вен­ный чай, за­то с дра­го­цен­ным ока­ме­нев­шим ва­рень­ем — да­ле­ко не каж­дый по­се­ти­тель Ша­ро­дея удос­та­ива­ет­ся та­кой чес­ти — пить чай с ка­мен­ным ва­рень­ем. И честь, и эф­фект поч­ти те­ра­пев­ти­чес­кий! Ку­соч­ки ва­ренья при рас­тво­ре­нии на­чи­на­ют све­тить­ся, а серд­це от та­ко­го на­пит­ка ека­ет и на­пол­ня­ет­ся пред­чувст­ви­ем бу­ду­ще­го счастья.

Кент разо­млел с до­ро­ги. Дол­го рас­ска­зы­вал, как устро­ил­ся на Ка­ва­лер­гард­ской и о том, что хо­тел бы об­жить­ся по­луч­ше. По­то­му что со­би­ра­ет­ся же­нить­ся, хо­тел бы со­здать для бу­ду­щей воз­люб­лен­ной нор­маль­ные усло­вия жиз­ни — и душ, и кро­вать, и хо­ро­шая одеж­да чтоб бы­ла. Прав­да, не­ве­с­ты по­ка нет, он еще не встре­тил ее. Но уве­рен, что встре­тит. И не осо­бо то­ро­пит­ся с этим де­лом он толь­ко по­то­му, что ему нуж­на очень хо­ро­шая де­вуш­ка, чис­тая и на­ив­ная, и что­бы у них все бы­ло по-на­сто­я­ще­му — вна­ча­ле лю­бовь, а уж по­том бли­зость и все осталь­ное. Что же он, Кент, ху­же всех, не за­слу­жил он что ли это­го за­ме­ча­тель­но­го чувст­ва? Да, он со­жа­ле­ет о сво­ем про­ш­лом, ког­да был прос­то секс-ма­ши­ной, но те­перь с этим на­всег­да по­кон­че­но. Да и ка­кая из не­го те­перь секс-ма­ши­на? Пшик-ма­ши­на, и все де­ла. Он лю­бить хо­чет и что­бы его лю­би­ли. Хо­тя бы как та мил­фа на Це­ло­куд­ро­вой. Но что­бы это бы­ла со­всем не­вин­ная де­вуш­ка.

Ша­ро­дей от­ве­тил, что ему нра­вит­ся добро­де­тель­ный на­строй Кен­та. Очень слож­ная за­да­ча нын­че изыс­кать девст­вен­ни­цу в брач­но-до­пус­ти­мом воз­рас­те. Со­юз двух добро­де­те­лей — это всег­да не­мно­го смеш­но и до­воль­но глу­по. Же­нить­ся на девст­вен­ни­це до сем­над­ца­ти-во­сем­над­ца­ти, же­нить­ся на ре­бен­ке по су­щест­ву, — по мень­шей сте­пе­ни не­ум­но. А если ба­рыш­не боль­ше во­сем­над­ца­ти, а она еще девст­вен­ни­ца, — это еще од­на глу­пость, те­перь уже с ее сто­ро­ны. Лю­бовь — во­об­ще не­ум­ное чувст­во, ко­то­рое вго­ня­ет че­ло­ве­ка в со­сто­я­ние уяз­ви­мос­ти. Тем не ме­нее, Ша­ро­дей счи­та­ет, что с де­вуш­кой у Кен­та обя­за­тель­но все по­лу­чит­ся. Глав­ное, что он от­ка­зал­ся от про­ш­ло­го и не пла­ни­ру­ет вновь ста­но­вить­ся маль­чи­ком по вы­зо­ву на по­тре­бу бо­га­тень­ким без­дель­ни­цам.

А вот с бла­го­сос­то­я­ни­ем во­прос по­слож­нее бу­дет. Все де­ло в том, что на сте­не его жиз­ни без­от­вет­ст­вен­ны­ми про­хо­жи­ми остав­ле­но слиш­ком мно­го не­при­лич­ных над­пи­сей. В об­щем, Кен­ту при­дет­ся еще мно­гое осо­знать. А вот что на­до осо­знать и по­че­му это как-то мо­жет по­вли­ять на та­кую три­ви­аль­ную и аб­со­лют­но ма­те­ри­аль­ную вещь, как уме­рен­ное бла­го­сос­то­я­ние (а ему боль­ше­го и не на­до!), об этом Ша­ро­дей по­че­му-то умол­чал. Он та­кой, этот Ша­ро­дей. Если уж не ска­зал о чем-то, про­си, не про­си — ни за что не ска­жет. День­ги — три­ви­аль­ная вещь, а ведь ни­как без них. Не в день­гах счастье, но ни­ще­та — то­же боль­шой грех. Или быть мо­жет, рас­пла­та за гре­хи?

***

Обратный путь всегда короче дороги туда. Кент возвращался в хорошем настроении.

Шародей вручил ему крохотный девайс. Это очень скоростной компьютер с видеокартой. Крохотный девайс, но его можно приравнять целой ферме для майнинга. Такой вот «думатель», который будет зарабатывать цифровую валюту для своего владельца. Вернее так: девайс — это скоростной интерфейс, чтобы принимать программы для вычислений и выбрасывать результат в распределенный сервер. А производить вычисления по замыслу Шародея будет подвальчик Кента. Да-да, именно так: сам подвальчик, никчемный подвальчик магазина канцтоваров и сувениров на Кавалергардской будет производить вычисления.

В рюкзаке Кента припасены волноводы, изготовленные из «каменного варенья» матушки Шародея. Волноводы эти похожи на обычные прямоугольные трубочки с раструбом с одной стороны. Их следует установить в вентиляционные отверстия в стене, раструбом наружу. И, так как размеры трубочек выверены до долей нанометра, они по эффекту Козаметра будут втягивать внутрь помещения энергию элементарных частиц, постоянно возникающих из пустоты и превращать за счет особых волновых эффектов подвальчик Кента в СВЧ-суперкомпьютер. «Безвредно, это абсолютно безвредно для живых существ, можешь не беспокоиться», — сказал ему Шародей. Как только Кент выполнит все рекомендации Шародея, девайс включится в систему майнинга и начнет получать вознаграждения в виде конгруэнток. Конгруэнтка — единица одной из самых перспективных цифровых валют. С помощью этого девайса можно расплачиваться за товары и услуги. Если платить надо в евриках или зеленых, конгруэнтка превращается в соответствующее количество евриков или зеленых. То же и в деревянных рваных, и в раскосых юанях. На первое время это закроет проблемы Кента. Но потом придется искать другие решения, так как стоимость цифровой валюты постоянно падает. «Ничего, — подумал Кент. — Для начала и это подойдет, а потом придется искать другие источники энергии. Ведь Шародей сказал, что деньги — это энергия. Энергии вокруг сколько угодно. Надо только научиться черпать ее из окружающей природы».
 


***


Возвращение оказалось тревожным. Все пространство между Кирочной и Кавалергардской было залито водой. Вода неслась, бурлила, подхватывала и уносила мусор и мелкие предметы, закручивалась в водовороты над канализационными люками. В сумерках, по колено в воде, заполошно размахивая руками, навстречу Кенту бежал дядя Даня.

— Ты что творишь, охальник? К тебе всей душой, а ты что? Кто разрешил врезаться в водопровод? А уж врезался, так не забывай воду выключать. И я еще, старый дурак, ключ тебе собственноручно вручил.

Поток несся от самой Кирочной через подворотню в сторону Кавалергардской. «Как мой кран мог повлиять на это?» — подумал Кент.

— Из-за тебя стены выперлись на Кавалергардскую, движение перекрыли, неужели не понятно? — продолжал бушевать дядя Даня.

Вода как-то продавливалась сквозь щели двери, и подвальчик надувался подобно воздушному шару. «Чего он так расшумелся? Да, со стороны двора стены заметно раздулись. Но со стороны Кавалергардской подвал пока полностью под землей и никак не может перекрыть движение»

Кент снял замок, открыть дверь оказалось непросто — поток воды так и рвался внутрь его подвала. Навалившись на дверь, он сумел протиснуться все-таки в образовавшуюся щель, в темноте пробрался к крану и закрыл его. Поток воды сразу прекратился. Лишняя вода ушла в самопальную кентовскую канализацию. Выглянул наружу — потоки воды вдоль двора и подворотни уже исчезли. Подвал сдулся.

— Ну что, дядя Даня, не стыдно шум поднимать из-за пустяков?

Дядя Даня сконфуженно промолчал и удалился.

Кент включил свет и осмотрел помещение. Вода не дошла до его ложа в нише и не коснулась электропроводки, так что ничего серьезно не пострадало. Люси была немного напугана. И она, конечно, обрадовалась появлению Кента.

— Ну-с, мадемуазель Люси. Вначале высушим штаны, потом сделаем кое-какие эволюции и, похоже, что у нас с тобой теперь начнется новая жизнь, ты согласна?

Люси была согласна.

Реновация по-шародейски

С тех пор, как Кент вер­нул­ся от Ша­ро­дея с май­нинг-про­цес­со­ром и уста­но­вил вы­со­ко­точ­ные вол­но­во­ды в про­ду­хах сво­е­го под­ва­ла, жизнь его за­мет­но из­ме­ни­лась.

Во-пер­вых, его под­вал, на­ка­чан­ный энер­ги­ей ва­ку­у­ма, — во вся­ком слу­чае, имен­но так все объ­яс­нял ему мош­ка­ров­ский друг — за­мет­но уве­ли­чил­ся в раз­ме­рах. Вер­нее — в дли­ну и глу­би­ну он и так был впол­не се­бе хо­рош, по­то­му что за­ни­мал всю пло­щадь до­ма на Ка­ва­лер­гард­ской. А вот по­то­лок его су­щест­вен­но под­нял­ся, сте­на со сто­ро­ны дво­ра ста­ла на­мно­го вы­ше, но по­яви­лась еще и сте­на со сто­ро­ны Ка­ва­лер­гард­ской. Ма­га­зин канц-, культ- и су­ве­нир-то­ва­ров не­ве­до­мы­ми си­ла­ми был воз­не­сен вверх, а его па­рад­ный и очень кра­си­вый вход — с мас­сив­ны­ми ду­бо­вы­ми ра­ма­ми, тя­же­лы­ми брон­зо­вы­ми руч­ка­ми и на­во­ро­чен­ны­ми пе­ри­ла­ми — ока­зал­ся на три с по­ло­ви­ной мет­ра вы­ше тро­туа­ра на Ка­ва­лер­гард­ской.

Это про­изо­шло не по­сте­пен­но как-то, а впол­не се­бе вне­зап­но.

Часть по­се­ти­те­лей, на­хо­див­ших­ся в это вре­мя в ма­га­зи­не, по­ки­ну­ли его по чер­ной лест­ни­це. При этом им при­шлось пры­гать во двор с до­воль­но боль­шой вы­со­ты, но, сла­ва бо­гу, это­го их по­зо­ра ни­кто не ви­дел. Од­на­ко, не­сколь­ко че­ло­век за­яви­ли свой са­мый ре­ши­тель­ный про­тест. Это бы­ли чи­нов­ни­ки го­род­ско­го и об­ласт­но­го пра­ви­тельств, они при­шли сю­да из двор­ца Про­ле­тар­ско­го ра­венст­ва, и их слу­жеб­ное по­ло­же­ние ни­как не по­зво­ля­ло им вхо­дить, а уж тем бо­лее — ухо­дить с чер­но­го хо­да. Они по­тре­бо­ва­ли не­мед­лен­ной эва­ку­а­ции, при­чем, имен­но с па­рад­но­го вхо­да. В про­тив­ном слу­чае чи­нов­ни­ки при­гро­зи­ли вы­звать наибо­лее кор­руп­ци­он­но ем­кое Ми­нис­тер­ст­во НОС, Ми­нис­тер­ст­во по не­объ­яс­ни­мым си­ту­а­ци­ям, тог­да ма­га­зин остал­ся бы с НОС-ом, и это обо­шлось бы ему в из­ряд­ную ко­пе­еч­ку.

А на­до вам ска­зать, что то был во всех от­но­ше­ни­ях об­раз­цо­вый ма­га­зин, ко­то­рый, без­ус­лов­но, вы­пол­нял тре­бо­ва­ния не толь­ко по­жар­ной, но да­же и про­ти­во­по­жар­ной без­опас­нос­ти, и, ко­неч­но же, у не­го на этот аб­со­лют­но не­объ­яс­ни­мый слу­чай был под­го­тов­лен эва­ку­а­ци­он­ный на­дув­ной трап кра­си­во­го оран­же­во­го цве­та. И вот наибо­лее рес­пек­та­бель­ные по­се­ти­те­ли ма­га­зи­на спус­ти­лись по это­му тра­пу, упо­до­бив­шись на ко­рот­кое вре­мя де­тям ма­лым, и спус­ти­лись, на­до ска­зать, под вос­тор­жен­ные ап­ло­дис­мен­ты до­су­жей пуб­ли­ки.

Если вы по­ду­ма­ли, что ма­га­зин с тех пор остал­ся без по­се­ти­те­лей, то вы здо­ро­во ошиб­лись. Те, ко­му тре­бо­вал­ся то­вар, — а как про­жи­вешь без пис­чей и обер­точ­ной бу­ма­ги, без дет­ских иг­ру­шек, без стер­ж­ней, тем бо­лее — без ка­пил­ляр­ных стер­ж­ней? — до­воль­но успеш­но за­ле­за­ли на­верх по это­му тра­пу. А что­бы не сколь­зить, на­де­ва­ли бо­тин­ки с ме­тал­ли­чес­ки­ми виб­ра­ма­ми или ши­по­ван­ные ле­до­хо­ды, а не­ко­то­рые цеп­ля­лись за трап ле­дору­ба­ми, от­че­го вско­ре эва­ку­а­ци­он­ный трап спус­тил и при­шел в пол­ную не­год­ность.

Кент в это вре­мя вел уже со­всем дру­гую жизнь. Еже­час­но и да­же еже­ми­нут­но у не­го по­яв­ля­лись но­вые день­ги от май­нин­га; он ре­шил, что со­се­дям сле­до­ва­ло бы по­мочь, и за­ка­зал для них но­вую ме­тал­ли­чес­кую лест­ни­цу, за­ка­зал ин­ког­ни­то, ко­неч­но, — па­рад­ный вход с Ка­ва­лер­гард­ской — с брон­зо­вы­ми пе­ри­ла­ми, ша­ра­ми и дру­ги­ми рес­пек­та­бель­ны­ми на­во­ро­та­ми.

О се­бе он то­же не за­был. Про­бил про­емы для вхо­да и окон по обе сто­ро­ны его но­во­го жилья — во двор и на Ка­ва­лер­гард­скую. Вы­го­ро­дил по­ме­ще­ния для туа­ле­та, ду­ше­вой, кух­ни, ко­ри­до­ра, гос­ти­ной и двух спа­лен. По­че­му двух? На этот во­прос он и сам бы не смог от­ве­тить. На вся­кий слу­чай, на­вер­ное. За­ка­зал прос­тень­кую сан­тех­ни­ку. Обыч­ную — ни ра­зу не ком­пью­ти­зи­ро­ван­ную. Пол­ный со­вок — вось­ми­де­ся­тые го­ды про­ш­ло­го ве­ка. Эда­кая за­ста­ре­лая при­выч­ка бом­жа — эко­но­мить на всем. Ме­бель он при­вез то­же са­мую ма­ло­бюд­жет­ную — из зна­ме­ни­то­го на весь мир дис­каун­те­ра Айкью. Ме­бель для вы­со­ко­ин­тел­лек­ту­аль­ных лю­дей, для ко­то­рых важ­нее вы­со­кие тай­ны ми­ра, чем проч­ность и удобст­во об­ста­нов­ки. В об­щем, он с вос­тор­гом осва­ивал обыч­ную жизнь вла­дель­ца обыч­ной жил­пло­ща­ди. В прин­ци­пе, скром­ный де­вайс, по­да­рен­ный ему Ша­ро­де­ем, вку­пе с вол­но­вой на­кач­кой его энер­ги­ей из без­дон­ных за­па­сов ва­ку­у­ма по­зво­лил бы Кен­ту вес­ти и бо­лее ши­кар­ную жизнь, но он по­ка еще не был к это­му го­тов — по сво­ей пси­хо­ло­гии он все еще оста­вал­ся бом­жом. По-преж­не­му час­то за­гля­ды­вал на по­мой­ку и на­хо­дил так мно­жест­во вся­ких по­лез­нос­тей.

У Кен­та бы­ла страсть к ва­ли­да­ции. Най­ти сло­ман­ную вещь, по­пы­тать­ся отре­мон­ти­ро­вать ее или при­спо­со­бить для че­го-то дру­го­го.

Там, на­при­мер, он на­шел от­слу­жив­ший свой век шкаф из тем­но-ко­рич­не­во­го ла­ми­на­та. Взял для при­хо­жей. Что-то под­ре­зал, что-то со­сты­ко­вал, шкаф для при­хо­жей в це­лом по­лу­чил­ся.

Вос­по­ми­на­ния об эпо­хе «раз­ви­то­го со­ци­а­лиз­ма». Мо­жет, и зря ста­рал­ся. Ну, пусть по­ка так. По­том все ме­нять при­дет­ся — и ме­бель, и сан­тех­ни­ку... Да, на­вер­ное, и квар­ти­ру. Пусть по­ка та­кой шкаф... Но есть су­щест­вен­ный не­до­ста­ток. Па­ры эпок­си­да бьют из тор­цов ла­ми­на­та. Да что бьют — они све­тят­ся, свис­тят и ядо­ви­ты­ми гряз­но-жел­ты­ми стру­я­ми из­ли­ва­ют­ся в ат­мо­сфе­ру его об­нов­лен­но­го жи­ли­ща.

«Нет, это не го­дит­ся. Я же со­би­ра­юсь при­вес­ти сю­да мою су­жен­ную. Те­перь вро­де все есть для жиз­ни. Но па­ры эпок­си­да и про­чих фор­маль­де­гид­ных смол — это так не­со­вре­мен­но и к то­му же до­воль­но вред­но»

Кент не был бы Кен­том, если бы он что-ни­будь не при­ду­мал.

По­шел в оран­же­рею Бо­та­ни­чес­ко­го са­да, взял с со­бой кро­шеч­ный во­дя­ной пы­ле­сос, уста­но­вил в нем ре­жим цир­ку­ля­ции воз­ду­ха и за­су­нул в са­мые гу­с­тые цве­точ­ные за­рос­ли — хло­ро­фи­ту­ма ква­зи­мар­си­ан­ско­го, пе­лар­го­нии сверхес­тест­вен­ной и, ес­тест­вен­но, глок­со­нии осо­бо­фи­о­ле­то­вой псев­до­зон­тич­ной. Пыль­ца, за­па­хи, цит­ру­со­эфир­ные и ге­ра­ни­е­вые мас­ла, мен­тол и тер­пе­тил­ло, уби­ва­ю­щие стреп­то­кок­ки и ста­фи­ло­кок­ки, а так­же про­чие ве­щест­ва, вы­де­ля­е­мые по­доб­ны­ми рас­те­ни­я­ми и по­гло­ща­ю­щие фор­маль­де­гид­ные смо­лы, — все это не про­шло ми­мо во­дя­но­го филь­тра пы­ле­со­са и мак­си­маль­но на­сы­ти­ло его вод­ный рас­твор.

При­дя до­мой, Кент вновь за­пус­тил цир­ку­ля­цию воз­ду­ха че­рез пы­ле­сос и на­коп­лен­ные ве­щест­ва на­ча­ли в боль­шом ко­ли­чест­ве вы­бра­сы­вать­ся в ат­мо­сфе­ру его квар­ти­ры. Ког­да ос­мо­ти­чес­кое дав­ле­ние этих ве­ществ ока­за­лось вы­ше ос­мо­ти­чес­ко­го дав­ле­ния эпок­сид­ных и фор­маль­де­гид­ных ис­па­ре­ний, по­след­ним при­шлось усту­пить свои по­зи­ции, вжать­ся в са­мые уда­лен­ные внут­рен­ние угол­ки ла­ми­нат­ных щи­тов, а их мес­то за­ня­ли цве­точ­ные дис­пер­си­он­ные воз­душ­ные сме­си. Все это про­изо­шло, ко­неч­но, не без борь­бы двух враж­деб­ных сти­хий. Раз­дал­ся гром­кий щел­чок, сви­де­тельст­ву­ю­щий о том, что вре­до­нос­ные ве­щест­ва на­деж­но вы­тес­не­ны и за­пер­ты. Кент быст­ро на­кле­ил ла­ми­нат­ные по­лос­ки на тор­цы щи­тов, за­фик­си­ро­вав та­ким об­ра­зом ста­тус-кво, и с об­лег­че­ни­ем вы­клю­чил пы­ле­сос.

