Отдел Прозы

Игорь Михайлов

Конджу осенью

Рассказ

Вся эта ис­то­рия на­по­ми­на­ет иеро­глиф. Если иеро­глиф – это ла­би­ринт или  об­ра­щен­ный са­мо­му се­бе во­прос. 

Внут­ри ла­би­рин­та – не­бо и са­мо­лет. Не­бо, в ко­лы­бе­ли ко­то­ро­го мой са­мо­лет на­хо­дил­ся поч­ти 9 ча­сов. И я был в нем, как буд­то в чре­ве ма­те­ри. И по­те­рял счет вре­ме­ни, и умер, на са­мом де­ле по­те­ряв со­зна­ние, и ро­дил­ся за­но­во . Как буд­то, что­бы до­брать­ся до Ко­реи, ма­ло по­пасть на са­мо­лет, а на­до еще мед­лен­но и не­ук­лон­но  по­гру­зить­ся в нар­ко­ти­чес­кий дур­ман, на­по­ми­на­ю­щий смерть. А по­том пе­ре­ро­дить­ся. Или вы­вер­нуть­ся на­из­нан­ку.

Все ста­рое, не­нуж­ное за­бы­ва­ет­ся, сти­ра­ет­ся из па­мя­ти, что­бы за­пол­нить со­бой, зо­ло­том этой осе­ни, осе­ни в Конд­жу, в пар­ке Кап­са. Хо­тя еще и не ве­до­мо, что там бу­дет и бу­дет ли что. На вы­со­те или глу­би­не 8000 мет­ров, ког­да ты уже не на этом све­те, но еще и не на том, слов­но про­черк. Где-то тут, в этом сла­дост­ном до па­губ­нос­ти про­чер­ке, про­ва­ле в воз­душ­ную яму под­соз­на­ния,  и по­яв­ля­ет­ся Ко­рея, Кон­ч­жу, а по­том и Кап­са.

Спус­тя еще че­ты­ре ча­са, ав­то­бус, ми­но­вав сем­над­ца­ти­ки­ло­мет­ро­вый мост, при­бы­ва­ет на стан­цию, с за­ку­соч­ны­ми, мо­на­хом ак­ку­рат­но рас­ха­жи­ва­ю­щим по за­лу ожи­да­ния и ста­ри­ком с га­зе­та­ми. Ста­рик об­ла­чен в прос­тор­ные ша­ро­ва­ры и ру­ба­ху.

У не­го свой ки­оск чуть по­одаль от ка­фе и ма­га­зи­на про­дук­тов, где есть все, что на­до и не на­до, га­зе­ты, су­ве­ни­ры, за­ряд­ки, про­во­да, в ко­то­рых мож­но за­пу­тать­ся, как в стро­пах па­ра­шю­та и про­чее ба­рах­ло. Сам хо­зя­ин не­смет­ных бо­гатств си­дит в цент­ре за­ла на тро­не с ко­ле­си­ка­ми.

Он - хо­зя­ин сво­ей ма­лень­кой все­лен­ной, сво­е­го вол­шеб­но­го цар­ст­ва. И очень, ви­ди­мо, гор­дит­ся этим, чи­тая про­ш­ло­год­нюю га­зе­ту. И это очень по-ко­рей­ски, за­ни­мать­ся сво­им лю­би­мым де­лом, не об­ра­щая ни на ко­го вни­ма­ния.

И я, гля­дя на де­да, чи­та­ю­ще­го га­зе­ту, по­гру­жа­юсь в нир­ва­ну. Нир­ва­на - это все не­нуж­ное, про­во­да, про­ш­ло­год­няя га­зе­та, осень, вдруг став­шие цент­ром все­лен­ной.  И я – царь все­го и вся.

Конд­жу осенью – воз­душ­ная яма, сон, об­мо­рок. Очень до­сто­вер­ное, в де­та­лях, как буд­то  вза­прав­даш­нее. Хо­ло­док ощи­пы­ва­ет ли­цо. Как буд­то бы я по­те­рял со­зна­ние, но вот вы­хо­жу из нар­ко­за и бе­се­дую с лист­вой, не­бом у из­го­ловья го­ры, по­хо­жей на спя­ще­го ве­ли­ка­на. На­до мною па­рит про­хлад­ный го­лу­бо­ва­тый воз­дух и сос­ны. И ан­ге­лы. И я го­во­рю им:

Ань­он ха­сейе!