Что и го­во­рить, за эти не­сколь­ко дней жил­пло­щадь Кен­та су­щест­вен­но из­ме­ни­лась. От тем­но­го низ­ко­го не­обуст­ро­ен­но­го под­ва­ла оста­лись не­яс­ные вос­по­ми­на­ния.

Пос­ле за­вер­ше­ния ра­бот по ре­но­ва­ции по­ме­ще­ний Кент ре­шил за­нять­ся сво­ей одеж­дой и на­ку­пил мно­го сим­па­тич­ных но­вых ве­щей. Но и здесь не обо­шлось без му­сор­ных ба­ков.

Во-пер­вых, он не смог от­ка­зать се­бе в ва­ли­да­ции вы­та­щен­но­го из-под му­со­ра ког­да-то ши­кар­но­го ко­жа­но­го яр­ко-крас­но­го пид­жа­ка с ог­ром­ны­ми ла­тун­ны­ми пу­го­ви­ца­ми. Пид­жак был в при­лич­ном со­сто­я­нии, но его лок­ти бы­ли силь­но истре­па­ны, а под­клад­ка на гру­ди не толь­ко по­тер­та, но и час­тич­но утра­че­на. Во всем осталь­ном это был впол­не еще ни­че­го се­бе клуб­ный пид­жак.

Кент про­пи­тал две кар­тон­ки це­мент­ным рас­тво­ром и при­шил их ко­жа­ной бе­чев­кой к вы­но­шен­ным лок­тям. Ког­да кар­тон­ки за­твер­де­ли, он по­лил их раз­ве­ден­ны­ми удоб­ре­ни­я­ми, со­дер­жа­щи­ми гу­ми­но­вые кис­ло­ты, азот, ам­мо­фос­ку, ка­лий, маг­ний и не­мно­го на­но­э­ле­мен­тов. Оста­ва­лось толь­ко ждать. Че­рез па­ру ча­сов на­рос­ла но­вая ко­жа и за­тя­ну­ла за­пла­ты на лок­тях. По­лу­чи­лось очень функ­ци­о­наль­но и впол­не умест­но.

Убрать по­тер­тос­ти и ды­ры на под­клад­ке ока­за­лось слож­нее, по­то­му что под­клад­ка бы­ла шел­ко­вой, то есть из­го­тов­лен­ной из омерт­вев­шей и со­всем уже не­жи­вой ма­те­рии.

При­шлось ехать в зо­о­ма­га­зин. Тот са­мый, в ко­то­ром мож­но ку­пить гу­се­ниц ту­то­во­го шел­ко­пря­да. Сколь­ко их взять? Од­на мо­жет ока­зать­ся дох­лой, дру­гая — сла­бень­кой и не­эф­фек­тив­ной. На­до, что­бы хо­тя бы две по­ра­бо­та­ли. По­лу­ча­ет­ся че­ты­ре. Чет­ное чис­ло не­льзя брать — пло­хая при­ме­та. Тог­да сколь­ко?

— Де­вуш­ка, сколь­ко мне взять гу­се­ниц — три или пять?

— Это за­ви­сит от раз­ме­ров ва­ше­го дроз­да, — от­ве­ти­ла про­дав­щи­ца и меч­та­тель­но за­ка­ти­ла гла­за.

Кент гус­то по­крас­нел и взгля­нул на не­ожи­дан­но вздув­шу­ю­ся часть сво­их брюк ни­же рем­ня.

«При чем здесь дрозд, я не по­нял. Мой дрозд не со­всем здо­ров. Но ког­да он был в фор­ме, то ин­те­ре­со­вал­ся ско­рее кис­ка­ми, чем гу­се­ни­ца­ми, тем бо­лее — та­ки­ми не­сим­па­тич­ны­ми, — по­ду­мал Кент, но ни­че­го не ска­зал и ку­пил че­ты­рех шел­ко­пряд­ниц. — На­до ло­мать сте­рео­ти­пы. Пусть бу­дет чёт. Если че­ты­ре гу­се­ни­цы хо­ро­шо сра­бо­та­ют, зна­чит, вско­ре я встре­чу су­же­ную».

До­ма он раз­ло­жил пид­жак на сто­ле под­клад­кой на­ру­жу и вы­са­дил на не­го де­сант — две гу­се­ни­цы на ле­вую часть под­клад­ки, две — на пра­вую. Ящер­ку Лю­си, ко­то­рая с ин­те­ре­сом по­гля­ды­ва­ла на не­зна­ко­мых, но весь­ма ап­пе­тит­ных чер­вяч­ков, при­шлось вре­мен­но изо­ли­ро­вать. Гу­се­ни­цы уви­де­ли зна­ко­мый ма­те­ри­ал, — все-та­ки шел­ко­вая нить — это глав­ное де­ло их юных лет, на­пол­нен­ных ро­ман­ти­чес­ки­ми меч­та­ни­я­ми о бу­ду­щем, — и пол­ностью охва­ти­ли си­ту­а­цию сво­и­ми пусть и до­воль­но огра­ни­чен­ны­ми, но все-та­ки по-на­сто­я­ще­му адап­тив­ны­ми ней­рон­ны­ми се­тя­ми. Их ин­стинк­ты мгно­вен­но про­сну­лись, и они при­ня­лись што­пать ды­ры — од­на тя­ну­ла шел­ко­вую нить в го­ри­зон­таль­ном на­прав­ле­нии, дру­гая — в вер­ти­каль­ном. Что уж тут го­во­рить: все че­ты­ре мас­те­ри­цы не­пло­хо зна­ли свое де­ло и вско­ре обе ды­ры бы­ли на­деж­но за­ла­та­ны. Единст­вен­ное, что сму­ща­ло Кен­та: це­лые час­ти под­клад­ки бы­ли ис­ход­но окра­ше­ны в яр­ко-крас­ный цвет, а за­пла­ты по­лу­чи­лись мо­лоч­но-бе­лы­ми. «Ну что же, в этом то­же что-то есть, на­вер­ное, — по­ду­мал он. — Та­шизм, цве­то­вые пят­на. Луч­ший жи­во­пис­ный стиль. Что­бы вы­ра­зить вос­хи­ще­ние этим за­ме­ча­тель­ным жи­во­пис­ным на­прав­ле­ни­ем, лю­ди спе­ци­аль­но при­ду­ма­ли сло­во „та­шить­ся“, ко­то­рое по­том пе­ре­де­ла­ли в не осо­бо гра­мот­ное сло­во „та­щить­ся“, что в прин­ци­пе озна­ча­ет од­но и то же».

Кент с бла­го­дар­ностью по­смот­рел на тру­до­лю­би­вых гу­се­ниц ту­то­во­го шел­ко­пря­да, ак­ку­рат­но сло­жил их в кар­тон­ную ко­роб­ку и спря­тал в ящик шка­фа, по­даль­ше от алч­ных глаз не­на­сыт­ной Лю­си. За­гля­нув ту­да че­рез не­ко­то­рое вре­мя, Кент уви­дел, что они бла­го­по­луч­но пре­вра­ти­лись в ба­бо­чек. По­ка он удив­лял­ся та­ким ра­зи­тель­ным пе­ре­ме­нам, ба­боч­ки вы­ле­те­ли из ко­роб­ки и, ис­пу­гав­шись зу­бов аг­рес­сив­ной яще­ри­цы, по­чли за луч­ше по­ки­нуть че­ло­ве­чес­кое жилье, вы­брав­шись на­ру­жу че­рез вен­ти­ля­ци­он­ные отвер­стия.

— Ку­да же вы? — груст­но ска­зал Кент, позд­но от­ре­а­ги­ро­вав­ший на этот их ма­невр и ни­че­го уже не успе­вав­ший про­ти­во­пос­та­вить этим не­даль­но­вид­ным дейст­ви­ям на­се­ко­мых. — Там же хо­лод­но.

«Впро­чем, ни­че­го не по­де­ла­ешь. Им, ви­ди­мо, суж­де­но по­гиб­нуть. Если не от мо­ро­за, то от зу­бов мо­ей юр­кой ком­пань­он­ки. Вряд ли мне уда­лось бы уго­во­рить ее по­дру­жить­ся с эти­ми ми­лы­ми ба­боч­ка­ми. Хо­тя в Ки­тае, на­при­мер, их успеш­но одо­маш­ни­ва­ют, хо­лят и ле­ле­ют, а со­бак — на­обо­рот, по­все­мест­но съеда­ют. Как страш­но жить!» — мыс­лен­но пов­то­рил он сло­ва из­вест­ной ак­три­сы.

И еще од­но не­пло­хое бла­гоп­ри­об­ре­те­ние су­мел сде­лать Кент при по­се­ще­нии сво­ей при­двор­ной по­мой­ки. Джин­сы. Обыч­ные с ви­ду джин­сы. До­воль­но ма­лень­кие, поч­ти дет­ские. Стрейч-джин­сы — так что их впол­не мож­но на­деть взрос­ло­му че­ло­ве­ку. Це­лые. Тог­да по­че­му их вы­бро­си­ли? Кент быст­ро со­об­ра­зил, что де­ло во встро­ен­ном чи­пе. Он ли­бо не ра­бо­та­ет, ли­бо сле­ду­ет об­но­вить его про­грам­м­ное обес­пе­че­ние. Кент без тру­да на­шел в се­ти не­об­хо­ди­мые фай­лы, пе­ре­заг­ру­зил чип. Все вро­де ра­бо­та­ет. Чип транс­фор­ми­ру­ет нер­в­ные им­пуль­сы, по­сту­па­ю­щие от вла­дель­ца джин­сов, и в со­от­вет­ст­вии с его по­же­ла­ни­я­ми ме­ня­ет дав­ле­ние элас­тич­ных тка­ней на раз­ных участ­ках шта­нов. Так что, на­при­мер, но­ги ста­но­вят­ся го­раз­до тонь­ше, а часть те­ла пе­ре­ка­чи­ва­ет­ся в ниж­нюю об­ласть жи­во­та, не­по­средст­вен­но под рем­нем — с тем, что­бы про­из­вес­ти наибо­лее при­ят­ное впе­чат­ле­ние на про­хо­дя­щих ми­мо жен­щин. Или пе­ре­рас­пре­де­ля­ет часть мяг­ких тка­ней, что­бы рез­ко уве­ли­чить яго­ди­цы, де­мон­ст­ри­руя раз­ви­тые ба­зо­вые прин­ци­пы жиз­ни вла­дель­ца. Вы­яс­ни­лось, что эти джин­сы мо­гут пре­вра­щать­ся и в шта­ны не­ви­дим­ки, транс­ли­руя на се­бе изо­бра­же­ния, в точ­нос­ти со­от­вет­ст­ву­ю­щие сня­тым с про­ти­во­по­лож­ной сто­ро­ны. Ин­те­рес­ное бы­то­вое хай-тек-из­де­лие! Ока­за­лось, прав­да, что чип все-та­ки де­фект­ный. Он хоть и ра­бо­та­ет не­пло­хо, но его ак­ку­му­ля­тор дер­жит за­ряд не доль­ше не­сколь­ких ми­нут, чип быст­ро сжи­га­ет всю его энер­гию. Ки­бер­не­ти­чес­кие шта­ны по­те­ря­ли весь свой ки­бер­не­ти­чес­кий шарм. Жаль! Ну что же, джин­сы са­ми по се­бе то­же не­пло­хие.

Что и го­во­рить, Кент все-та­ки при­вел се­бя в из­ряд­ный по­ря­док. Ма­то­вая ко­жа, изящ­но под­ре­зан­ные на мод­ный ки­тай­ский ма­нер ве­ки, каш­та­но­вые во­ло­сы, рас­па­хан­ные в руб­чик, на­по­ми­на­ю­щий по­лос­ку круп­но­го вель­ве­та или да­же шел­ко­во­го кру­че­но­го реп­са, — что и го­во­рить, же­них хоть ку­да — за­гля­денье, а не же­них. Вы­ли­тый Том Круз, в край­нем слу­чае — Эш­тон Кат­чер. Гель­мин­тов в шей­ном эпи­дер­ми­се дав­но уже не бы­ло, а кро­хот­ные гной­нич­ки, вер­нее — шуст­рые, из­во­рот­ли­вые су­щест­ва, про­жи­ва­ю­щие в по­рах ко­жи но­са, ушли в на­столь­ко глу­бо­кое под­полье, что их прак­ти­чес­ки уже не­льзя бы­ло за­ме­тить не­во­ору­жен­ным взгля­дом.

Осталь­ную одеж­ду он ку­пил. Ку­пил, а не на­шел на по­мой­ке.

Ку­пил об­лач­ный тем­ный тви­до­вый пид­жак, об­лач­ный — в смыс­ле объ­ем­ный и в смыс­ле на­пич­кан­ный чи­па­ми, курт­ку хар­ринг­тон, бам­бер шерс­тя­ной, джин­сы стрейч (ко­рот­кие, цве­та ин­ди­го), мно­го бе­лых ру­ба­шек с жест­ким во­рот­нич­ком, ча­сы Patek Philipps, из обу­ви — бе­лые тап­ки, ок­с­фор­ды, дер­би и бро­ги, ку­пил жиз­не­ра­дост­ный high-tech-чи­пи­ро­ван­ный гал­стук с порт­ре­том его изо­бре­та­те­ля H. Tech. Гал­стя­на и мно­гое дру­гое.

Вы­брав луч­шее со­че­та­ние одеж­ды, Кент на­дел трен­до­вые сол­неч­ные оч­ки с за­зер­каль­ны­ми стек­ла­ми вир­ту­аль­ной ре­аль­нос­ти, клет­ча­тый гал­стук-мо­ты­лек, взял мод­ный кейс Пре­зи­дент из ко­жи сум­ча­то­го опо­с­су­ма-во­нюч­ки и в та­ком ви­де за­шел в со­сед­ний ма­га­зин канц­то­ва­ров. Буд­то бы осмот­реть дет­ские то­ва­ры. Буд­то бы за тем, что­бы дет­скую иг­руш­ку ку­пить. Про­дав­щи­ца как ки­нет­ся к не­му: «Ку­пи­те то, ку­пи­те это, а вот то­го не же­ла­е­те, а это­го?» Хо­дил, хо­дил вдоль при­лав­ка, а по­том и го­во­рит: «Да что же это то­вар у вас та­кой за­ва­ля­щий, ни­кто не бе­рет, что ли? То­вар за­ле­жа­лый и пах­нет ба­буш­ки­ной одеж­дой из сун­ду­ка». А по­том до­ба­вил: «Я бы взял у вас ка­кие-ни­будь пус­тя­ки, а бу­дет ли у вас, ми­лая, сда­ча с од­ной кон­гру­энт­ки?» Кон­гру­энт­ка в тот мо­мент тя­ну­ла уже поч­ти на сто ты­сяч дол­ла­ров, а в де­ре­вян­ных рва­ных и во­об­ще не­ме­ре­но. Про­дав­щи­ца хо­те­ла что-то от­ве­тить, да так и оста­лась с от­кры­тым ртом.

На­сла­див­шись вдо­сталь кра­со­той мо­мен­та и ис­пы­тав в пол­ной ме­ре ощу­ще­ние за­кон­но­го тор­жест­ва спра­вед­ли­вос­ти и по­бе­ды про­грес­са над не­ве­жест­вом и огра­ни­чен­ностью, Кент по при­выч­ке ре­шил про­гу­лять­ся до му­сор­ных ба­ков на по­мой­ке. Нет, он боль­ше ни­че­го не бу­дет чер­пать из это­го чис­ти­ли­ща, про­ме­жу­точ­но­го со­сто­я­ния меж­ду ми­ром ве­щей и ве­ли­ким плез­не­ви­чев­ским «ни­что»... Но при­выч­ка — вто­рая на­ту­ра... Ка­кой все-та­ки он пош­ляк: не толь­ко го­во­рит, но и мыс­лит штам­па­ми.

Ни­че­го та­ко­го ему боль­ше не на­доб­но. Ни ру­баш­ки с ото­рван­ны­ми ру­ка­ва­ми, ко­то­рую мож­но вы­год­но за­гнать Шплин­ту. Ни бан­ки про­ш­ло­год­них со­ле­ных по­ми­дор. Хо­ро­шо бы за­быть о про­ш­лом, буд­то его и не бы­ло — он те­перь но­вый че­ло­век и уве­рен­но вхо­дит в но­вую жизнь.

Двор был чуть при­по­ро­шен пер­вым лег­ким снеж­ком, сквозь ко­то­рый про­дол­жал си­ять яр­кой зе­ленью не­ско­шен­ный га­зон. На­ме­тан­ным гла­зом он за­ме­тил, что зем­ля и сне­жок во­круг его преж­них ямок буд­то све­же­наб­ро­са­ны. Зна­чит­ся, ко­му-то по­на­до­би­лось. Ему-то те­перь не­на­доб­но ни­че­го та­ко­го. Все­го-то мень­ше не­де­ли про­шло, а как его жизнь из­ме­ни­лась. Ко­рен­ным об­ра­зом. Ям­ки, по­мой­ка, во­до­про­вод­ные кра­ны, тор­ча­щие из сте­ны, все, что его так пре­льща­ло при пе­ре­ез­де сю­да из Мош­ка­ро­во, — ему те­перь ни­че­го та­ко­го не тре­бу­ет­ся. А ко­му-то, ви­дать, по­на­до­би­лось. Вро­де он да­же по­ни­ма­ет, ко­му это по­на­до­би­лось. В ни­шу даль­ней сте­ны бы­ла встав­ле­на боль­шая кар­тон­ная ко­роб­ка. В ней ко­по­шил­ся кто-то... в по­ро­ло­но­вой курт­ке, а мо­жет, и в лох­моть­ях. По­хо­же, ста­руш­ка ка­кая-то. Как же ты зи­мо­вать бу­дешь здесь, бе­до­ла­га, не­уж­то в этой ко­роб­ке? Впро­чем, не­ког­да ему раз­мыш­лять о не­спра­вед­ли­вос­тях ми­ро­уст­ройст­ва. Зав­тра гос­ти. Зав­тра долж­ны прий­ти Румб с Ли­ной.

Те­перь все свои си­лы и вни­ма­ние не­об­хо­ди­мо на­пра­вить на под­го­тов­ку к зва­но­му обе­ду. Он всю жизнь был на вы­со­те. До его ужас­но­го па­де­ния. На­до за­быть о па­де­нии, это уже в про­ш­лом. Он не дол­жен те­рять ли­цо пе­ред друзь­я­ми.

При­вел в по­ря­док свою вновь об­ре­тен­ную квар­ти­ру, обо­шел и вни­ма­тель­но все осмот­рел. Про­ду­мал ме­ню, сер­ви­ров­ку. На­до бы пре­ду­смот­реть не­кие важ­ные ме­ло­чи. У Кен­та в до­ме обя­за­тель­но долж­ны быть ка­кие-ни­будь осо­бен­нос­ти или осо­бен­ные де­та­ли.

Первый прием

Кент вни­ма­тель­но раз­ля­ды­вал се­бя в зер­ка­ле. По­чис­тил зу­бы, флю­о­рес­ци­ру­ю­щей рас­чес­кой при­вел в по­ря­док во­ло­сы, не­бреж­но по­сы­пал их мель­чай­ши­ми фи­о­ле­то­вы­ми меж­га­лак­ти­чес­ки­ми крис­тал­ла­ми, ко­то­рые без тру­да мож­но те­перь ку­пить в лю­бом ма­га­зи­не ком­пью­тер­ных игр.

Ящер­ка, уснув­шая бы­ло в ста­кан­чи­ке из-под зуб­ных ще­ток, за­ме­ти­ла по­до­шед­ше­го хо­зя­и­на, при­под­ня­лась, вы­тя­ну­лась вверх и, об­ло­ко­тив­шись пе­ред­ней лап­кой на край ста­ка­на, ис­пы­ту­ю­ще взгля­ну­ла на Кен­та.

— Ну, Лю­си, что ты ска­жешь? Что ты ска­жешь о мо­ем на­ме­ре­нии сра­зу пос­ле при­ема гос­тей най­ти де­вуш­ку, в ко­то­рую я смог бы влю­бить­ся? Как ты ду­ма­ешь, по­лу­чит­ся у ме­ня?

Ящер­ка мол­ча­ла.

— Хо­чу влю­бить­ся, бить­ся, ться, я! Яхо-чу­лю-бить­те-бя, це­ло­вать те­бя лю­бя — ду­ду­ду-ду­ду, ду­ду­ду-да! На­до бы еще ра­зок осмот­реть весь дом, что­бы не бы­ло стыд­но пе­ред гос­тя­ми. Что ты во­об­ще де­ла­ешь в этом ста­ка­не? Здесь хра­нят­ся зуб­ные щет­ки и долж­на быть иде­аль­ная чис­то­та.