Зо­ло­тая осень в Конд­жу - это иеро­глиф! Она не­уло­ви­ма, еле ощу­ти­ма, не­пред­ска­зу­е­ма. Это - про­мельк, про­черк.

Не-не по-ко­рей­ски – это да!

Зо­ло­тая осень, слов­но дым­ча­той, рас­пол­за­ю­щей­ся в лу­чах не­яр­ко­го осен­не­го солн­ца, ву­алью оку­ты­ва­ет Конд­жу. Ма­лень­кий го­род у из­го­ловья гор, как буд­то объ­ятый ла­до­ня­ми.

Го­лу­бой иеро­глиф сос­ны, изо­гну­тый, слов­но в по­кло­не, с про­ри­со­ван­ной зе­ле­но­ва­той кро­ной на фо­не ле­жа­ще­го на бо­ку в ту­ман­ной дым­ке бо­га­ты­ря. И со­ро­ка вы­ле­та­ю­щая, слов­но из ру­ка­ва фо­кус­ни­ка.

Не­бо не­яр­ко­го олив­ко­во­го цве­та, на­вер­ное, все толь­ко что, в это ут­ро, в этот час про­яви­лось в цве­те, буд­то его вы­ну­ли из про­яви­те­ля.

Ког­да ле­то встре­ча­ет­ся с зи­мой, ут­ром уже хо­лод­но, мо­роз, как ане­сте­зия, цеп­ки­ми лап­ка­ми щип­лет ще­ки, а к обе­ду вновь воз­вра­ща­ет­ся теп­ло, слов­но муж из ко­ман­ди­ров­ки.

Вся зе­лень, слов­но ее про­ту­ши­ли на мед­лен­ном ог­не, на ши­ро­кой ко­рей­ской чу­гун­ной ско­во­ро­де, что воз­вы­ша­ет­ся на обе­ден­ном сто­ле, те­ря­ет крас­ки.

Чу­гун­ная ско­во­ро­да – ос­но­ва жиз­ни.

Суть ко­рей­ской кух­ни - ту­ше­ные блю­да. Ту­шен­ные го­ры, сос­ны, па­по­рот­ник, дзельк­ва и фор­зи­ция. Не­яр­кие крас­ки, нег­ром­кие всх­ли­пы, сол­неч­ная кон­фор­ка про­гре­ва­ет воз­дух мед­лен­но, как буд­то остав­ляя вы­бор: каж­дый гра­дус – ве­ха. Как буд­то ты сам мо­жешь вы­брать не толь­ко тем­пе­ра­ту­ру, но и век, год, об­раз жиз­ни. Жизнь или смерть, как ре­жим ра­бо­ты кон­ди­ци­о­не­ра в гос­ти­ни­це.

Мо­жешь вы­брать ре­жим: «де­душ­ка на вок­за­ле чи­та­ет про­ш­ло­год­нюю га­зе­ту» или «мо­нах в се­ром хлоп­ко­вом ки­мо­но и ши­ро­ко­по­лой шля­пе».

Я вы­би­раю мо­на­ха, и сме­ши­ва­юсь с этим олив­ко­вым са­ла­том со­сен, без­об­лач­ной бес­ко­неч­ной ла­зурью, ак­ку­рат­ны­ми ого­ро­да­ми и ри­со­вы­ми  гряд­ка­ми. Все нуж­но сме­шать, но не до кон­ца, до не­раз­ли­чи­мос­ти, как в ка­ше, а слег­ка по­ме­ши­вая.   

Нир­ва­на для бла­жен­ных. Все улы­ба­ют­ся дру­гу дру­гу. Я без­мя­те­жен или счаст­лив.

Оди­но­чест­во тре­бу­ет учас­тия. Зри­те­ля.