Лю­си до­ста­ла из про­зрач­ной оберт­ки зу­бо­чист­ку и на­ча­ла рас­се­ян­но очи­щать свои ост­рень­кие зуб­ки. «Ей, ко­неч­но, не мес­то в ста­ка­не для зуб­ных ще­ток, — по­ду­мал Кент. — Уди­ви­тель­но, как она под­рос­ла за не­де­лю. Под­рос­ла и по­взрос­ле­ла. Мор­доч­ка ста­ла впол­не осмыс­лен­ной. И по бо­кам шеи по­че­му-то пе­рыш­ки по­яви­лись. Здесь все рас­тет в этом до­ме. Все при­о­бре­та­ет но­вые чер­ты раз­ви­тия».

Кент по­до­шел бли­же и ска­зал до­ве­ри­тель­но:

— Пред­по­ло­жим, я вый­ду зав­тра ут­ром к по­мой­ке вы­но­сить slop-вед­ро и встре­чу по­жи­лую жен­щи­ну, жи­ву­щую в этом до­ме...

Лю­си не воз­ра­жа­ла.

— Пред­по­ло­жим, мы раз­го­во­рим­ся и она ока­жет­ся об­ра­зо­ван­ной да­мой ста де­ся­ти с лиш­ним лет, вы­пуск­ни­цей Смоль­нен­ско­го ин­си­ну­а­то­ра бла­гоп­рис­той­ных де­виц со зна­ни­ем че­ты­рех ев­ро­пей­сков­ских язы­ков. Она, ес­тест­вен­но, при­гла­сит ме­ня на чай — у нее прос­то не бу­дет дру­го­го вы­хо­да! И там я встре­чу пре­лест­ную юную де­вуш­ку, ее вну­ча­тую пле­мян­ни­цу, оде­тую в яр­ко зе­ле­ную уз­кую блуз­ку и ко­рот­кую крас­ную юб­ку. Те­туш­ка бу­дет звать ее Эл­пис. А я возь­му, да и спро­шу ее: «По­че­му вы об­ра­ща­е­тесь к ней на гре­чес­кий ма­нер? Она же На­деж­да. Ну, хо­ти­те на фран­цуз­ский ма­нер, тог­да На­дин. Ну не Эл­пис же, в са­мом де­ле!»

Яще­ри­ца по­ка­ча­ла го­ло­вой и рав­но­душ­но упер­лась взгля­дом в сте­ну. Ка­за­лось, она бы­ла удив­ле­на и не­мно­го оби­же­на.

— Все-та­ки, Эл­пис — до­воль­но не­кра­си­вое имя. Но что ты в этом по­ни­ма­ешь? Ты ведь прос­то ящер­ка и толь­ко че­рез мил­ли­о­ны лет су­ме­ешь пре­вра­тить­ся в пти­цу. И при этом да­ле­ко не каж­дой пти­це по­ве­зет стать Жар-пти­цей. Хо­тя пе­рыш­ки на шее у те­бя по­яви­лись. Так что ты ска­жешь от­но­си­тель­но мо­их пла­нов?

Кент вы­пря­мил­ся.

— Уже час дня. Ты за­став­ля­ешь ме­ня по­пус­ту те­рять вре­мя. Не те­ре­би тю­бик с зуб­ной пас­той, это со­всем не­вкус­но, экая ты ла­ком­ка. Не­вкус­но и не­съедоб­но. Румб с по­друж­кой при­дут к пя­ти, а я еще ни­че­го не под­го­то­вил. Те­бе по­мочь вы­лез­ти из ста­ка­на? Хо­ро­шо, я ви­жу, ты и са­ма спра­вишь­ся. При­сту­паю к па­рад­но­му осмот­ру.

Он на­чал с ко­ри­до­ра: спра­ва ок­на, сле­ва ок­на; спра­ва солн­це, сле­ва — то­же солн­це, Кент лю­бил, ког­да в до­ме мно­го све­та. Кент ста­рал­ся, что­бы оба солн­ца по­доль­ше за­дер­жи­ва­лись про­тив его окон. Ла­тун­ные руч­ки, ще­кол­ды, кра­ны и крюч­ки ве­ша­лок бы­ли тща­тель­но от­по­ли­ро­ва­ны — они со­зда­ва­ли на по­лу и сте­нах мно­жест­во кро­хот­ных солнц, с ко­то­ры­ми так лю­би­ла иг­рать Лю­си.

«Румб дол­жен уви­деть в мо­ем до­ме ка­кую-то изю­мин­ку», — по­ду­мал Кент и про­шел на кух­ню. Вы­та­щил из ящи­ка длин­ный раз­де­лоч­ный нож с по­лой про­зрач­ной руч­кой. Там в зна­ме­ни­том ле­ни­не­ан­ском рас­тво­ре, на­сто­ян­ном на мав­зо­ло­и­де сто­лет­ней вы­держ­ки, пла­ва­ли два эм­брио­на ор­ла­на-кри­ку­на вис­лоб­рю­хо­го. Два кро­шеч­ных урод­ца — без вся­ко­го брю­ха, но с ог­ром­ны­ми клю­ва­ми. Им, ко­неч­но, бы­ло не до кри­ков. Они по­прос­ту бол­та­лись в пол­ной прост­ра­ции. А ког­да от­кры­ва­ли гла­за, бро­са­лись друг на дру­га, ка­кое-то вре­мя ярост­но кле­ва­ли — это, прав­да, про­дол­жа­лось со­всем не­дол­го — и вновь за­сы­па­ли.

На под­окон­ни­ке сто­я­ла лит­ро­вая вин­ная бу­тыл­ка. На­ка­ну­не ут­ром он за­лил ее мор­ской во­дой, до­ба­вил па­ру ка­пель ке­фи­ра и не­мно­го уг­ле­ро­да в эту смесь, при­зван­ную ими­ти­ро­вать пер­вич­ный буль­он, ко­то­рый об­ра­зо­вал­ся в оке­а­нах на­шей пла­не­ты в до­ис­то­ри­чес­кие вре­ме­на. Кент ре­шил про­ве­рить, на­сколь­ко уско­ри­лись про­цес­сы эво­лю­ции в по­ме­ще­ни­ях его под­ва­ла пос­ле уста­нов­ки вол­но­во­дов в сте­нах. По­ста­вил за­ку­по­рен­ную бу­тыл­ку у ок­на на солн­це. И се­год­ня ут­ром с удив­ле­ни­ем об­на­ру­жил, что за ис­тек­шие сут­ки про­цес­сы эво­лю­ции не толь­ко за­пус­ти­лись, но и, воз­мож­но, пол­ностью за­вер­ши­лись. В бу­тыл­ке пла­ва­ла мор­ская змея, — ас­пид коль­ча­тый — ко­то­рая, ви­ди­мо, ока­за­лась на вер­ши­не пи­ще­вой пи­ра­ми­ды и съела всех оби­та­те­лей это­го са­мо­паль­но­го пер­вич­но­го буль­о­на. Змея ве­ла се­бя бес­по­кой­но. Она при­жи­ма­лась вы­пук­лым гла­зом к стек­лян­ной стен­ке сво­ей тюрь­мы, с не­на­вистью смот­ре­ла на Кен­та и угро­жа­ю­ще от­кры­ва­ла пасть с ядо­ви­ты­ми зу­ба­ми. Вре­ме­на­ми она упи­ра­лась го­ло­вой в вин­то­вую крыш­ку бу­тыл­ки и кру­го­вы­ми дви­же­ни­я­ми пы­та­лась осла­бить и отвер­нуть проб­ку.

Есть чем угос­тить гос­тей. Он до­ждал­ся, ког­да змея улег­лась на дне, ак­ку­рат­но слил из бу­тыл­ки мор­скую во­ду, за­лил спир­том и за­крыл проб­кой-до­за­то­ром — по­доб­ную проб­ку змее уже не удаст­ся так вот за­прос­то от­кру­тить. Это бы­ло ут­ром. Сей­час змея уже до­ста­точ­но про­спир­то­ва­лась. Да и дви­га­лась она уже не столь ак­тив­но — шут­ка ли де­ло, про­ле­жать ча­са че­ты­ре в спир­те! Она бы­ла уже, ви­ди­мо, при­лич­но под­шо­фе. Кент снял проб­ку-до­за­тор. Ас­пид вы­су­нул го­ло­ву из бу­тыл­ки и, со­щу­рив гла­за, ле­ни­во осмот­рел­ся, буд­то го­во­ря: «Что это та­кое, что ва­ще здесь про­ис­хо­дит?». Кент ост­рей­шим кан­це­ляр­ским но­жом от­сек го­ло­ву змее, вы­тя­нул из бу­тыл­ки длин­ное ту­ло­ви­ще, на­ре­зал его, раз­ло­жил ку­соч­ки на блю­де, по­сы­пал ва­си­ли­си­ной тра­вой, а так­же ива­нуш­кой и пав­луш­кой, за­лил отва­ром скун­са ого­род­но­го. «До­пол­ни­тель­ное блю­до — по­ду­мал он. — И не­пло­хо по­лу­чи­лось. Чем не су­ши из змеи? На­зо­вем При­ры да­ро­ды, сюр­п­риз для гос­тей».

А во­об­ще все, что нуж­но для сто­ла, он уже при­го­то­вил. Пи­ща прос­тая, не­за­тей­ли­вая. Не столь изыс­кан­ная, как су­мел бы это сде­лать Ша­ро­дей. За­то при­прав­ле­на не­пло­хо — спе­ци­аль­но для Рум­ба, ко­то­рый дейст­ви­тель­но лю­бит по-на­сто­я­ще­му ост­рую пи­щу.

Кар­тош­ка, за­пе­чен­ная в на­ног­лю­он­ной ду­хов­ке, по­ли­тая со­усом обык­но­вен­ным с при­вку­сом горь­ко­ва­той эс­тон­ской ру­со­фо­бии. Му­хо­мо­ры ту­ше­ные, с остат­ком лег­ко­го гал­лю­ци­но­ген­но­го эф­фек­та. А еще: зон­ти­ки бор­ще­ви­ка жгу­че­го, кле­ще­ви­на и яр­ко-оран­же­вые яго­ды лан­ды­ша. Всем из­вест­ны ядо­ви­тые свойст­ва этих рас­те­ний, но бу­ду­чи при­пу­щен­ны­ми на па­рах свин­ца и рту­ти, они поч­ти пол­ностью те­ря­ют свои вре­до­нос­ные свойст­ва, за­то при­да­ют блю­ду пи­кант­ную ост­ро­ту. По­жа­луй, толь­ко зуб­чи­ки чес­но­ка по­лу­чи­лись не осо­бо ост­ры­ми — на­до бы­ло пред­ва­ри­тель­но на­то­чить их с по­мощью шлиф-ма­шин­ки. За­то есть дур­ман, бе­ле­на, во­ро­ний глаз че­ты­рех­лист­ный. И са­мое глав­ное: ко­пыт­ца, ког­ти, серд­це, поч­ки, уши и ге­ни­та­лии тас­ма­ний­ско­го дья­во­ла, — те­перь есть воз­мож­ность за­ка­зать вся­кое та­кое че­рез ин­тер­нет и че­рез па­ру ча­сов по­лу­чить за­мо­ро­жен­ную туш­ку с лю­бо­го кон­ти­нен­та — есть мне­ние, что гор­мо­ны этих ор­га­нов да­ют отве­дав­ше­му их жиз­нен­ную устой­чи­вость, сме­лость и уме­ние по­сто­ять за се­бя в труд­ной си­ту­а­ции. «Нет, по­ло­жи­тель­но, Рум­бу долж­но это по­нра­вить­ся, — по­ду­мал Кент. — Прос­тень­ко, но со вку­сом. Но по­нра­вит­ся ли его де­вуш­ке? Не пе­ре­бор­щил ли я с этой ужас­ной го­ло­вой сум­ча­то­го дья­во­ла и ее оска­лен­ной пастью? Мо­жет, луч­ше ее все-та­ки убрать?»

Позд­но. Ни­че­го уже не из­ме­нишь. Зво­нок дер­нул­ся, от­ско­чил от сте­ны и по­ка­тил­ся по по­лу. Он тут же при­нял­ся иг­рать с кро­хот­ны­ми солн­ца­ми, от­ра­жен­ны­ми ла­тун­ны­ми руч­ка­ми и крюч­ка­ми, и ве­ре­щал при этом, как ре­за­ный. «Ка­кой все-та­ки не­вос­пи­тан­ный этот зво­нил­ло, — по­ду­мал Кент. — Где он рань­ше жил, кто его учил уму ра­зу­му? Что-то с этим на­до де­лать. Но сей­час, по­жа­луй, не до не­го».

Румб во­шел и сра­зу бро­сил­ся ос­мат­ри­вать квар­ти­ру. Шу­га­нул зво­нок, что­бы тот не­мед­лен­но вер­нул­ся к сво­е­му мес­ту на сте­не, по­том на­гнул­ся и со­брал не­сколь­ко ка­пе­лек солн­ца в за­жи­гал­ку. А Кент с Ли­ной так и оста­лись у вхо­да в гос­ти­ную.

Все, как он и ду­мал. Яр­ко-зе­ле­ная уз­кая блуз­ка и крас­ная юб­ка — ко­рот­кая на­столь­ко, что вид­ны бы­ли бе­лые тру­си­ки де­вуш­ки. Чул­ки при­кле­е­ны к се­ре­ди­не бед­ра, а че­рез ого­лен­ную ма­то­вую ко­жу рук и час­тич­но ног про­све­чи­ва­ли ве­но­ва­тые си­не­вы. Кен­ту это по­ка­за­лось че­рес­чур женст­вен­ным, и он гус­то по­крас­нел.

Крос­сов­ки, силь­но де­коль­ти­ро­ван­ные как спе­ре­ди, так и сза­ди, бы­ли рас­цве­че­ны цвет­ной рек­ла­мой Плэй бо­гов. «Мел­ко­ва­то для рек­ла­мы, ме­с­та слиш­ком ма­ло», — по­ду­мал Кент.

Юб­ка крас­ная — цвет солн­ца, блуз­ка зе­ле­ная — цвет рая.

Свет­ло-ру­сые во­ло­сы — ах, что за аро­мат! И там, на­вер­ное, то­же свет­лые. Не чер­ные как у мил­фы. Впро­чем, от­ку­да он о мил­фе-то зна­ет? Она ведь не раз­де­ва­лась, ру­кой все сде­ла­ла.

Шнур­ки из тон­чай­ших иво­вых пруть­ев, вы­гля­нув­шие из отвер­стий крос­со­вок, обер­нув­шие три ра­за каж­дую но­гу и дав­шие от ощу­ще­ния теп­ла этих ног неж­ней­шие зе­ле­ные по­бе­ги. Да, это рай. Бе­лый — цвет чис­то­ты и не­вин­нос­ти. Рай и не­вин­ность — вот, он встре­тил ее!

Шей­ный пла­ток би­рю­зо­во­го цве­та, сим­вол дол­го­го и счаст­ли­во­го мор­ско­го пу­те­шест­вия. По­ло­са­тые Three-line голь­фы, чу­дес­ные но­соч­ки на округ­лых ик­рах, вну­ша­ли ему та­кое же чувст­во опас­нос­ти, как те же ро­бо­ти­зи­ро­ван­ные осы на пе­ре­крест­ке Це­ло­куд­ро­вой и Нод­борг­ской.

Тон­кая та­лия, на­ду­тые, слов­но ре­зи­но­вые, ру­ки и но­ги, и по­че­му-то жи­ву­щий сво­ей осо­бой жизнью фан­тас­ти­чес­ки очер­чен­ный бюст, ко­то­рый по­сто­ян­но взды­мал­ся и опус­кал­ся, вы­да­вая тем са­мым свое аб­со­лют­но ав­то­ном­ное вол­не­ние. Это вол­не­ние под­ни­ма­лось вверх по де­вичь­им пле­чам, по неж­ной строй­ной шее, по гу­с­тым пше­нич­ным во­ло­сам, по­сте­пен­но успо­ка­ива­лось и, ког­да до­сти­га­ло боль­ших, как блюд­ца, го­лу­бых глаз, пре­вра­ща­лось уже в том­ле­ние, ко­то­рое обиль­но ис­те­ка­ло из этих чуд­ных глаз, по­сте­пен­но за­ли­вая и за­пол­няя со­бой всю квар­ти­ру Кен­та. Это бы­ло не­воз­мож­но пе­ре­нес­ти!

Он вы­ско­чил из гос­ти­ной, про­бе­жал по ко­ри­до­ру ми­мо опе­шив­ше­го Рум­ба и за­пер­ся в туа­ле­те. Да, у не­го те­перь есть и ду­ше­вая, и туа­лет. Кент упер­ся гла­за­ми в зер­ка­ло и за­пус­тил по цик­лу «гла­за — зер­ка­ло — гла­за» свое вол­не­ние, с ко­то­рым он ни­как не мог спра­вить­ся. При каж­дом от­ра­же­нии вол­не­ние по­не­мно­гу те­ря­ло энер­гию и ин­тен­сив­ность и разо­гре­ва­ло этой энер­ги­ей до­воль­но тес­ное по­ме­ще­ние. Пос­ле не­сколь­ких от­ра­же­ний вол­не­ние поч­ти уле­ту­чи­лось, за­то ат­мо­сфе­ра его но­вень­ко­го кло­зе­та разо­гре­лась до тем­пе­ра­ту­ры кок­су­ю­ще­го­ся уг­ля в пе­чи.

Жа­ра да­ви­ла на все. Из-под зер­ка­ла вы­да­ви­ло вна­ча­ле рос­ток ка­ко­го-то рас­те­ния. Он быст­ро осмот­рел­ся и, не за­ме­тив опас­нос­ти, рас­крыл­ся и пре­вра­тил­ся в го­лу­бую маг­но­лию, ко­то­рая пах­ла так же, как во­ло­сы Ли­ны.

Сей­час Кент вер­нет­ся и вновь уви­дит ее. Нет, нет и еще раз нет — не­пре­мен­но на­до оста­вить эту на­зой­ли­вую мысль, Румб пер­вым за­стол­бил Ли­ну. «Зав­тра же я не­пре­мен­но най­ду се­бе де­вуш­ку», — на­стой­чи­во пов­то­рял Кент, но от мыс­лей о Ли­не не так-то лег­ко бы­ло из­ба­вить­ся.

Ин­те­рес­но, о чем они го­во­рят, ког­да оста­ют­ся вдво­ем? Не­уже­ли го­во­рят о Плез­не­ви­че? А что при этом де­ла­ют? Глу­по счи­тать, что они не ока­зы­ва­ют­ся на­еди­не. Нет, это не­воз­мож­но, об этом во­об­ще луч­ше не ду­мать.

Кент рез­ко при­сел, что­бы сбро­сить с се­бя плен­ку го­ря­че­го воз­ду­ха, на кор­точ­ках вы­ско­чил из туа­ле­та и рез­ко за­крыл дверь. «Мо­жет и зря... На­до бы­ло часть этой го­ря­чей ат­мо­сфе­ры пе­ре­дать Ли­не. Но что де­лать, пусть бу­дет так, как есть, де­ло сде­ла­но», — по­ду­мал Кент.

Он по­ста­рал­ся отвлечь свое вни­ма­ние.

Ин­те­рес­но, сколь­ко но­вых книг и ста­тей на­кро­пал Плез­не­вич за про­шед­ший год? Он сей­час пой­дет в гос­ти­ную. Успе­ет ли он по пу­ти со­счи­тать сколь­ко? По­ра бы уже за­нять­ся де­ла­ми. Те­перь на­до бы­ло бы на­крыть стол, но мыс­ли у не­го так и пу­та­ют­ся. Кент по­пы­тал­ся вспом­нить, что же он при­го­то­вил для гос­тей.

По­че­му-то она очень по­хо­жа на На­сте­ну. Но если по­раз­мыс­лить, то ни­че­го сверхъ­ес­тест­вен­но­го в этом нет. Обе — мо­ло­дые де­вуш­ки, обе свет­лень­кие, у обе­их аб­со­лют­но нор­маль­ные для их воз­рас­та и впол­не уже раз­ви­тые фор­мы. Толь­ко по­че­му-то На­сте­на у не­го не вы­зы­ва­ла ни­ка­ко­го вол­не­ния — бы­ло толь­ко фи­зи­чес­кое вле­че­ние. А здесь как раз и то и дру­гое. Тпру­уу... За­прет­ная те­ма. Кент вер­нул­ся в туа­лет, со­рвал го­лу­бую маг­но­лию и вы­шел к гос­тям.

От свет­лых во­лос Ли­ны под­ни­мал­ся фан­тас­ти­чес­кий за­пах. Она по­ню­ха­ла по­да­рен­ный цве­ток и за­дум­чи­во по­смот­ре­ла на Кен­та.

— Ну, и где твоя де­вуш­ка? — стро­го спро­сил Румб.

— У ме­ня по­ка нет де­вуш­ки... — от­ве­тил Кент.

— Но ты же го­во­рил, что со­би­ра­ешь­ся же­нить­ся.

— Да, это вер­но. Но по­ка еще не на­шел на ком. Я уже объ­яс­нял те­бе, что мо­ей не­вес­той бу­дет де­вуш­ка по име­ни На­дя. Но эту На­дю я по­ка что не встре­тил.

Усы Рум­ба за­ди­рис­то рас­пу­ши­лись и воз­му­щен­но под­ня­лись вверх.

— Если ты ду­ма­ешь, что я вот так за­прос­то взял и при­нял твое при­гла­ше­ние, а ты здесь один без по­друж­ки... и ты счи­та­ешь, что это нор­маль­но, то у те­бя очень уж силь­но ис­ка­жен­ное пред­став­ле­ние о ми­ре, в ко­то­ром мы с то­бой жи­вем. Нет, так де­ло не пой­дет!

— Те­бя, воз­мож­но, бес­по­ко­ит, что бу­дут за­ня­ты толь­ко три сту­ла за сто­лом, а долж­но быть — че­ты­ре; тог­да это со­всем не­труд­но ре­шить. На чет­вер­тый я уса­жу ящер­ку, и она спо­кой­но по­ле­жит здесь во вре­мя обе­да. Кста­ти, она очень быст­ро раз­ви­ва­ет­ся и на гла­зах об­рас­та­ет перь­я­ми, тем не ме­нее, ей по­ка да­ле­ко да­же до уров­ня обыч­ной птич­ки. Вер­но, Лю­си? По­это­му не сто­ит рас­счи­ты­вать, что она су­ме­ет пол­но­цен­но под­дер­жать на­шу бе­се­ду.

— Ну, это со­всем дру­гой чай­ник с ры­бой. Пусть си­дит и слу­ша­ет, а мы и без нее пре­крас­но по­го­во­рим обо всем. Бу­дем счи­тать, что фор­маль­нос­ти ула­же­ны.

— Вот и хо­ро­шо. Тог­да при­сту­пим. При­слу­ги и по­ва­ров у ме­ня нет, — ска­зал Кент. — Сей­час при­не­су вам зме­и­ное су­ши При­ры да­ро­ды и ав­стра­лий­ское жар­кое с кар­то­фе­лем и гри­ба­ми. А это ин­дей­ка, пе­ре­пле­тен­ная лен­точ­ка­ми из мо­лоч­но­го коз­лен­ка и но­жек Бу­ше­ро­на, пар­фю­мер­но-страс­ти­фи­ци­ро­ван­ных. Со­ус из со­ло­до­во­го по­лу­га­ра и цель­нос­мо­ло­той гре­чес­ко-ту­рец­кой му­ки за­лит внут­ри пе­ре­пле­те­ний, на крен­дель на­да­вишь — струй­ки раз­ли­ва­ют­ся. Спе­ци­аль­но для вас — я ведь не пью. А это скор­цо­не­ра-вод­ка, чер­ная вод­ка из чер­ной мор­ко­ви, она же ис­пан­ский ко­зе­лец. Со­дер­жит ину­лин, ас­па­ра­гин, ле­ву­лин, ви­та­ми­ны С, В1, В2, ка­лий, маг­ний, же­ле­зо, фос­фор... Вы ме­ня не слу­ша­е­те — вам не­ин­те­рес­но, как устро­ен наш слож­ный и не­од­но­знач­ный мир. Кста­ти, мож­но сде­лать По­лу­ноч­ное солн­це, хо­ти­те? — чёр­ные слои мор­ков­ной вод­ки и ру­би­но­вые из клюк­вен­но­го со­ка. А есть и дру­гой ва­ри­ант кок­тей­ля, — ска­зал он, до­бав­ляя апель­си­но­вый сок в чер­ную вод­ку, от­че­го та не­ожи­дан­но при­о­бре­ла зе­ле­но­ва­тый от­те­нок.

Кент до­бав­лял по ка­пель­ке — то раз­лич­ные со­ки, то ка­кие-то крис­тал­лы, то кро­шеч­ные ку­соч­ки ба­зи­ли­ка, тар­ху­на или кин­зы. И вод­ка вспы­хи­ва­ла фи­о­ле­то­вы­ми, ро­зо­вы­ми, си­ни­ми и ли­ло­вы­ми цве­та­ми, спо­ло­ха­ми и пе­ре­ли­ва­ми.

Гос­ти при­сту­пи­ли к тра­пе­зе. Кент то­же про­го­ло­дал­ся и ре­шил пе­ре­ку­сить вмес­те с гос­тя­ми, в раз­го­во­ре на­сту­пи­ла па­у­за. Это ока­за­лось очень кста­ти. Вы­яс­ни­лось, что гра­фин с за­пив­кой из лом­ти­ков ген­но­мо­ди­фи­ци­ро­ван­ных аб­ри­ко­сов и пер­си­ков в собст­вен­ном со­ку на ос­но­ве ок­си­да дей­те­рия, упро­щен­но на­зы­ва­е­мо­го по­че­му-то «тя­же­лой во­дой», дав­но хо­тел на­пом­нить о се­бе. В гос­ти­ной по­слы­шал­ся хрус­таль­ный звон. На­по­до­бие ша­ри­ка для пинг-пон­га он не­сколь­ко раз от­ска­ки­вал от стен до тех пор, по­ка Кент не об­ра­тил на не­го вни­ма­ния.

— На­до бы по­спе­шить с ап­ро­ба­ци­ей на­пит­ков. На­лей­те се­бе кок­тейль из ко­зель­ца и за­пей­те аб­ри­ко­сов­ской во­дой. Здесь у ме­ня все так быст­ро ме­ня­ет­ся. Вод­ка те­ря­ет спир­то­вую со­став­ля­ю­щую, а за­пив­ка, на­обо­рот, мо­жет очень быст­ро за­бро­дить. Если мы еще пол­ча­са про­мед­лим, при­дет­ся все де­лать на­обо­рот: пить вна­ча­ле креп­кую аб­ри­ко­сов­ску, а по­том за­пи­вать без­ал­ко­голь­ным мор­ков­ным на­пит­ком. Это бы­ло бы на­сто­я­щим по­зо­ром!

Гос­ти за­сме­я­лись и вы­пи­ли за здо­ровье хо­зя­и­на.

— Это прос­то по­тря­са­ю­ще — и на­пит­ки и все осталь­ное, что ты при­го­то­вил, — ска­зал Румб. — Как те­бе уда­лось?

— Воз­мож­но, ты не зна­ешь. Но с тех пор, как мне до­ве­лось стать бом­жом и ощу­тить про­бле­мы, свя­зан­ные с не­хват­кой пи­щи, я всерь­ез за­ин­те­ре­со­вал­ся Скаль­пи и стал его по­сле­до­ва­тель­ным по­сле­до­ва­те­лем

Румб по­блед­нел, вско­чил — усы его уны­ло опус­ти­лись вниз — и в ужа­се за­кри­чал:

— Как, не­уже­ли то­го са­мо­го мерз­ко­го убий­цы Мик­лу­хо Скаль­пи, ко­то­ро­го из-за его не­то­ле­рант­но­го по­ве­де­ния в кон­це кон­цов съели па­пуа­сы?

— Ка­кой ты все-та­ки бал­бес. Все, что мож­но, пе­ре­пу­тал. Мик­лу­хо Скаль­пи дру­жил с ин­дей­ца­ми. Они его оскаль­пи­ро­ва­ли, ко­неч­но, но сде­ла­ли это по друж­бе. Что­бы он хо­дил с го­лой го­ло­вой — и кра­си­во, и не так жар­ко. Это же все в тро­пи­ках про­ис­хо­ди­ло! Скальп со­хра­ни­ли, и ког­да тот из­ряд­но за­твер­дел, ис­поль­зо­ва­ли его как па­мять о луч­шем дру­ге и од­нов­ре­мен­но в ка­чест­ве ча­ши для ви­на. А не­то­ле­рант­ным был со­всем дру­гой че­ло­век, Джеймс Кук, — впро­чем, как все ан­гли­ча­не, — вот его-то как раз и съели.

— Ну, хо­ро­шо, Мик­лу­ху не съели. Так что, это сде­ла­но по ре­цеп­там ди­ких ту­зем­цев или Мик­лу­хо сам все изо­брел?

— Да нет же, ос­то­лоп. Я по­сле­до­ва­тель зна­ме­ни­то­го сред­не­ве­ко­во­го по­ва­ра Бар­то­ло­мео Скаль­пи. Он на­пи­сал кни­гу о вкус­ной и здо­ро­вой пи­ще. И как сде­лать так, что­бы съев­ший его ку­ли­нар­ные ше­дев­ры умер не сра­зу, а лишь че­рез не­ко­то­рое вре­мя, и что­бы ни­кто не до­га­дал­ся, кто и ког­да его от­ра­вил.

— И ты сде­лал все по его ре­цеп­там?

— Ко­неч­но, я же обе­щал при­нять те­бя с Ли­ной по всем пра­ви­лам.

— Мо­жет быть, ты что-то все-та­ки сам при­ду­мал?

— Я, ко­неч­но, обыч­ный под­ра­жа­тель и эпи­гон. Но что-то все же я ис­поль­зо­вал из со­вре­мен­ных до­сти­же­ний в об­лас­ти на­но­тех­но­ло­гий и ген­ной мо­дерн-фе­ка­ли­за­ции. Но толь­ко в та­ком объ­еме, что­бы мож­но бы­ло на­деж­но га­ран­ти­ро­вать от­сроч­ку на не­ко­то­рое вре­мя ва­шей ги­бе­ли от упо­треб­ле­ния мо­ей стряп­ни. В об­щем, уве­ряю вас, здесь нет ни кры­си­но­го ле­гоч­но­го чер­вя, ни го­лу­би­но­го на­воз­но­го гель­мин­та, ни дру­гой быст­ро­дейст­ву­ю­щей га­дос­ти ти­па мышь­я­ка или стрих­ни­на. Если в этой еде и есть яды, то они про­явят­ся лишь че­рез не­сколь­ко лет, вы­со­кое ис­кус­ст­во!

— Ну, сла­ва бо­гу. Это очень ра­зум­но и впол­не гу­ман­но. Те­перь я точ­но знаю, что мы с Ли­ной в без­опас­нос­ти. Хо­тя бы на не­ко­то­рое вре­мя.

— Это очень хо­ро­шая кни­га, и ее ав­то­ру впол­не мож­но до­ве­рять.

— Я ин­те­ре­су­юсь, зна­ешь ли, толь­ко Плез­не­ви­чем. Чи­таю его кни­ги, в преж­ние вре­ме­на чи­тал еще кни­ги по со­блаз­не­нию: Ови­дий, Ка­за­но­ва, Лес­ли. А те­перь мне со­всем не нуж­но быть пи­ка­пе­ром, по­то­му что у ме­ня уже есть кра­си­вая де­вуш­ка, вер­но, Ли­на?

«На­ко­нец-то она хоть что-то ска­жет», — по­ду­мал Кент, но Ли­на за­дум­чи­во вздох­ну­ла, вы­ра­зи­тель­но по­смот­ре­ла на Кен­та и опять ни­че­го не ска­за­ла. Толь­ко по­тя­ну­лась впе­ред — яко­бы, что­бы до­стать с блю­да ку­со­чек кар­то­фе­ля, но так, что­бы все уви­де­ли в пол­ной кра­се кон­тур ее за­ме­ча­тель­но очер­чен­ной гру­ди. Лю­си то­же за­ме­ти­ла этот ма­невр и де­мон­ст­ра­тив­но отвер­ну­лась — она тер­петь не мог­ла лю­бые про­яв­ле­ния ма­нер­нос­ти и же­манст­ва и ни­ко­му, кро­ме се­бя, не про­ща­ла та­ко­го по­ве­де­ния.

Клошарка

Мес­то для бу­ду­щей «зи­мов­ки» она об­на­ру­жи­ла два дня на­зад.

Двор не­пло­хо убран и со­всем не за­хлам­лен — мо­жет по­то­му и по­ка­зал­ся ей при­вет­ли­вым и да­же, по­жа­луй, ве­се­лым. За­хо­чет ли при­ютить бро­дяж­ку этот уют­ный дво­рик вмес­те с его сим­па­тич­ны­ми по­во­ро­та­ми, угол­ка­ми и за­ку­точ­ка­ми? Ка­ков, ин­те­рес­но, ге­ний это­го ме­с­та? Слиш­ком мно­гое от не­го за­ви­сит. Если genius loci при­мет стран­ни­ка, все на­ла­дит­ся со вре­ме­нем, а нет — «пи­ши про­па­ло, все к бе­су пой­дет», как го­во­рил Фе­дор Ми­хай­ло­вич. Тут уж си­ту­а­цию не пе­ре­ло­мишь, при­дет­ся дру­гую про­пис­ку ис­кать.

Та­кой ши­ро­кий, озе­ле­нен­ный про­езд. С двух сто­рон до­ро­ги — ост­ри­жен­ные мо­ло­дые лип­ки, ак­ку­рат­ные сет­ча­тые ва­ли­ки ки­зиль­ни­ка и га­зо­ны, об­рам­лен­ные низ­ки­ми огра­да­ми. Ле­том, воз­мож­но, на га­зо­ны цве­ты вы­са­жи­ва­ют, — крас­ную или бе­лую кар­ли­ко­вую бе­го­нию, на­вер­ное, — так бы­ло при­ня­то еще во вре­ме­на зна­ме­ни­той гра­до­на­чаль­ни­цы, про­зван­ной в на­ро­де «Сго­ря­круж­ка». Ки­зиль­ник, бе­го­ния — как это всё-та­ки очень скуч­но и при­зем­ле­но, по­че­му бы им не вы­ра­щи­вать тил­ланд­сию воз­душ­ную, ко­то­рой и зем­ли-то не тре­бу­ет­ся? Ле­та­ли бы тил­ланд­сии по скве­ри­ку на­по­до­бие жи­вых воз­душ­ных ша­ри­ков. Эх, ее бы власть, по­са­ди­ла бы она зер­ныш­ко вол­шеб­ной фа­со­ли, ко­то­рая аж до не­ба вы­рас­та­ет... За­бра­лась бы на­верх по ство­лу фа­со­ли, да и гу­ля­ла бы се­бе по об­ла­кам, где теп­ло и свет­ло и пло­ды рай­ские про­из­рас­та­ют, а му­зы­ка иг­ра­ет неж­ная и ча­ру­ю­щая: как раз та­кая, как ей в дет­ст­ве ма­ма пе­ла.

— Ну, хва­тит глу­пых меч­та­ний, мы все-та­ки на зем­ле жи­вем, — одер­ну­ла она са­ма се­бя и смеш­но сдви­ну­ла бров­ки. — А то еще за­пла­чешь ни с то­го ни с се­го, се­дая за­ма­раш­ка.

По­ду­ма­ла так, а са­ма груст­но вздох­ну­ла.

Ма­ши­ны, вро­де, не пар­ку­ют­ся — это уже не­пло­хо: мень­ше за­па­хов, мень­ше лиш­них глаз. Если по­явит­ся ка­кая с Ки­роч­ной, тут же, не за­дер­жи­ва­ясь, едет се­бе на Ка­ва­лер­гард­скую че­рез та­кую длин­ную, пре­длин­ную ар­ку.

По­че­му без вся­ких ви­ди­мых при­чин ее серд­це за­би­лось тре­вож­но, по­че­му так хо­ро­шо ста­ло вдруг на ду­ше? Буд­то пред­чувст­вие че­го-то не­ожи­дан­но­го и ра­дост­но­го, и од­нов­ре­мен­но сле­зы на гла­за на­во­ра­чи­ва­ют­ся... Двор как двор. На­доб­но еще отыс­кать за­ку­ток или под­валь­чик ка­кой для ноч­ле­га. «Раз, два, три, че­ты­ре, пять — я иду ис­кать!» Оста­лось со­всем не­мно­го, — най­ти бы теп­лое мес­теч­ко — но это «не­мно­го», оно как раз и есть са­мое глав­ное. Что-то го­во­ри­ло ей: имен­но здесь она смо­жет пе­ре­жить хо­лод­ную осень и та­кую страш­ную и тем­ную пе­тер­бург­скую зи­му. Но как? Кто этот «что-то» и за­чем он на­шеп­ты­ва­ет ей на ухо вся­кую ерун­ду?

Му­сор­ные бач­ки на въез­де и в даль­нем уг­лу в кон­це до­ма — это хо­ро­шо. Це­лый парк для хра­не­ния от­хо­дов — ЦП­КОБЖ, Цент­раль­ный парк куль­ту­ры и от­ды­ха граж­дан без опре­де­лен­но­го ме­с­та жи­тельст­ва. Улич­ные кра­ны, это, на­вер­ное, для мытья тро­туа­ров, а мо­жет, и для по­ли­ва рас­те­ний. Как бы ван­на для отвер­жен­ных — лю­дей, вы­рван­ных из обыч­ной жиз­ни. А за уг­лом — за­ку­ток, мож­но его за­ве­сить, туа­лет по­лу­чит­ся. Так что про­пи­та­ние и ми­ни­мум ги­ги­е­ны на пер­вые не­сколь­ко дней ей вро­де обес­пе­че­ны. Кто-то уже под­го­то­вил здесь две ям­ки. Рань­ше, на­вер­ное, не сей­час, — кон­ку­рен­тов или по­тен­ци­аль­ных со­се­дей здесь по­ка не про­смат­ри­ва­ет­ся.

Кто она-то са­ма? За­бы­ла уже, со­всем за­бы­ла, кем рань­ше бы­ла. А кто те­перь? Бом­жи­ха... Не-е-е-т, не бом­жи­ха она, очень уж это вуль­гар­но зву­чит. По­жа­луй, луч­ше — кло­шар­ка. И спра­вед­ли­во, и не так обид­но, что ли.

Са­ма ста­ру­шон­ка эта со­всем да­же не­вы­со­конь­кая бу­дет. Ва­лен­ка­ми об­за­ве­лась и ушан­кой из ис­кус­ст­вен­ной ов­чи­ны, не­мно­го рос­та это ей при­ба­ви­ло. Спе­ре­ди к шап­ке дву­мя ме­тал­ли­чес­ки­ми уси­ка­ми при­креп­ле­на боль­шая крас­ная звез­да с сер­пом и мо­ло­том. Од­но ухо ушан­ки по­че­му-то всег­да вверх тор­чит, так что вид у ста­руш­ки по­лу­чил­ся до­воль­но за­дор­ный и бой­кий. Из­да­ли ее впол­не мож­но и за дев­чон­ку при­нять, — за­ку­тан­ную в тол­с­тые сви­те­ра, плат­ки и длин­ную курт­ку с чу­жо­го пле­ча — если бы не се­дая прядь, вы­би­вав­ша­я­ся из-под за­дран­но­го вверх уха из кож­за­ме­ни­те­ля, да стран­ная ма­не­ра хо­дить, за­мет­но на­кло­нив­шись впе­ред, опус­тив бес­силь­ные ру­ки и при­том чуть враз­ва­лоч­ку. В об­щем, в оде­том ви­де она ка­за­лась эда­ким ко­лоб­ком, — а мо­жет, и в са­мом де­ле толс­туш­кой бы­ла?

Здесь со дво­ра под сте­ной ни­ша. Вы­со­той мень­ше мет­ра и дли­ной — мет­ра пол­то­ра. Ни­ша ко­рот­ко­ва­та, по­жа­луй, при­дет­ся но­ги под­жи­мать, за­то глу­бо­кая. И там две тру­бы в глу­би­не, обер­ну­ты по­ро­ло­ном и то­лем. Теп­лые... Уже и отоп­ле­ние да­ли. Глу­пость ка­кая — че­го это они ре­ши­ли тру­бы сю­да вы­та­щить, ули­цу отап­ли­вать, что ли? Но ей-то как раз это очень кста­ти, ей это их теп­ло очень да­же при­го­дит­ся.

Оде­та она ос­но­ва­тель­но, что и го­во­рить? — слов­но ка­пус­та ка­кая: «семь­де­сят одёжек, и все без за­сте­жек». На­шла кар­тон­ную ко­роб­ку дли­ной метр, за­лез­ла в нее и за­ка­ти­лась в ни­шу. Еще га­зет на­та­щи­ла — кто-то вы­бро­сил ста­рые пач­ки. Га­зе­ты пред­ва­ри­тель­но рас­сте­ли­ла, а под ко­роб­ку — паль­то. У нее те­перь еще од­но паль­то есть, ог­ром­ное, муж­ское, ей от Лю­си оста­лось. Единст­вен­ное, что оста­лось. Паль­то, да еще вос­по­ми­на­ния, до­воль­но груст­ные вос­по­ми­на­ния.

Про­ве­ла уже в этой ни­ше две но­чи. Вро­де, со­всем не хо­лод­но бы­ло. Если бы так даль­ше, —

Га­зе­ты в пач­ках, по­жел­тев­шие от вре­ме­ни. Оста­лись у ко­го-то с со­вет­ских вре­мен. Там фо­то — на Мав­зо­ле­уме Хрущ, его она узна­ла, а осталь­ные ей буд­то не­зна­ко­мы со­всем. Мо­жет, прос­то все по­за­бы­ва­ла? А мо­жет, и не зна­ла ни­ког­да. Бы­ла бы Лю­ся жи­ва, она бы точ­но ска­за­ла, кто есть who. Ночью все эти вы­со­ко­пос­тав­лен­ные де­я­те­ли пар­тии и пра­ви­тельст­ва, за­пе­чат­лен­ные на ста­рой бу­ма­ге, ве­ли се­бя ти­хо, не ше­бар­ши­лись, не во­ро­ча­лись. Ви­ди­мо дух их где-то в дру­гих мес­тах те­перь об­ре­та­ет­ся. Один толь­ко Хрущ бри­то­го­ло­вый не уни­мал­ся —всю ночь сту­чал и сту­чал каб­лу­ком туф­ли по три­бу­не ООН. Спать не да­вал — за­чем ей та три­бу­на, за­чем ООН? Как ей все-та­ки пло­хо без Лю­си: нет с ней Лю­сень­ки — она и са­ма буд­то не­жи­вая.

На вто­рой день вста­ла, по­смот­ре­ла на свою «ле­жан­ку» — та буд­то де­фор­ми­ро­ва­лась как-то. Округ­ли­лась что ли, ста­ла чуть глуб­же и вы­ше из­нут­ри, а сна­ру­жи края как бы за­плы­ли, за­щи­щая это стран­ное углуб­ле­ние от не­по­го­ды. Мо­жет, по­ка­за­лось? За­ку­ток, ко­то­рый она от­го­ро­ди­ла ста­рым бре­зен­том, сдви­нул­ся вглубь, как бы спря­тал­ся за угол. По­хо­же на то, что двор при­нял ни­щен­ку. Ка­кой-то вол­шеб­ный двор — раз­ве та­кое бы­ва­ет? Не толь­ко вол­шеб­ный, но и до­воль­но при­вет­ли­вый. По­че­му толь­ко этот двор? Весь мир, ви­ди­мо, имен­но так и устро­ен. Двор­ник, кста­ти, как по­ка­за­лось, то­же от­нес­ся к ней со­всем не враж­деб­но. По­гля­ды­вал из­да­ли, не под­хо­дил, не рас­спра­ши­вал с при­страс­ти­ем, как обыч­но де­ла­ют дру­гие двор­ни­ки. Один раз да­же ру­кой мах­нул, по­при­вет­ст­во­вал, мож­но ска­зать, и до­воль­но-та­ки до­бро­же­ла­тель­но, если мож­но так вы­ра­зить­ся.

Ре­ши­ла по­смот­реть, что там за под­валь­чик три сту­пень­ки вниз. Раз уж на­ча­ло вез­ти, на­до ло­вить Жар-пти­цу за хвост. По­до­шел этот двор­ник, пред­ста­вил­ся «дя­дей Да­ней», паль­чи­ком по­гро­зил да и го­во­рит стро­го так: «Этот под­вал — что на­до под­вал. Ты, ба­бу­леч­ка, на под­валь­чик глаз-то не ко­си». И опять паль­чи­ком по­гро­зил. Ну, она сде­ла­ла вид, что под­вал ее ни­как не ин­те­ре­су­ет, про­хо­ди­ла ми­мо — вот и за­гля­ну­ла, а те­перь идет се­бе к ар­ке на Ка­ва­лер­гард­скую по сво­им де­лам, толь­ко и все­го.

Но ка­кой же кра­си­вый этот ма­га­зин су­ве­ни­ров за ар­кой — вит­ри­на, ду­бо­вые две­ри, брон­за — сна­ру­жи поч­ти как Ели­се­ев­ский, толь­ко по­мень­ше. И ни­ка­ко­го под­ва­ла — вход пря­мо с ули­цы, на­сто­я­щий gift-shop. Стран­но все-та­ки: здесь пер­вый этаж, а со дво­ра поч­ти вто­рой — вер­нее, по­лу­тор­ный. Если по про­ез­ду су­дить, ни­ка­ко­го на­кло­на, вро­де, и нет.

За­шла, как бы по пу­ти, по­смот­реть, что про­да­ет­ся. Су­ве­ни­ры, кан­це­ляр­ка, иг­руш­ки. Хо­дит, рас­смат­ри­ва­ет то­вар. А про­дав­щи­ца — рас­фу­фы­рен­ная та­кая и очень уж злая, это с пер­во­го взгля­да вид­но. Му­жа, на­вер­ное, нет у нее, по­то­му ни­кто ее и не це­лу­ет, — ни ночью, ни по ут­рам, — вот и вы­ска­ки­ва­ет из тру­сов от злос­ти. Ко­ро­че, про­дав­щи­ца эта, ни с то­го ни с се­го, го­во­рит на­шей кло­шар­ке:

— По­слу­шай­те-ка вы, бо­жий оду­ван­чик. Да-да, это я к вам об­ра­ща­юсь, и не на­до го­лов­кой-то кру­тить — имен­но вам мои сло­ва и пред­на­зна­ча­ют­ся. Че­го это вы сю­да при­шли, с ка­ко­го-та­ко­го пе­ре­пу­гу? За та­ки­ми, как вы, глаз да глаз ну­жен: то­го и гля­ди, не при­хва­ти­ли бы че­го не­на­ро­ком. По­ку­пай­те что-ни­будь или ухо­ди­те уже по добру, по здо­ро­ву, не то ми­ли­цию по­зо­ву.

А она ей спо­кой­нень­ко так отве­ча­ет:

— Я, меж­ду про­чим, при­шла иг­руш­ку ре­бен­ку в по­да­рок при­смот­реть. Но вы столь гру­бо со мной раз­го­ва­ри­ва­е­те, что я, по­жа­луй, ни­че­го и не ста­ну по­ку­пать у вас. И мои день­ги вам не до­ста­нут­ся. В дру­гом мес­те куп­лю, где со мной го­во­рить бу­дут по­лас­ко­вей. Не ста­нут смот­реть, что у ме­ня обыч­ный ду­тик син­те­ти­чес­кий, мо­жет, на ваш взгляд, и не очень но­вый, а еще ушан­ка из ис­кус­ст­вен­ной ов­чи­ны и сум­ка из клет­ча­той кле­ен­ки, ка­кую чел­но­ки но­сят. А не жен­ское паль­то шерс­тя­ное, мод­ная ми­нин­гит­ка и ко­жа­ная сум­ка Вер­са­чи, к при­ме­ру. Вы хоть зна­е­те, кто та­кой Вер­са­че? И что он вы­рос в семье обыч­ной порт­ни­хи Фран­чес­ки Вер­са­че? Вот так-то — ни­че­го-то вы не зна­е­те. Так вот, за­ру­би­те се­бе на ва­шем не­кра­си­вом и до­воль­но-та­ки гро­мозд­ком но­су, — с крас­ны­ми про­жил­ка­ми, да-да, как бы вы их не при­пуд­ри­ва­ли — что в сле­ду­ю­щий раз я при­ду к вам в со­всем дру­гой одеж­де, и вам бу­дет очень да­же обид­но, что се­год­ня вы не за­хо­те­ли ме­ня до­стой­но об­слу­жить. Вы про­сить бу­де­те, умо­лять, а я не­за­ви­си­мо так по­смот­рю на вас, с пре­зре­ни­ем раз­вер­нусь, да и уй­ду. Что, впро­чем, я и сей­час уже впол­не мо­гу сде­лать.

Вы за­ме­ти­ли? За­ме­ти­ли... Ее ре­ак­ция бы­ла поч­ти та­кой же, как у Кен­та. Нор­маль­ная че­ло­ве­чес­кая ре­ак­ция.

Вот так до­стой­но от­ве­ти­ла на­ша кло­шар­ка этой не­куль­тур­ной про­дав­щи­це, раз­вер­ну­лась, за­бро­си­ла руч­ки сум­ки на пле­чо и ушла — при­чем, с са­мым не­за­ви­си­мым ви­дом. Ко­неч­но, с не­за­ви­си­мым. Ведь у нее в сум­ке есть все, что нуж­но для жиз­ни: бо­лонь­е­вый плащ, ку­сок плас­ти­ко­вой плен­ки от дождя, шлеп­ки, шерс­тя­ная ша­поч­ка, еда в па­ке­ти­ке, лож­ка, нож, га­зо­вый бал­лон­чик для за­щи­ты от вся­кой улич­ной не­чис­ти, плас­ти­ко­вый ста­кан­чик, бу­диль­ник, кра­си­вая без­де­луш­ка, муж­ская ру­баш­ка-шот­лан­д­ка, за­пас­ной сви­тер, не­сколь­ко пар нос­ков, жен­ское белье (остат­ки бы­лой рос­ко­ши) не худ­ше­го ка­чест­ва, да­же пуд­ре­ни­ца и ру­мя­на.

Это все ут­ром бы­ло. По­том она пе­ре­де­ла­ла все са­мые не­от­лож­ные де­ла: под­за­ра­бо­та­ла у ха­чи­ков, по­ела в пы­шеч­ной, схо­ди­ла в де­ся­ти­э­таж­ку, ба­ню име­ни Кла­ры-с-Цеп­ки, что на Мыль­нин­ской ули­це, по­мы­лась там, по­сти­ра­лась... А ве­че­ром вер­ну­лась к сво­е­му за­ку­точ­ку... Ко­ро­че, под­хо­дит она к об­лю­бо­ван­но­му ею вре­мен­но­му при­ста­ни­щу, а тут: «Ба­тюш­ки, све­ты!» Не­ожи­дан­но все как-то слиш­ком уж кар­ди­наль­но из­ме­ни­лось.

Со сто­ро­ны Ка­ва­лер­гард­ской под ма­га­зи­ном по­явил­ся еще один этаж. С ок­на­ми — зна­чит, на этом эта­же уже жи­вет кто-то. И со дво­ра, под чер­ным вы­хо­дом — то­же. Вы­ход во двор ока­зал­ся вы­ше чер­ной лест­ни­цы мет­ра на два с по­ло­ви­ной, мо­жет, и боль­ше. В об­щем, по­ки­нуть ма­га­зин ни­кто не мо­жет. Там, прав­да, со сто­ро­ны Ка­ва­лер­гард­ской вер­туш­ки по­до­гна­ли: го­во­рят, из ка­ко­го-то «НО­Са» — что это за «НОС» та­кой, ни­как это­го не по­нять. И осо­бо важ­ных пер­сон вер­то­ле­та­ми эва­ку­и­ро­ва­ли пря­мо с па­рад­но­го вхо­да. Но, ко­неч­но, та­ких со­всем не­мно­го бы­ло. Под­нял­ся крик. А по­том по­се­ти­те­ли ма­га­зи­на при­ня­ли ре­ше­ние пры­гать во двор со вто­ро­го, поч­ти треть­е­го эта­жа.

А там вни­зу хо­ро­ший ров­нень­кий ас­фальт. Ма­га­зин­щи­ки вы­зва­ли спе­ци­а­лис­та по пар­ку­ру. И он быст­ро на­учил за­стряв­ших в ма­га­зи­не по­се­ти­те­лей вся­ко­му та­ко­му. Да­мы и гос­по­да пре­ис­пол­ни­лись со­зна­ни­ем от­вет­ст­вен­нос­ти мо­мен­та и ста­ли от­ча­ян­но пры­гать вниз с пе­ре­хо­дом на ку­вы­рок — что­бы но­ги или что-ни­будь еще не по­ло­ма­лось. И на­до ска­зать, у них это из­ряд­но по­лу­ча­лось, поч­ти у всех. Они до­воль­но ли­хо де­ла­ли ку­вы­рок и мо­лод­це­ва­то вска­ки­ва­ли. Вот, мол, мы ка­кие — впол­не еще ни­че­го се­бе. А о де­тях и го­во­рить не при­хо­дит­ся. «На­сто­я­щие де­ти ка­пи­та­на Гран­та», — го­во­ри­ли те, кто на­блю­дал за этим со­бы­ти­ем. Но, ко­неч­но, пос­ле ку­выр­ка ни­кто из нео­фи­тов-кас­ка­де­ров не оста­вал­ся без­уп­реч­но чи­с­тым. И ког­да они вста­ва­ли, те, кто вы­прыг­нул уже до них и успел бо­ле-ме­нее отрях­нуть­ся, в один го­лос кри­ча­ли: «У вас вся спи­на бе­лая!» и все друж­но хо­хо­та­ли. А кто-то из до­су­жих на­блю­да­те­лей ска­зал: «Вот ведь ка­кой у нас на­род за­ме­ча­тель­ный. Уме­ем мы бе­ду не­шу­точ­ную пре­вра­тить в ра­дость и да­же во все­об­щее раз­вле­че­ние!»

На­род спры­ги­вал и на­блю­дал, как это де­ла­ют иду­щие вслед за ни­ми. А по­ток все не ис­ся­кал и не за­вер­шал­ся: ка­за­лось, это­му не бу­дет кон­ца. Ка­кой-то серь­ез­ный мо­ло­дой че­ло­век в оч­ках объ­яс­нил, что как раз от ма­га­зи­на на­чи­на­ет­ся так на­зы­ва­е­мый Длин­ный ко­ри­дор — це­поч­ка за­лов, ко­то­рая идет вдоль всей Ка­ва­лер­гард­ской, по­во­ра­чи­ва­ет на Су­во­ров­ский, пе­ре­се­ка­ет без раз­ры­ва Не­вский, идет вдоль Ли­гов­ки — точ­но до Об­вод­но­го, а даль­ше не­из­вест­но, не­ко­то­рые счи­та­ют — до аэро­пор­та. Двор уже был на­бит до от­ка­за, а по­ток лю­дей все не пре­кра­щал­ся. По­ло­же­ние ка­за­лось без­на­деж­ным, спры­ги­вать бы­ло уже не­ку­да. Но ма­га­зин­щи­ки ока­за­лись и здесь на вы­со­те: они пе­ре­кры­ли же­лез­ны­ми жа­лю­зи вход в их тор­го­вый зал со сто­ро­ны Длин­но­го ко­ри­до­ра, и, ка­за­лось, все смог­ли бы уже пе­ре­вес­ти дух. Но вы­яс­ни­лось од­но об­сто­я­тельст­во, ко­то­рое в этой су­е­те и спеш­ке ни­кто вна­ча­ле не за­ме­тил.

Де­ло в том, что боль­шинст­во из по­пав­ших в за­пад­ню лю­дей ста­ра­лось прыг­нуть по­даль­ше и им уда­ва­лось пе­ре­ле­теть ме­тал­ли­чес­кую лест­ни­цу, ко­то­рая ве­ла к чер­но­му вы­хо­ду рань­ше, еще тог­да, ког­да его дверь бы­ла ни­же и вплот­ную под­хо­ди­ла к этой лест­ни­це. А у не­ко­то­рых это не по­лу­ча­лось, и они па­да­ли как раз жи­во­том на же­лез­ные пе­ри­ла и рас­плю­щи­ва­лись на­по­до­бие боль­ших бли­нов, на­по­ми­ная рас­плы­ва­ю­щи­е­ся ча­сы в зна­ме­ни­той кар­ти­не Саль­ва­то­ра Не­да­ле­ко­го. Как бы­ло ска­за­но чуть рань­ше, по­на­ча­лу ни­кто это­го не за­ме­чал. Но ког­да по­ток лю­дей ис­сяк, вы­яс­ни­лось, что «бли­нов» этих, ак­ку­рат­но сло­жен­ных друг на дру­га, на­ко­пи­лось уже из­ряд­ное ко­ли­чест­во. Так же, как рас­тек­ше­е­ся вре­мя не­воз­мож­но вос­ста­но­вить и пре­вра­тить в нор­маль­ные ча­сы, так эти кар­ди­наль­но рас­тек­ши­е­ся лю­ди то­же бы­ли уже аб­со­лют­но не­дее­с­по­соб­ны.

По­тря­сен­ная кло­шар­ка с изум­ле­ни­ем смот­ре­ла на не­ожи­дан­но об­ра­зо­вав­ши­е­ся от­хо­ды на­шей вре­ме­на­ми ка­жу­щей­ся столь ра­зум­ной ци­ви­ли­за­ции. Ря­дом с не­санк­ци­о­ни­ро­ван­ным скла­дом этих «бли­нов» и меж­ду са­ми­ми «бли­на­ми», быв­ши­ми со­всем еще не­дав­но впол­не ра­зум­ны­ми био­ло­ги­чес­ки­ми су­щест­ва­ми, ста­ли про­тис­ки­вать­ся и в ста­ха­нов­ском тем­пе — то есть с опе­ре­же­ни­ем всех ра­зум­ных при­род­ных сро­ков и норм — рас­цве­тать бар­хат­цы и бес­смерт­ни­ки. «Ин­те­рес­ное со­че­та­ние, — ма­ши­наль­но от­ме­ти­ла про се­бя без­дом­ная ста­руш­ка, — бес­смерт­ни­ки со­про­вож­да­ют тех, в ком уже нет жиз­ни, со­всем ни­ка­кой жиз­ни».

Кус­ти­ки цве­тов пус­ти­ли кор­ни внут­ри круг­лых и пря­мо­уголь­ных труб, из ко­то­рых бы­ли сва­ре­ны пе­ри­ла и дру­гие кон­струк­ции лест­ни­цы. Лед мо­жет разо­рвать ме­талл из­нут­ри, но рас­те­ния об­ла­да­ют еще боль­шей раз­ру­ши­тель­ной си­лой. Под воз­дейст­ви­ем кор­ней этих скром­ных, но нес­ги­ба­е­мых клад­би­щен­ских куль­тур ме­талл на­чал трес­кать­ся: вна­ча­ле — по сва­роч­ным швам, а по­том и в дру­гих мес­тах. По­яв­ле­ние тре­щин со­про­вож­да­лось всплес­ка­ми и взры­ва­ми тра­ги­чес­ких зву­ков: «У! Мер-на! Шдя-дя! На! Мо­чень-жалье! Го!» Здесь на­гляд­но де­мон­ст­ри­ро­вал­ся при­мат ма­те­рии над ду­хом. Цве­ты тор­жест­во­ва­ли, а ря­дом с ни­ми ис­че­зал дух, ко­то­рый рань­ше жил еще в те­лах не­счаст­ных. Он ис­че­зал, ис­па­рял­ся с каж­дым ак­кор­дом тра­ур­но­го мар­ша. Пус­то­та! Кло­шар­ка чувст­во­ва­ла на­рас­та­ние этой тор­жест­ву­ю­щей пус­то­ты. Она по­спе­ши­ла вы­звать дя­дю Да­ню — су­щест­во не осо­бен­но оду­хотво­рен­ное, но все-та­ки жи­вое в ка­ком-то смыс­ле.

При­быв­ший вско­ре двор­ник раз­вол­но­вал­ся да­же боль­ше кло­шар­ки. И во­все не из со­о­бра­же­ний над­лич­ност­ной че­ло­веч­нос­ти. Прос­то по­то­му что на­род рас­хо­дил­ся, а эти «бли­ны» уже не мог­ли уй­ти — оста­ва­лись там, где об­ра­зо­ва­лись. И на­до бы­ло что-то с ни­ми де­лать, по­то­му что он, дя­дя Да­ня, как-ни­как отве­ча­ет за по­ря­док во дво­ре.

По­это­му он по­до­гнал тач­ку и с по­мощью лю­без­ной кло­шар­ки стал по од­но­му скла­ды­вать сплю­щен­ные те­ла не­за­дач­ли­вых пры­гу­нов в эту тач­ку, а по­том отво­зить их в ка­кое-то под­соб­ное по­ме­ще­ние. Ког­да ра­бо­та за­кон­чи­лась и пе­ри­ла лест­ни­цы бы­ли очи­ще­ны, дя­дя Да­ня по­мяг­чал и объ­яс­нил сво­ей добро­воль­ной по­мощ­ни­це, ка­ко­ва даль­ней­шая судь­ба этих свое­об­раз­ных че­ло­ве­чес­ких остан­ков. Со вре­ме­нем они вы­сох­нут и пре­вра­тят­ся в обер­точ­ную бу­ма­гу с до­воль­но яр­ки­ми прин­та­ми (ко­пи­я­ми тех лю­дей, ко­то­ры­ми ког­да-то они бы­ли) — при­чем, прин­та­ми с двух сто­рон. Та­кие вы­сох­шие «бли­ны» с удо­вольст­ви­ем бе­рут ма­га­зи­ны, а по­том ис­поль­зу­ют бу­ма­гу с изо­бра­же­ни­ем муж­чин — что­бы обо­ра­чи­вать ру­баш­ки, гал­сту­ки, оде­ко­лон и про­чие муж­ские то­ва­ры, с изо­бра­же­ни­ем жен­щин и де­тей — жен­ские и дет­ские то­ва­ры. Если у по­гиб­ших оста­ют­ся родст­вен­ни­ки, они встав­ля­ют «прин­ты» в ра­мы, и та­ким об­ра­зом во­об­ще не рас­ста­ют­ся с лю­би­мы­ми. Часть «бли­нов» за­би­ра­ют ро­бо­фаб­ри­ки. Они не вы­су­ши­ва­ют, а на­обо­рот, от­ма­чи­ва­ют их в во­де. Го­во­рят, что те воз­вра­ща­ют­ся к сво­е­му преж­не­му об­ли­ку, внеш­не ста­но­вят­ся как лю­ди и да­же вос­ста­нав­ли­ва­ют свои дви­же­ния: мо­гут хо­дить, ра­бо­тать, вы­пол­нять ко­ман­ды, отве­чать на про­с­тые во­про­сы, но вспом­нить уже ни­че­го не мо­гут. Они ста­но­вят­ся очень хо­ро­ши­ми, по­слуш­ны­ми ро­бо­та­ми: без эмо­ций и без собст­вен­ных же­ла­ний, за ис­клю­че­ни­ем по­треб­нос­ти в ды­ха­нии, еде и в под­дер­жа­нии про­чих био­ло­ги­чес­ких функ­ций. Ка­ких, ин­те­рес­но, всех-всех, что ли? Но дя­дя Да­ня не мог от­ве­тить на по­доб­ные во­про­сы что-ни­будь чле­но­раз­дель­ное. Бед­ные ро­бо­ты, бед­ный дя­дя Да­ня!

А мес­теч­ко, вро­де, она вы­бра­ла очень не­пло­хое! Здесь все вре­мя что-то не­обыч­ное про­ис­хо­дит. Мо­жет, и ей, бед­ной кло­шар­ке, хоть в чем-то по­ве­зет, в кон­це кон­цов.

Старшая сестра

Лю­ся — ум­ная, с ней я жи­ла как у Хрис­та за па­зу­хой. Про Хрис­та-то я не слу­чай­но упо­мя­ну­ла, сест­рич­ка моя ве­ру­ю­щей бы­ла. Вот я и го­во­рю ей: «Лю­ся, если ты та­кая ве­ру­ю­щая, по­че­му мы по­шли к сест­рам ма­те­ри Те­ре­зы? Во-пер­вых, здесь все ин­ду­сы и да­же чер­ные есть. При­том ка­то­ли­ки. И по­че­му ты не хо­дишь в пра­во­слав­ную цер­ковь, при­ча­щать­ся, на­при­мер?» А Лю­ся мне отве­ча­ет: «Гос­подь ве­ру­ю­ще­го че­ло­ве­ка под каж­дым кус­точ­ком при­мет». Кста­ти, мы тог­да дейст­ви­тель­но под кус­точ­ком жи­ли — не­по­да­ле­ку от Бо­ро­вой, ког­да еще ноч­леж­ка там не от­кры­лась. Од­наж­ды ран­ним ут­ром мы с Лю­сей при­шли на Жу­ков­ско­го — сест­ра Фран­чес­ка нас при­ня­ла, рас­спро­си­ла обо всем, зав­тра­ком на­кор­ми­ла. В на­шем при­юте, го­во­рит, толь­ко ал­ко­го­ли­ков при­ни­ма­ют. А я отве­чаю ей: «Мы и есть ал­ко­го­ли­ки — вы да­же не со­мне­вай­тесь. Вот сест­ра моя Лю­ся каж­дый день пе­ред сном стек­ло­мой Help пьет, в го­лу­бом фла­ко­не, зна­е­те? А если нет, тог­да ро­зо­вый лось­он по со­рок пять рэ за фла­кон или Лан­дыш в край­нем слу­чае. Она стар­ше ме­ня, ей ина­че не со­греть­ся. А я — толь­ко лишь иног­да. Но я не мо­гу Лю­сю бро­сить. Ма­ма по­кой­ная ска­за­ла, что я, хоть и млад­шая, но отве­чаю за нее. Так что ни­как я не мо­гу свою сест­рич­ку бро­сить». Фран­чес­ка по­смот­ре­ла на ме­ня по­до­зри­тель­но — не по­ве­ри­ла, на­вер­ное, — и го­во­рит: «Лад­но уж, сда­вай­те ана­ли­зы, а пос­ле­зав­тра при­хо­ди­те, обе­их при­му». Лю­ся мол­чит, а у ме­ня сле­зы ручь­ем: «Я по­ни­маю, что вы нас при­ми­те, но сей­час уже осень, до­ждь как из вед­ра. Кус­ти­ки-то на­ши со­всем мок­рые. А Лю­ся моя, она ведь со­всем ста­рень­кая. Не до­жи­вет она до пос­ле­зав­тра». Сле­зы вна­ча­ле ка­па­ли, а по­том их про­рва­ло, и по­ли­лось — не оста­но­вить. Фран­чес­ка уви­де­ла, что весь пол мок­рый и уже слю­ни пус­ка­ет, это ее убе­ди­ло. Она об­ня­ла нас обе­их и при­ня­ла сра­зу.

Там ал­ко­го­ли­ки бы­ли по­че­му-то «ано­ним­ные». Нам да­ли днев­ни­ки, за­чем-то им на­до бы­ло, что­бы мы все это за­пол­ня­ли. При­ез­жал кон­суль­тант из До­ма на­деж­ды на Го­ре. Лю­ся еще шу­ти­ла: «На­деж­ды с боль­шой бук­вы или с ма­лень­кой? Если с боль­шой — зна­чит, это твой дом, сест­рич­ка». Не­хо­ро­шо, ко­неч­но, что мы Алек­сея Ва­ди­мо­ви­ча, кон­суль­тан­та на­ше­го, об­ма­ны­ва­ли. За­то жи­ли как лю­ди. В чис­той, су­хой одеж­де, в теп­ле. И пи­та­ние не­пло­хое. Мы здесь смог­ли по­чувст­во­вать се­бя жен­щи­на­ми, пусть и не­мо­ло­ды­ми... Жен­щи­ны то­же ведь бы­ва­ют не­мо­ло­ды­ми.

Жизнь у нас не сло­жи­лась, это прав­да, но у ко­го-то ведь и ху­же бы­ва­ет. В при­юте этом, сес­тер ма­те­ри Те­ре­зы, я имею в ви­ду, бы­ли ал­ко­го­ли­ки — с ру­ка­ми и с но­га­ми, а еще ин­ва­ли­ды, кто-то со­всем без ног. Мы всем по­мо­га­ли. По­том нас пе­ре­ве­ли в Дом на Го­ре. А пе­ред вы­пус­ком устро­и­ли «го­ря­чий стул». Мы мог­ли все о се­бе рас­ска­зать. На се­ре­ди­ну ста­вят стул. При­ез­жа­ет пси­хо­те­ра­певт. Весь на­род си­дит во­круг и слу­ша­ет ис­то­рию че­ло­ве­ка, у каж­до­го есть та­кая воз­мож­ность, каж­дый мо­жет вы­го­во­рить­ся. Мы с Лю­сей по оче­ре­ди рас­ска­зы­ва­ли, что с на­ми при­клю­чи­лось. Но у нас нет двух раз­ных ис­то­рий, у нас од­на об­щая ис­то­рия.

О том, как на­тер­пе­лись по под­ва­лам.

О том, как вна­ча­ле мы жи­ли нор­маль­но. До­воль­но-та­ки скром­но, но не го­ло­да­ли. И квар­ти­ра своя бы­ла под Пуш­ки­ным, и на одеж­ду оста­ва­лось. А по­том ку­пи­ли век­се­ля ка­ко­го-то Ltd-ин­ве­с­та. По­че­му ка­ко­го-то? Раз­де­ва­лов Ltd-ин­вест. Мы его vzv на­зы­ва­ли, vzv-ин­вест. По­че­му vzv? Лю­ся так при­ду­ма­ла: vzv, го­во­рит, зву­чит луч­ше, чем ltd. Луч­ше, луч­ше, ко­неч­но, луч­ше. Во-пер­вых, сим­мет­рич­но, и на «ви­за­ви» по­хо­же. Ку­пи­ли мы, зна­чит, век­се­ля. Деп­ри­ми­ро­ван­ные век­се­ля, что ли... Не пом­ню точ­но на­зва­ние — «деп­ри­ми­ро­ван­ные» или «де­п­ла­ни­ро­ван­ные», — впро­чем, ка­кая те­перь раз­ни­ца?

Лю­ся в Ин­же­ко­ме пре­по­да­ва­ла, те­о­рию эко­но­ма­ти­ки или что-то в этом ду­хе. В об­щем, ка­ко­го-то кро­хо­бор­ст­ва, но с на­уч­ным укло­ном. А я тог­да во­об­ще не ра­бо­та­ла. Так по­лу­чи­лось. Я учи­лась всю свою со­зна­тель­ную жизнь. В дет­ст­ве — на фор­те­пи­а­но, по­том язы­кам раз­ным, ма­не­рам — как се­бя вес­ти, как за сту­лом си­деть, ка­кой вил­кой что есть, а но­жом — ре­зать. Да­же в «ва­га­нов­ке» за­ни­ма­лась не­сколь­ко лет. А по­том мне в учи­ли­ще на­до­е­ло, од­но и то же, од­но и то же — плие да бат­ма­ны, раз-два-три, раз-два-три — и так весь день, с ут­ра до ве­че­ра. По­то­му и ушла от­ту­да — ког­да это бы­ло? А во­об­ще-то че­му я толь­ко ни учи­лась: иг­рать в фан­ти­ки, в шаш­ки, в ча­па­е­ва... На щел­ба­ны, ко­неч­но, не на день­ги. А на вто­ром дво­ре ре­бя­та на­учи­ли ме­ня в би­ту иг­рать, а де­воч­ки — в клас­си­ки. Я да­же в го иг­ра­ла, ког­да взрос­лая ста­ла. В кро­кет, дет­ский гольф то­же иг­ра­ла, мы его голь­фи­ком на­зы­ва­ли — ну уж ни­как не гуль­фи­ком, ко­неч­но, это так по­шло! У нас тог­да с Лю­сень­кой бы­ло за­ве­де­но: она эко­но­ма­ти­кой за­ни­ма­лась, а я по до­му. Кто-то дол­жен был о сест­рен­ке по­за­бо­тить­ся. А что еще я мог­ла де­лать, раз ре­во­лю­ция на дво­ре? Пе­ре­ст­рой­ка — она и есть ре­во­лю­ция, толь­ко кро­ви по­мень­ше. Хо­тя уби­тых и по­стра­дав­ших все рав­но сколь­ко угод­но. На клад­би­ще ря­да­ми ле­жат уби­ен­ные, все сплошь мо­ло­дые, им бы жить да жить.

Лю­ся час­то го­во­ри­ла, что не­вер­но всю эту пе­ре­ст­рой­ку у нас за­те­я­ли. Что добром это ни­как не кон­чит­ся. Так и слу­чи­лось — что со стра­ной сде­ла­ли? Лю­ся ум­ная бы­ла. Ум­ная и ос­то­рож­ная. И если бы не она, ме­ня дав­но бы уже не ста­ло. Но как раз в этой ис­то­рии она и опрос­то­во­ло­си­лась. Она ска­за­ла, что ком­па­нии Раз­де­ва­ло­ва мож­но до­ве­рять, что у нее та­кие при­лич­ные уч­ре­ди­те­ли... А по­том ока­за­лась обыч­ная пи­ра­ми­да. Мы для се­бя на­зы­ва­ли ее Пи­ра­ми­за, в шут­ку, что ли. Как отель на Крас­ном мо­ре. Са­ми-то мы не бы­ли там, но в ин­сти­ту­те со­труд­ни­ки Лю­си рас­ска­зы­ва­ли о нем как-то осо­бен­но ин­те­рес­но.

В об­щем, мы по­шли и на все день­ги на­ку­пи­ли век­се­лей. Ду­ма­ли под­за­ра­бо­тать, а ока­за­лось, ров­но на­обо­рот. С то­го мо­мен­та, как ку­пи­ли век­се­ля, буд­то у нас энер­гию от­клю­чи­ли. Буд­то ка­кой-то ру­биль­ник — щелк, и вниз опус­тил­ся. До­ма все до­маш­ние цве­ты за­вя­ли. Доль­ше все­го дер­жа­лось бу­ты­лоч­ное де­ре­во, но и оно, в кон­це кон­цов, вы­сох­ло и пре­вра­ти­лось в бу­тыл­ку. А за­чем нам бу­тыл­ки, — хоть пол­ные, хоть пу­с­тые — мы ведь не пьем.

В ми­нис­тер­ст­ве уре­за­ли бюд­жет Ин­же­ко­ма, шта­ты, кур­сы лек­ций... В об­щем, Лю­ся оста­лась без ра­бо­ты и со­от­вет­ст­вен­но — без зар­пла­ты. Так что мы ока­за­лись без де­нег. По­шли ту­да, в эту кон­то­ру — воз­вра­щай­те, мол, на­ши вло­же­ния. Да­же без про­цен­тов — хо­тя и на од­ни эти су­мас­шед­шие про­цен­ты про­жить бы смог­ли. Мы хо­те­ли, что­бы прос­то вер­ну­ли нам день­ги, пусть и без про­цен­тов: хоть квар­ти­ру бы опла­ти­ли, а что оста­нет­ся, то­го на­дол­го хва­ти­ло бы, чтоб про­кор­мить­ся.

А они го­во­рят: ни­как не мо­жем мы вер­нуть ва­ши день­ги, граж­да­ноч­ки. Вы же до­го­вор под­пи­са­ли. Вот на­ша ком­па­ния взя­ла, да и вло­жи­лась аж на пять лет. Ну да, по­лго­да уже про­шло. Че­рез че­ты­ре с по­ло­ви­ной го­да при­хо­ди­те, по­лу­чи­те и день­ги, и про­цен­ты, и про­цен­ты на про­цен­ты.

В об­щем, рас­ска­за­ли во всех под­роб­нос­тях, как мы бу­дем тог­да счаст­ли­вы и бо­га­ты. Но это бу­дет по­том, по про­шест­вии че­ты­рех с по­ло­ви­ной лет. По­то­му что со­глас­но на­ше­му до­го­во­ру они эти день­ги очень вы­год­но вло­жи­ли в ка­кой-то ог­ром­ный про­ект, и у них этих де­нег дав­но нет. Но раз уж нам так нуж­но, они не оста­вят нас без по­мо­щи. «По­то­му что вы те­перь — на­ши лю­ди и на­ша семья», — так они ска­за­ли. И что­бы мы не го­ло­да­ли, — по­ка ра­бо­ту не най­дем — они кре­дит пред­ло­жи­ли. То­же под про­цен­ты. Но не та­кие боль­шие, как нам обе­ща­ли за век­се­ля. «Спе­ци­аль­но для вас в бан­ке возь­мем и вам да­дим без вся­ко­го ин­те­ре­са для се­бя». В об­щем, вро­де снос­ные про­цен­ты. Прав­да, Лю­ся ска­за­ла: «Про­цен­ты все рав­но очень боль­шие, гра­би­тель­ские про­цен­ты, но нам ни­ку­да не деть­ся — при­дет­ся брать».

Мы тог­да ста­ра­лись ра­бо­ту най­ти. Га­зе­ты раз­но­си­ли бес­плат­ные по ав­то­мо­би­лям, рек­ла­му. Сто­я­ли на уг­лу Не­вско­го и Фон­тан­ки. В ларь­ках у азе­ров вит­ри­ны мы­ли. Иног­да за день­ги, иног­да — за гру­шу или кар­тош­ку под­гнив­шую. Пред­ла­га­ли и ящи­ки на рын­ке раз­гру­жать. Но нам с Лю­сей это не по си­лам бы­ло. Воз­раст не тот.

А они, эти из Пи­ра­ми­зы, кре­дит не прос­то так нам да­ли. Ска­за­ли, что да­дим толь­ко под за­лог. Под за­лог квар­ти­ры. В об­щем, если кре­дит не от­да­ди­те, то квар­ти­ру за­бе­рем. Но мы тог­да ни о чем пло­хом не ду­ма­ли. Счи­та­ли, что это как-то устро­ит­ся и все вер­нем. Все-та­ки язы­ки, об­ра­зо­ва­ние. Хо­ди­ли, ис­ка­ли ра­бо­ту, раз­ную... Но нас ни­кто всерь­ез не при­ни­мал. И ни­ку­да нам устро­ить­ся так и не уда­лось. Ни в НИИ, ни в из­да­тельст­во, ни да­же про­дав­ца­ми в ма­га­зин. Сю­да, на Ка­ва­лер­гард­скую, то­же в ма­га­зин канц­то­ва­ров за­хо­ди­ли. Они но­сом кру­ти­ли — им по­да­вай про­дав­щиц по­мо­ло­же, да по­фа­со­нис­тей. Да­же сто­ро­жа­ми на склад не бра­ли. За­чем им два божь­их оду­ван­чи­ка? Сто­рож — это же без­опас­ность. «Раз­ве вы мо­же­те охра­нять склад? Вас са­мих на­до охра­нять от шпа­ны и зло­умыш­лен­ни­ков». По го­ро­ду бол­та­ет­ся пол­но здо­ро­вен­ных без­ра­бот­ных му­жи­ков. На охра­ну луч­ше та­ких брать.

Лю­ся хо­те­ла устро­ить­ся по спе­ци­аль­нос­ти. Лек­ции по эко­но­ма­ти­ке ни­ко­му, ока­зы­ва­ет­ся, те­перь не нуж­ны. Мо­жет и нуж­ны. Эко­но­ма­ти­чес­кие го­ло­вы мо­жет где-ни­будь там и тре­бу­ют­ся еще. Но у них ведь ря­дом Гай­до-Али­е­вы, да Нем­чу­ро­вы, в край­нем слу­чае — Чу­ба­тые раз­ных мас­тей. Ку­да уж Лю­сень­ке до них, где уж нам уж...

В об­щем, по­до­шли сро­ки воз­вра­та кре­ди­та, а мы так ни­че­го и не за­ра­бо­та­ли. И кре­дит про­ели. Те — в суд. А суд — раз, раз, ког­да не в поль­зу обыч­но­му че­ло­ве­ку, тог­да они быст­ро — вот и при­су­ди­ли: мол, тре­бо­ва­ния пра­виль­ные, изъ­ять квар­ти­ру, да и от­дать ее Пи­ра­ми­зе, ну не Пи­ра­ми­зе, ко­неч­но, а Ltd-ин­вес­ту. Вот те­бе и «ви­за­ви», очень ми­лень­ко! Я тог­да по­ду­ма­ла: vzv — variclla zoster vinus (ви­рус вет­ря­ной ос­пы). От­ку­да внут­ри ме­ня та­кие сло­ва муд­ре­ные са­ми со­бой всплы­ва­ют? Из ка­ких-то дру­гих ми­ров, из мно­жест­ва по­за­бы­тых уже прош­лых мо­их жиз­ней. Ли­ри­ка, ска­же­те, — ка­кой все-та­ки су­хой оста­ток? — спро­си­те вы. Су­хой оста­ток ни­как не тя­нет на ли­ри­ку. В остат­ке что-то ти­па Граж­дан­ской обо­ро­ны — Джа Егор, Кил­гор Тра­ут, ну и Дох­лый, ко­неч­но: «А злая со­бач­ка умер­ла во­сво­я­си, мо­нет­ка упа­ла треть­ей сто­ро­ной, мо­нет­ка упа­ла треть­ей сто­ро­ной, Ар­ма­гед­дон попс!» При­шли су­деб­ные ис­пол­ни­те­ли, ска­за­ли — мо­же­те за­брать все с со­бой: от­то­ман­ку, ди­ван-кро­вать, дру­гую ме­бель, хо­ло­диль­ник, ве­щи. А ку­да мы это возь­мем?

Что-то из ве­щей взя­ли, и по­шли се­бе, вна­ча­ле на вок­зал — ре­ши­ли пе­ре­но­че­вать на ла­воч­ках. Пер­вые два дня нас не тро­га­ли — вро­де две при­лич­ные, чис­тень­кие жен­щи­ны, ре­ши­ли, что, на­вер­ное, не уда­лось во­вре­мя уехать. Или би­ле­тов нет. А по­том по­до­шел ми­ли­ци­о­нер, от­дал честь: «Граж­да­ноч­ки, предъ­яви­те ва­ши до­ку­мен­ты». Ну, до­ку­мен­ты у нас тог­да еще бы­ли. Предъ­яви­ли — он по­смот­рел, вда­вать­ся в де­та­ли не стал и го­во­рит нам: «Мне нуж­ны ва­ши про­езд­ные до­ку­мен­ты». А если вы ни­ку­да, мол, не еде­те, тог­да будь­те лю­без­нень­ки, по­кинь­те по­ме­ще­ние вок­за­ла.

Так и на­ча­лась на­ша бро­дя­чая жизнь. Зи­мой бы­ло осо­бен­но труд­но. Пой­ти нам бы­ло не­ку­да — ни родст­вен­ни­ков, ни дру­зей не оста­лось. Прав­да и в этой жиз­ни мож­но встре­тить при­лич­ных лю­дей, то­ва­ри­щей по не­счастью. Нам по­со­ве­то­ва­ли ехать в Не­вскую Кле­нов­ку по Ла­дож­ской ли­нии ЖД, най­ти там од­ну за­бро­шен­ную да­чу. На этой да­че юти­лось не­сколь­ко бом­жей. Све­та не бы­ло, но мож­но бы­ло печ­ку то­пить — в об­щем, теп­ло и кры­ша над го­ло­вой. Эти лю­ди не вы­гна­ли нас, при­гре­ли, и мы про­жи­ли там зи­му. А вес­ной кто-то из «до­бро­же­ла­тель­ных» со­се­дей спа­лил на­ше при­ста­ни­ще. По­том ски­та­лись по за­бро­шен­ным до­мам, по не­до­ст­рою, иног­да но­че­ва­ли в па­рад­ных, на­хо­ди­ли теп­лые под­ва­лы.

Та­кой был слу­чай. Один му­жик, мож­но ска­зать — со­сед по под­ва­лу, ре­шил кар­тош­ку се­бе по­жа­рить. До­стал где-то при­мус во­ню­чий, по­ста­вил ско­во­род­ку на са­мый ма­лень­кий ого­нек. Вот он и го­во­рит нам с Лю­сей: «Ча­сы есть, ба­бы? Ну, так раз­бу­ди­те в де­вять, а я вздрем­ну по­ка». Сел ти­хо­неч­ко и умер. Ни сло­ва не ска­зал. Я еще тог­да по­ду­ма­ла, как ему по­вез­ло, что он так спо­кой­но умер. Так мы тог­да с Лю­сей — там еще па­ра че­ло­век бы­ли — спа­ли по оче­ре­ди, ка­ра­у­ли­ли, что­бы его кры­сы не съели. Все это в празд­ни­ки слу­чи­лось — тру­по­воз­ку три дня при­шлось ждать.

По под­ва­лам раз­ный на­род ютит­ся. Од­наж­ды ря­дом рас­по­ло­жи­лись быв­шие си­дель­цы. Че­ло­век семь. Там еще дев­чон­ка ока­за­лась лет двад­ца­ти. Нас, двух ста­ру­шек, не тро­ну­ли. А ее, как под­пи­ли, ре­ши­ли по кру­гу пус­тить. Ну, мы уго­ва­ри­ва­ли, про­си­ли, кри­ча­ли — ни­че­го не по­мог­ло. Мол­чи­те, го­во­рят, а то и вас по­рвем. Убе­жать нам то­же не да­ли: «Как это мы их от­пус­тим? Враз ми­ли­цию при­ве­дут. Ска­жи­те спа­си­бо, что вам хо­ро­шие лю­ди в со­се­ди до­ста­лись. Дру­гие бы уби­ли, что­бы сви­де­те­лей не остав­лять». Мы за­бра­лись в уго­лок. Лю­ся отвер­ну­лась, а мне ли­цо по­лой сво­е­го паль­то за­кры­ла, что­бы я ни­че­го не уви­де­ла. А мне ведь все рав­но слыш­но — ужас! Их, на­силь­ни­ков, семь бы­ло. Один без­но­гий, на ин­ва­лид­ной ко­ляс­ке, и то су­мел. Са­мо­му млад­ше­му три­над­цать лет бы­ло, его стар­шие за­ста­ви­ли. Дев­чон­ка кри­ча­ла, кри­ча­ла, а по­том за­мол­ча­ла — по­те­ря­ла со­зна­ние, на­вер­ное.

Под ут­ро, ког­да все усну­ли, мы вы­лез­ли из ок­на и убе­жа­ли все-та­ки. По­шли в ми­ли­цию, за­яв­ле­ние на­пи­са­ли... По­том кто-то го­во­рил, что не­сколь­ко че­ло­век из этих на­шли и по­са­ди­ли. Ле­том мы пе­ре­бра­лись в Брат­ско­озер­ное и до позд­ней осе­ни в за­бро­шен­ном са­ди­ке жи­ли.

Вот об этом всем мы и рас­ска­за­ли на «го­ря­чем сту­ле». Ска­за­ли, что мы сест­ры, Лю­ся — стар­шая, а я — чуть пом­лад­ше. Лю­ся за­ра­нее при­ду­ма­ла, как нам нуж­но се­бя вес­ти, что­бы у нас не бы­ло не­при­ят­нос­тей и что­бы нас там не раз­лу­чи­ли.

Всю прав­ду о се­бе мы, ко­неч­но, не рас­кры­ва­ли; тем не ме­нее, рас­сказ этот очень ис­крен­ний у нас по­лу­чил­ся. И у ме­ня та­кой вос­торг был, что я, на­ко­нец, по­де­ли­лась с людь­ми сво­ей болью и по­лу­чи­ла от­ве­ты на во­про­сы, по­че­му имен­но так все у нас с ней сло­жи­лось. Те­перь я точ­но знаю, что у ко­го-то бы­ва­ет еще ху­же, что наш с Лю­сей слу­чай по срав­не­нию с дру­ги­ми — еще и ни­че­го.

По­том где толь­ко ни бы­ва­ли. Очень по­мо­гал ноч­ной ав­то­бус. Там мож­но по­лу­чить го­ря­чую пи­щу. И лю­ди со­би­ра­ют­ся хо­ро­шие. К ав­то­бу­су при­хо­дят не толь­ко бом­жи. При­хо­дят и дру­гие, у ко­го жилье еще со­хра­ни­лось. Од­на жен­щи­на про­ек­ти­ро­ва­ла что-то для под­вод­ных ло­док. А те­перь она без ра­бо­ты. Пен­сии не хва­та­ет да­же на кварт­пла­ту. Что-то ей уда­ет­ся днем под­за­ра­бо­тать. У нее каж­дый ме­сяц ухо­дит пять ты­сяч на ле­че­ние по­зво­ноч­ни­ка и серд­ца. Так она ночью си­дит и ждет ав­то­бус, что­бы про­кор­мить­ся, что­бы с го­ло­ду не уме­реть. Еще она в ста­ци­о­нар хо­дит — это мы ей под­ска­за­ли. Там раз в квар­тал кор­мят тех, у ко­го ми­ни­маль­ная пен­сия.

В До­ме на Го­ре хо­ро­шо бы­ло. Единст­вен­ное, что раз­дра­жа­ло — нас все вре­мя за­став­ля­ли пи­сать днев­ник чувств. Так же, как в при­юте сес­тер Те­ре­зы. Это все впол­не мож­но бы­ло бы пе­ре­жить. Но там слу­чай та­кой про­изо­шел. При­шла та са­мая дев­чон­ка, с ко­то­рой в под­ва­ле страш­ное слу­чи­лось. Про­си­ла, что­бы ее взя­ли, пла­ка­ла, кля­лась, бо­жи­лась, что пить бро­сит. А мест не бы­ло. Ког­да еще там осво­бо­дит­ся? В об­щем, нам ста­ло жал­ко ее, мы ре­ши­ли уй­ти из при­юта, что­бы ее взя­ли — про­па­дет ведь дев­ка, и так ей уже до­ста­лось. Алек­сей Ва­ди­мо­вич го­во­рит — пусть од­на из вас оста­нет­ся, а вто­рая вер­нет­ся, как бу­дут сво­бод­ные ме­с­та. Но мы, ко­неч­но, не со­гла­си­лись на та­кое и ушли.

А ран­ней вес­ной Лю­ся за­бо­ле­ла. Бо­ле­ла не­сколь­ко ме­ся­цев. Бы­ла очень блед­ная и с тру­дом уже хо­ди­ла. Я на­ко­пи­ла не­мно­го де­нег, ящи­ки с фрук­та­ми для ла­реч­ни­ков но­си­ла, Лю­се не го­во­ри­ла — она всег­да бы­ла про­тив то­го, что­бы я тас­ка­ла ящи­ки, пусть и не­тя­же­лые. До­ве­ла ее до вра­ча. Плат­но­го. Бес­плат­но нам ни­че­го не по­лу­чить — ни пас­пор­та, ни стра­хов­ки... Тот по­слу­шал, ска­зал: «Ми­коз!» В об­щем, у нее в серд­це вы­рос­ли ген­но-мо­ди­фи­ци­ро­ван­ные хо­ло­диль­ные гри­бы, так он ска­зал. Их вы­ве­ли, ко­неч­но, аб­со­лют­но огол­те­лые аме­ри­кан­цы на тер­ри­то­рии Гру­зии в сво­ей аб­со­лют­но сек­рет­ной ла­бо­ра­то­рии, в ко­то­рой они во все до­ступ­ные при­род­ные суб­стан­ции уме­ло до­бав­ля­ют за­бот­ли­во вы­ра­щен­ный ру­со­фоб­ский ген. Мы ни­че­го не зна­ли об этом, ска­за­ли толь­ко, что по­ли­ти­ка нас не ин­те­ре­су­ет, а ин­те­ре­су­ет толь­ко лишь здо­ровье Лю­сень­ки. И тог­да врач объ­яс­нил нам, что спо­ры этих ген­но-мо­ди­фи­ци­ро­ван­ных гри­бов име­ют обык­но­ве­ние про­ни­кать в са­мые за­щи­щен­ные ме­с­та. Обыч­но, они ищут наибо­лее теп­лое мес­то в ор­га­низ­ме, по­то­му что им для жиз­ни тре­бу­ет­ся очень мно­го ка­ло­рий. И там, где рань­ше бы­ло теп­ло, пос­ле их по­яв­ле­ния ста­но­вит­ся хо­лод­но, как в мо­ро­зиль­ной ка­ме­ре. Лю­би­мое их раз­вле­че­ние — про­мо­ро­зить се­бя и всех окру­жа­ю­щих и пре­вра­тить­ся в фор­мен­ную ле­дыш­ку. Это им удо­вольст­вие и счастье их жиз­ни, им в ра­дость вся­кое та­кое, а у Лю­си всег­да бы­ли из-за это­го оз­ноб и сер­деч­ная сла­бость.

По­том мы еще к од­но­му док­то­ру хо­ди­ли. Он ле­кар­ст­во дал — пи­люли ка­кие-то. И ска­зал, что пить на­до, но вряд ли это по­мо­жет. По­то­му что семья хо­ло­диль­ных гри­бов устро­и­ла се­бе из Лю­сень­ки­но­го серд­ца на­сто­я­щую че­ты­рех­ком­нат­ную квар­ти­ру. Ле­вый же­лу­до­чек они пре­вра­ти­ли в гос­ти­ную, пра­вый же­лу­до­чек — в ро­ди­тель­скую спаль­ню, а в двух пред­сер­ди­ях устро­и­лись двое их ма­лы­шей. А по­том они, гри­бы эти, пе­ре­та­щи­ли к се­бе родст­вен­ни­ков, и те ок­ку­пи­ро­ва­ли лег­кие Лю­сень­ки, и там то­же раз­ве­лось мно­го гри­бов. И ни­ка­кие пи­люли не по­мо­га­ли. Гриб­ни­ца бук­валь­но про­ни­зы­ва­ла весь ее ор­га­низм. Тон­кие гриб­ные ни­ти про­ты­ка­ли со­всем уже вы­сох­шую Лю­сень­ки­ну ко­жу и за­вя­зы­ва­лись сна­ру­жи ма­лень­ки­ми ше­ве­ля­щи­ми­ся узел­ка­ми, ими­ти­ру­ю­щи­ми что-то ти­па па­пил­лом.

Не­ко­то­рое вре­мя она еще дер­жа­лась, а по­том со­всем за­бо­ле­ла. Мы в под­ва­ле од­ном жи­ли. Па­пил­ло­мы вы­сох­ли и от­па­ли. Это озна­ча­ло, на­вер­ное, что гриб­ни­ца та пол­ностью по­гиб­ла и те­перь от­да­ет об­рат­но всю на­коп­лен­ную теп­ло­вую энер­гию. По­то­му и тем­пе­ра­ту­ра вы­со­кая. Тем­пе­ра­ту­ра вы­со­кая, а Лю­сю зно­бит. Ви­ди­мо, от­рав­ле­ние ор­га­низ­ма про­дук­та­ми рас­па­да. А гриб­ни­ца при раз­ло­же­нии от­рав­ля­ет боль­но­го труп­ным ядом. И вот спра­вит­ся ли со всем этим моя со­всем сла­бая сест­рич­ка?

Я ис­пу­га­лась, по­бе­жа­ла, на­шла по­ст ГАИ, те на­пра­ви­ли в бли­жай­шее от­де­ле­ние ми­ли­ции — так, мол, и так, го­во­рю: «По­мо­ги­те че­ло­ве­ка эва­ку­и­ро­вать, она са­ма до боль­ни­цы ну ни­как не дой­дет, а мне ее не до­вес­ти». Ска­за­ла, где она сей­час на­хо­дит­ся и сколь­ко ей го­доч­ков. Ми­ли­ци­о­не­ры ква­си­ли, вид у них был как у бом­жей из под­ва­ла — гряз­ные и за­бле­ван­ные. А дух — и то­го ху­же. Вна­ча­ле они ни­как не мог­ли по­нять, что мне от них на­до. А ког­да со­об­ра­зи­ли — то­же ис­пу­га­лись. Но со­всем не из-за здо­ровья ста­рень­кой кло­шар­ки, ко­то­рая ле­жит где-то в под­ва­ле в их мик­ро­рай­о­не. Во­об­ще-то они долж­ны при­во­зить та­ких в от­де­ле­ние — лич­ность ус­та­нав­ли­вать, со­став­лять про­то­ко­лы и всё та­кое, не знаю, что еще. Вряд ли они меч­та­ют предо­став­лять нам ра­бо­ту, тем бо­лее — жилье. По­хо­же на то, что не лю­бят они с бом­жа­ми во­зить­ся. Брез­гу­ют — у бом­жа мо­гут быть и вши, и бло­хи, во­об­ще что-ни­будь за­раз­ное. И за­пах... Хо­тя как раз мы-то с Лю­сей сле­ди­ли за со­бой, хо­ди­ли в ба­ню, сти­ра­лись. Но глав­ное, че­го они бо­ят­ся: вдруг кто не дай бог око­чу­рит­ся пря­мо в от­де­ле­нии, про­блем, объ­яс­не­ний, спра­вок, от­че­тов не обе­решь­ся. Они го­во­ри­ли обо всем этом в от­кры­тую, на ме­ня — ноль вни­ма­ния — буд­то ме­ня уже и в при­ро­де нет. И тот, что по­стар­ше, го­во­рит дру­го­му, что по­мо­ло­же: «На­до бы ха­чи­кам звяк­нуть, это их биз­нес. Пусть, как прош­лый раз, под­го­нят ма­ши­ну с бе­то­ном и за­льют под­вал к чер­то­вой ба­буш­ке. Ни­кто уже ни­ког­да не узна­ет, кто там остал­ся под бе­то­ном. И в бу­ду­щем ни­ка­ких про­блем». «Бе­тон де­нег сто­ит, — отве­ча­ет вто­рой. — А ну, они не со­гла­сят­ся». «Ха­чи­ки-то? Со­гла­сят­ся, ку­да им деть­ся? От­де­рем по-ар­мян­ски всю их шоб­лу. У них боль­шинст­во миг­ран­тов без до­ку­мен­тов ра­бо­та­ет». По­том тот, что стар­ше, по­ду­мал и го­во­рит — как ни кру­ти, все рав­но ни­че­го из этой за­теи не по­лу­чит­ся, по­то­му что за­яв­ле­ние ста­ру­хи уже в жур­нал за­не­се­но и при­дет­ся от­чи­ты­вать­ся, как от­ре­а­ги­ро­ва­ли. Тот, что пом­лад­ше, пред­ла­га­ет: «А не ото­драть ли нам эту по­ка?» «Со­всем сду­рел, на ста­ру­ху из под­ва­ла... Да у те­бя и не под­ни­мет­ся, — при­сты­дил его стар­ший. — Если уж при­спи­чи­ло, по­шли на­ряд на пе­ре­крес­ток Це­ло­куд­ро­вой и Нор­д­борг­ской, при­ве­зут сколь угод­но ни­ке­е­вых — мо­ло­дых, яд­ре­ных и ни­ка­ко­го ба­за­ра!»

Вот так по­лу­чи­лось, что они сна­ча­ла ис­пу­га­лись, а по­том об­ра­до­ва­лись. Об­ра­до­ва­лись, ког­да до них, на­ко­нец, до­шло, что Лю­ся прос­то боль­на. Зна­чит, мож­но это лег­ко пе­ре­ки­нуть на «ско­рую». Мед­по­мощь так и так при­дет­ся вы­зы­вать. Но если кли­ент «от­ки­нет­ся», — так они ска­за­ли — тог­да тру­по­воз­ку на­до за­ка­зы­вать и во­рох до­ку­мен­тов оформ­лять, в об­щем, это хло­пот­но им по­лу­ча­ет­ся, ког­да спи­сы­вать при­хо­дит­ся. «Ну, а если сест­рич­ка ва­ша еще ни­че­го, тог­да вы­зы­ва­ем мед­б­рать­ев ва­ших с их­ни­ми мед­сест­ра­ми», — ска­за­ли так и ну го­го­тать — ду­ра­ки ка­кие, что тут смеш­но­го? Луч­ше уж так... А то и прав­да, взя­ли бы да бе­то­ном за­ли­ли, с них ста­нет­ся.

При­ехал врач с мед­б­рать­я­ми. Как во­шли в под­вал, аж за­сто­на­ли — грязь, во­ни­ща...

— О, влип­ли. Те­перь всю ма­ши­ну за­во­ня­ет... Кто те­перь мыть ма­ши­ну бу­дет, ты что ли?

А Лю­сень­ка не мо­жет встать. Я и го­во­рю им:

— Ну, это вы по­лег­че. Лю­сень­ка у ме­ня в по­ряд­ке: и по­мы­та, и одеж­да по­сти­ра­на... Не ху­же вас бу­дет. Че­тырь­мя­ми язы­ка­ми вла­де­ет. Жи­вой че­ло­век всег­да в бе­де ока­зать­ся мо­жет. И вы не за­ре­кай­тесь от су­мы да от тюрь­мы.

Ме­ди­ки эти как-то язык при­ку­си­ли, Лю­сю — на но­сил­ки, и в ма­ши­ну. Я, ко­неч­но, с ни­ми. По­смот­ре­ли они: обе мы — хоть и в ста­ром, но в чис­том. Это их не­мно­го успо­ко­и­ло. Но вы­гру­жа­ли все рав­но по-хам­ски. Но­сил­ки вы­во­лок­ли час­тич­но, и Лю­сень­ку мою — бах но­га­ми об ас­фальт. Ти­па — вста­вай и иди. Что с них возь­мешь? Не­из­вест­но еще, лю­ди ли они — мо­жет, обо­рот­ни ка­кие: сей­час он мед­б­рат, а ночью вам­пи­ром по до­ро­гам шны­ря­ет. Я мах­ну­ла на них ру­кой, об­ня­ла сест­ри­цу и по­мог­ла ей до­ко­вы­лять до при­ем­но­го по­коя.

По­ло­жи­ли в «при­ем­ном». Пря­мо на ка­фель­ный пол. Хо­ро­шо, у нас бы­ло теп­лое оде­я­ло, очень теп­лое — из бам­бу­ка. У кло­ша­ров всег­да все есть. Ина­че не про­жи­вешь. Вот здесь за­пах так за­пах. Что это хлор­ка, ам­ми­ак, бор­ная кис­ло­та? На­вер­ное, все­го по­не­мно­гу — ан­ти­сеп­ти­чес­кий микс. Да уж, тут ге­ний ме­с­та — что на­до ге­ний! Вдоль по­ла сы­рость и хо­лод про­би­ра­ют­ся. Не знаю уж, от­ку­да эта дрянь по­па­да­ет в воз­дух, от­ку­да ее эма­на­ции по­яв­ля­ют­ся и ку­да дви­жут­ся, но я по­че­му-то от­чет­ли­во ви­жу эти мед­лен­ные тя­гу­чие по­то­ки по-над по­лом: гряз­но-жел­тые с тон­ки­ми баг­ро­вы­ми про­жил­ка­ми — стру­ят­ся, за­вих­ря­ют­ся. И за­пах тош­нотвор­ный.

— Лю­сень­ка, — го­во­рю, — да­вай мы те­бя пе­ре­дви­нем на метр вон ту­да.

— Да что ты, ми­лая, не бес­по­кой­ся. И так все хо­ро­шо. Ка­кая ты у ме­ня за­бот­ли­вая!

Она не ви­дит, что ря­дом есть ти­хое мес­то, ко­то­рое по­то­ки эти зло­вон­ные по­че­му-то сто­ро­ной об­хо­дят. Ну, уго­во­ри­ла ее, пе­ре­дви­ну­ла ту­да, где луч­ше бу­дет — не так пах­нет и за­мет­но теп­лее. Са­ма при­ту­ли­лась ря­дом, спи­ной к ка­ко­му-то шкаф­чи­ку... По­чувст­во­ва­ла вдруг, что го­ло­ва у ме­ня кру­гом по­шла, — пе­ре­нер­в­ни­ча­ла, на­вер­ное. А по сте­нам-то, по сте­нам, ко­го здесь толь­ко нет.

Смот­рю, как сте­ны за­ги­ба­ют­ся: буд­то я внут­ри боль­шо­го елоч­но­го ша­ра ока­за­лась, а на его во­гну­той по­верх­нос­ти от­ра­жа­ют­ся, сто­ят, при­сло­нив­шись к се­реб­ри­с­тым сфе­ри­чес­ким зер­ка­лам, ог­ром­ные фи­гу­ры. И под­ни­ма­ет­ся ова­лом гул! Все как у Пет­ро­ва-Вод­ки­на. Толь­ко я не знаю, был ли у не­го в го­ло­ве та­кой же гул? Уди­ви­тель­но, по­че­му вдруг имен­но он при­шел ко мне из про­ш­лой жиз­ни — мо­жет, ему то­же ужа­сы ме­ре­щи­лись? Один с раз­би­тым ли­цом сто­ит, гла­за поч­ти не ви­дят — си­ня­ка­ми за­плы­ли. У дру­го­го — пле­чо ку­да-то в сто­ро­ну смот­рит, клю­чи­ца сло­ма­на, на­вер­ное. Тре­тий — весь за­бле­ван­ный, па­лец вы­вер­нут на­обо­рот. Па­ноп­ти­кум уро­дов. Уро­ди­ум па­н­ок­тов Пет­ра Ве­ли­ко­го. А то­же ведь лю­ди — всех жал­ко, хоть и страш­но обыч­ным жен­щи­нам ря­дом с по­доб­ны­ми пер­со­на­жа­ми на­хо­дить­ся.

Про­шло сколь­ко-то вре­ме­ни, — мо­жет, час, а мо­жет, и пол­дня — по­яв­ля­ет­ся сест­ра ми­ло­сер­дия — зверь-зве­рем, гла­за так и го­рят клас­со­вой не­на­вистью, не­на­вистью по­лез­но­го чле­на об­щест­ва ко вся­чес­ким дар­мо­едам и ту­не­яд­цам. Об­ру­га­ла нас для на­ча­ла раз­го­во­ра. А по­том по­смот­ре­ла, что мы оп­рят­ные, оде­я­ло чис­тое, ли­ца вы­мы­ты, во­ло­сы за­прав­ле­ны — это ее не­мно­го успо­ко­и­ло. При­ми­ри­ло с опо­сты­лев­шей дейст­ви­тель­ностью. При­та­щи­ла от­ку­да-то стул, по­ло­жи­ла пря­мо на Лю­сю — бес­пар­дон­ная ка­кая! — жур­наль­чик свой об­му­со­лен­ный и за­бор­мо­та­ла про се­бя. А я все знаю, что у них на­пи­са­но, знаю этот их лис­то­чек — пе­ре­чень при­чин смер­ти рос­сий­ско­го на­ро­да не­при­ка­ян­но­го без опре­де­лен­но­го ме­с­та жи­тельст­ва. Клас­си­фи­ка­тор та­кой! Не лю­бят они с на­ми во­зить­ся, ни за что в па­ла­ту боль­нич­ную не по­ло­жат. «Во­зись с эти­ми, а по­том возь­мет ста­ру­ха и от­ки­нет­ся!» — так, ви­ди­мо, она ду­ма­ет. Тог­да до­ку­мен­ты, вскры­тие, па­то­ло­го­ана­том. Сколь­ко та­ких мо­гил безы­мян­ных по зем­ле рус­ской рас­ки­да­но! На клад­би­ще — ря­ды ано­ним­ных мо­гил, все боль­ше их и боль­ше. Ано­ним­ных — вот здесь это сло­во впол­не под­хо­дит! А у лю­дей ведь бы­ли ког­да-то име­на, ро­ди­те­ли, био­гра­фия и да­же собст­вен­ная точ­ка зре­ния — ни­кто не при­дет, ни­кто не по­ста­вит на мо­ги­ле крес­тик с над­писью!

В об­щем, ей так на­до от­пи­сать­ся, что­бы по­ско­рее от Лю­сень­ки из­ба­вить­ся, да и от ме­ня за­од­но. Очень да­же ми­ло­серд­нень­ко. Зря мы тог­да ушли от сес­тер ма­те­ри Те­ре­зы. Все в бла­го­родст­во иг­ра­ли. А вот при­шла бе­да — отво­ряй во­ро­та. Дав­но уже при­шла. По всей на­шей не­объ­ят­ной зем­ле бе­да гу­ля­ет, празд­ник на ее ули­це нын­че.

Ста­ла я за спи­ной этой ми­ло­серд­ной сест­рич­ки, смот­рю, как руч­кой она в жур­наль­чи­ке зна­чоч­ки раз­ные ста­вит. Не слу­ша­ла боль­ную, не прос­ту­ки­ва­ла, — эта ме­ге­ра, на­вер­ное, и сло­ва-то та­ко­го, как «пер­кус­сия», не зна­ет — тем­пе­ра­ту­ру не по­ме­ри­ла, все-то ей сра­зу яс­но. Пнев­мо­ния — ста­вит «ми­нус», цир­роз пе­че­ни — «ми­нус». По­чеч­ная не­до­сти­га­е­мость, же­лу­де­вая се­лез­нев­ка, подъ­ярем­ные впа­ди­ны, ал­ко­голь­ный ток­си­газ, про­ба­де­ние же­лу­дя­ки, со­тря­се­ние ве­щест­вен­ной се­рос­ти го­ло­вы — все ми­ну­сы, ми­ну­сы, ми­ну­сы. Ге­ни­аль­ная мед­сест­ра — на­ск­возь че­ло­ве­ка ви­дит, це­ны ей нет!

Го­во­рю ей: «Ми­коз, хо­ло­диль­ные гри­бы в серд­це и в лег­ких». Она по­смот­ре­ла на ме­ня, как на пус­тое мес­то, го­лов­ку за­ки­ну­ла и го­во­рит че­рез гу­бу:

— Со­всем из ума вы­жи­ла, ка­кие та­кие гри­бы? Что за чушь со­бачья! Гри­бы... Гри­бы в ле­су рас­тут, и то не в это вре­мя го­да. Не ме­шай­те ра­бо­тать. Бу­де­те мно­го раз­го­ва­ри­вать, по­про­шу охра­ну вы­вес­ти вас из при­ем­но­го по­коя. Если бы у нее вы­рос­ли шам­пинь­о­ны, как вы го­во­ри­те, или му­хо­мо­ры ка­кие, да еще в серд­це, дав­но бы уже ва­шей по­друж­ки не бы­ло.

Она по­ду­ма­ла не­мно­го и ска­за­ла при­ми­ри­тель­ным то­ном:

— Ну не по­друж­ки, сест­ры — ка­кая раз­ни­ца?

По­че­му она ска­за­ла это при­ми­ри­тель­ным то­ном — мо­жет, все-та­ки у нее са­мой в ду­ше что-то че­ло­ве­чес­кое еще оста­лось?

Я зна­ла, что ме­ня она впол­не мо­жет вы­гнать, вы­ки­нуть за во­ро­та. А Лю­сю не име­ет пра­ва, по­то­му что Лю­ся дви­гать­ся не в со­сто­я­нии. А увез­ти ее не­ко­му и не­ку­да. Бы­ло вид­но, что мед­сест­рин­ская го­ло­ва му­чи­тель­но ищет пра­виль­но­го ре­ше­ния про­бле­мы.

Че­рез мед­сест­ри­но пле­чо я уви­де­ла, что ее па­лец оста­но­вил­ся как раз про­тив гра­фы «пья­ная трав­ма». По­до­шел врач, нас за­ве­ли в про­це­дур­ную. Лю­сю осмот­ре­ли, сде­ла­ли рент­ген, по­том ка­кой-то уколь­чик... Как ни стран­но, Лю­се ста­ло луч­ше, ли­цо не­мно­го по­ро­зо­ве­ло. Мы слы­ша­ли, как на­ша ме­ге­ра зво­ни­ла ку­да-то, — при­ют, ноч­леж­ка, дис­пан­сер, не знаю, — ла­я­ла от­ры­вис­то в труб­ку:

— Че­го вы не­се­те? Что за дет­ский раз­го­вор «нет мест»? А у ко­го есть ме­с­та? В шко­лах — нет, в яс­лях — нет, в за­ко­но­да­тель­ном со­бра­нии — нет, на по­езд в Моск­ву — нет, у ко­го есть? У вас, к при­ме­ру, есть по­мы­тые? Ну так вы­пи­ши­те дво­их по­мы­тых... Это ваш кли­ент, вам за это пра­ви­тельст­во день­ги да­ет. Вас со­зда­ли для это­го, что­бы вшей со­би­рать, вшей и бом­жей, та­кая ва­ша со­ци­аль­ная функ­ция. У вас для та­ких все есть по сме­те: хав­ка, одеж­да, мы­ло. У ме­ня их здесь двое — ти­хие две ста­ру­шон­ки, та­кие ни­ко­му не­удобст­ва не со­ста­вят. Трез­вые. Возь­ми­те двух пьян­чуг, пе­ре­одень­те и вы­кинь­те. Че­го? Че­го у вас нет, де­нег по сме­те? Не тас­кай­те жрат­ву до­мой, да не во­руй­те, вот день­ги и бу­дут. Хва­тит тре­пать­ся, у нас и без бом­жей тут сво­ра го­по­ты и от­бро­сов.

Она так го­во­ри­ла, по­том кри­ча­ла, и у ме­ня опять за­кру­жи­лась го­ло­ва (от вол­не­ния, на­вер­ное), и сте­ны вновь ста­ли за­во­ра­чи­вать­ся в сфе­ру. Ал­ко­го­ли­ки и по­ка­ле­чен­ные уве­ли­чи­ва­лись в раз­ме­рах и угро­жа­ю­ще на­кло­ня­лись ко мне сверху, на­по­до­бие то ли зом­би, то ли трол­лей. И бор­мо­та­ли что-то, од­ни — по-италь­ян­ски, а не­ко­то­рые и во­об­ще на ла­ты­ни го­во­ри­ли. Стран­но, но я все по­ни­ма­ла. «Иди от­сю­да, — го­во­ри­ли они. — Ишь, раз­лег­лась, бо­сяч­ка под­за­бор­ная. Иди от­сю­да, по те­бе дав­но Меш­ко­вая пла­чет, бе­ги от­сю­да, да по­быст­рей». А по­том как за­кри­чат: «Кыш от­сю­да — на сце­ну, на сце­ну!». При чем тут Меш­ко­вая, ду­маю. Что там де­лать, там те­ат­раль­ный ин­сти­тут, вот и все. Да па­ру пы­шеч­ных — мо­жет, они пы­шеч­ные име­ют в ви­ду? Тог­да при чем здесь сце­на? А тем вре­ме­нем па­ры бор­ной кис­ло­ты — или что там бы­ло — за­вол­но­ва­лись вдруг, как-то бес­по­кой­но ста­ли дви­гать­ся и за­вих­рять­ся, буд­то им пе­ре­да­лось мое вол­не­ние.

Это­го транс­пор­та нам при­шлось ждать до­воль­но дол­го. Лю­се чуть по­лег­ча­ло, она вспо­те­ла и жар, по­хо­же, спал. Она ста­ла от­каш­ли­вать­ся ка­ки­ми-то чер­ны­ми ку­соч­ка­ми — я по­ду­ма­ла, что это по­гиб­шие гри­бы на­ча­ли вы­хо­дить. Ей за­хо­те­лось сесть, но я уго­во­ри­ла ее по­ле­жать: кто их зна­ет, ска­жут еще: «А-а-а, окле­ма­лась сест­ра, ну тог­да ва­ли­те в ноч­леж­ку сво­им хо­дом. Здесь вам не дом от­ды­ха».

***

Ноч­леж­ка эта, как все со­ци­аль­ные уч­реж­де­ния, на­вер­ное, на­по­ми­на­ла то ли тюрь­му, то ли ка­зар­му. Не кро­ва­ти, а на­ры в два яру­са — шкон­ки, ина­че и не ска­жешь. Тум­боч­ки, стол в цент­ре и та­бу­рет­ки. Вез­де ме­талл, ок­на за­ре­ше­че­ны, на по­лу — ли­но­ле­ум. Ни­как не срав­нишь с при­ютом «сес­тер» или с До­мом на Го­ре, там уют­но, все добрые и за­бот­ли­вые.

Ог­ром­ная эсе­сов­ка в ре­зи­но­вых пер­чат­ках нас по­стриг­ла — снос­но по­стриг­ла, не осо­бо ко­рот­ко — и по­бри­ла — вез­де, где мож­но и где не­льзя.

— Во­ло­сы у те­бя хо­ро­шие, со­всем как у мо­ло­дой, — ска­за­ла она с удив­ле­ни­ем. — Да и те­ло то­же. У тво­ей сест­ри­цы — со­всем дру­гое де­ло.

— Ну и не­прав­да ва­ша. Лю­сень­ка — строй­ная и под­тя­ну­тая до сих пор. Да мы и не ста­ру­хи во­все — Лю­сень­ке чуть за пять­де­сят, а я не­мно­го млад­ше. Прос­то жизнь у нас так сло­жи­лась — не дай бог каж­до­му, вот и со­ста­ри­лись рань­ше вре­ме­ни.

— Как это вы не ста­ру­хи? В зер­ка­ло по­гля­ди: ро­жа в меш­ках, руб­цах, да еще и в кро­во­под­те­ках.

«Ка­кие кро­во­под­те­ки? Со­су­ды про­све­чи­ва­ют, так час­то бы­ва­ет от вет­ра и мо­ро­за», — по­ду­ма­ла я, но ни­че­го не от­ве­ти­ла этой ма­ло­куль­тур­ной жен­щи­не.

Ве­щи на­ши сло­жи­ли в чер­ные плас­ти­ко­вые меш­ки, а нас по­гна­ли мыть­ся. Мы­ло не мы­лит­ся и пах­нет пло­хо. Одеж­ду вы­да­ли чис­тую, но бэ-у и со­всем ветхую. Про­с­ты­ни пос­ле стир­ки — сы­рые и то­же вет­хие. И пер­со­нал уг­рю­мый и озлоб­лен­ный — вид­но, со­всем ма­ло им пла­тят. Чай пах­нет со­дой, ка­ша яч­не­вая — во­об­ще без вку­са, суп — ба­лан­да, да и шлюм­ки, в ко­то­рые ее на­ли­ва­ют, — все пах­нет по­ло­вой тряп­кой. Ког­да мы под­ва­ле жи­ли, там был за­пах гнилья и по­мо­ев, в боль­ни­це — за­пах хлор­ки, здесь — по­ло­вой тряп­ки, в на­шей жиз­ни яв­но на­ме­тил­ся про­гресс. Обе­ща­ли да­же до­ку­мен­ты вос­ста­но­вить. До­ку­мен­ты у нас укра­ли, еще на Брат­ско­озер­ном. В ка­кой-то мо­мент по­ка­за­лось, что мы смо­жем на­чать но­вую жизнь.

По­ка­за­лось... Лю­сень­ка моя со­всем сла­бая ста­ла — чуть по­хо­дит, тут же при­лечь ей на­до. Ни­че­го у нее не бо­лит, но си­лы на гла­зах убы­ва­ют.

Од­наж­ды она ти­хо про­пе­ла: «Как в тол­пе его най­дем — тво­е­го друж­ка? Шля­па стран­ни­ка на нем, а в ру­ках клю­ка».

— О чем ты, Лю­сень­ка?

— К нам Сер­гей Ива­но­вич за­хо­дит из со­сед­ней ком­на­ты. При­лич­ный че­ло­век. Он го­во­рит: с дет­ст­ва мы по­па­да­ем в на­ез­жен­ную ко­лею — вос­пи­та­ние, семья, уче­ба, по­том ра­бо­та, труд­но вы­ско­чить. А если уж не удер­жишь­ся в нор­маль­ной ко­лее, ста­нешь бом­жом, — ни за что на­зад не вер­нуть­ся, мо­жешь да­же не ста­рать­ся.

И опять про­пе­ла из Офе­лии: «Он угас и умер, ле­ди, он мо­ги­лой взят. В го­ло­вах — бу­гор зе­ле­ный, ка­мень — воз­ле пят».

— За­чем ты это по­ешь, Лю­сень­ка? Все у нас хо­ро­шо бу­дет. Здесь теп­ло, ты от­ле­жишь­ся. Нам до­ку­мен­ты сде­ла­ют, ра­бо­ту най­дем. Вновь бу­дешь эко­но­ма­ти­кой за­ни­мать­ся — мо­жет, да­же лек­ции чи­тать нач­нешь. А я где-ни­будь в офи­се при­стро­юсь. Все-та­ки у ме­ня не­сколь­ко язы­ков, я быст­рая и вся­кую ра­бо­ту вы­пол­нять мо­гу. Мы ком­на­ту сни­мем, и все у нас с то­бой на­ла­дит­ся.

А она мне го­во­рит в от­вет:

— Прос­ти ты ме­ня, ра­ди бо­га, ду­ру ста­рую. Все это из-за ме­ня по­лу­чи­лось. Я но­чи на­про­лет не сплю, все ду­маю о том, что не толь­ко свою жизнь за­гу­би­ла, но и твою то­же. А это еще ху­же. Не спорь со мной, луч­ше по­слу­шай, ми­лая, — мне уже не под­нять­ся. «Бел мой са­ван, друг мой ми­лый. Сколь­ко бе­лых роз в эту ран­нюю мо­ги­лу ли­вень слез унес». А те­бе на­до вы­би­рать­ся из это­го за­мкну­то­го кру­га. Я ска­жу те­бе как. Толь­ко слу­шай вни­ма­тель­но. И обе­щай, что ког­да ме­ня не ста­нет, ты это все имен­но так и сде­ла­ешь.

Мы еще по­шеп­та­лись не­мно­го, и она ста­ла вдруг со­всем спо­кой­ной. Я все пов­то­ря­ла, что мы вмес­те от­сю­да вы­бе­рем­ся. Она со­гла­ша­лась и го­ло­вой ки­ва­ла... «Ко­неч­но, род­ная. Ко­неч­но, вмес­те. Все бу­дет хо­ро­шо». Го­во­ри­ла и улы­ба­лась — буд­то что-то очень важ­ное уже про­изо­шло. Ни­кто не зна­ет об этом, она од­на зна­ет. Ве­че­ром вста­ла, мы вмес­те чаю по­пи­ли. По­же­ла­ли друг дру­гу спо­кой­ной но­чи. Пе­ред сном я все ду­ма­ла, по­че­му она пе­ла о ка­ком-то мо­ем друж­ке в шля­пе стран­ни­ка и с пал­кой в ру­ке? Да нет, это прос­то сло­ва из пе­сен­ки Офе­лии. Я уже не пла­ка­ла, я бы­ла так ра­да, что уда­лось все-та­ки Лю­сень­ку успо­ко­ить.

А на ут­ро она не про­сну­лась.


Про­дол­же­ние сле­ду­ет

Баннер Литературно.jpg
Литбюро Натальи Рубановой_илл..jpg

ЛИТЕРАТУРНОЕ БЮРО НАТАЛЬИ РУБАНОВОЙ

 

  • Прозаики

  • Сценаристы

  • Поэты

  • Драматурги

  • Критики

  • Журналисты

 

Консультации
по литературному
письму

 

Помощь в издании книг

 

Литагентское
сопровождение
авторских проектов

покровский собор.jpg
серия ЛБ НР Дольке Вита_Монтажная област
антология лого 300.jpg

 Для рукописей и предложений: vtornik2020@rambler.ru