В рес­то­ран­чи­ке – зри­те­ли и ге­рои не­боль­шой сказ­ки рав­ны, они иг­ра­ют са­ми се­бя, но без сце­ны, по­жи­лая, сог­бен­ная, хо­зяй­ка (ко­рей­цы, ка­жет­ся, не ста­ре­ют, во вся­ком слу­чае гла­за у всех ко­рей­цев мо­ло­дые, не­мно­го на­ив­ные, как у де­тей, толь­ко жизнь их пе­ре­ги­ба­ет по­по­лам) на под­но­се рас­кла­ды­ва­ет не­хит­рый пан­ч­хан: ким­ч­хи, пуль­ко­ги, кук­су и т.д. Но кто в этом ми­ре ре­жис­сер: она или я? Не знаю, но точ­но, все это вхо­дит в ме­ню Кап­сы, вмес­те с плав­ной, как бед­ра кра­са­ви­цы, ли­ни­ей го­ры и буд­дист­ским мо­на­с­ты­рем. 

А я, слов­но не­спе­ша­щий ни­ку­да де­душ­ка, си­жу на ци­нов­ке - по-ту­рец­ки. И по­жи­лая хо­зяй­ка под­но­сят на под­но­се го­ры, па­по­рот­ник и раз­ре­жен­ный, рас­пав­ший­ся на ло­па­ю­щи­е­ся ша­ри­ки, буд­то рис, кис­ло­род.

Ане­сте­зия от­хо­дит, я воз­вра­ща­юсь к жиз­ни, я вхо­жу в этот парк, как в во­ду, сли­ва­ясь с ним, сме­ши­ва­юсь, оста­ва­ясь са­мим со­бой. Я ста­нов­люсь ле­сом и го­ра­ми, а го­ры и ле­са ста­но­вят­ся мною.

Я все еще я, но по умол­ча­нию!

Ка­жет­ся, что из ла­би­рин­та иеро­гли­фа есть толь­ко один вы­ход - в мо­на­хи.  

Пи­са­тельст­во - это мо­на­шест­во, от­ре­че­ние от ми­ра, при­вя­зан­нос­тей, ото все­го и вся. И, на­вер­ное, от се­бя в пер­вую оче­редь. Ни­ко­му не­ин­те­рес­но, о чем я ду­маю или не ду­маю. Крас­ки ми­ра и его кра­со­ты - это есть, то, что вы­бра­ло те­бя в ро­ли жи­во­пис­ца. Но мог­ло вы­брать и дру­го­го. Ей, кра­со­те, все рав­но. Она рав­но­душ­на, как ца­ри­ца.

Пи­са­тель - про­черк, ноль, он дол­жен опи­сать эту не­зем­ную кра­со­ту, рас­тво­рить­ся в ней, уме­реть или воз­ро­дить­ся в ней. И все. Все осталь­ное - ли­те­ра­ту­ра. Кни­ги, чи­та­те­ли, пре­мии…За­чем все это здесь?

Оди­но­чест­во – это лишь спо­соб при­го­тов­ле­ния блю­да. Ре­цепт на­пи­са­ния рас­ска­за вне ав­то­ра.  Так ду­ма­ет лес и ти­ши­на. При­тор­ная ти­ши­на, ве­тер и про­зрач­ный воз­дух, оби­та­ю­щий в этих не­по­движ­ных кро­нах, как вздох.

Текст от­ме­ня­ет ав­то­ра.

До­ро­га взби­ра­ет­ся в го­ры. Тень ма­ши­ны – не­ощу­ти­ма, как та­инст­во. К древ­не­му буд­дист­ко­му мо­на­с­ты­рю де­ревья про­би­ва­ют­ся сквозь кам­ни. Ко­рей­цы про­би­ва­ют­ся сквозь ча­що­бу сред­не­ве­ковья - от япон­ско­го ига к но­во­му вре­ме­ни. Но Япо­ния все рав­но под­гля­ды­ва­ет сквозь вет­ки, слов­но за­хо­дя­щее за го­ру крас­ное солн­це.

Ут­ро упор­но и на­стой­чи­во рас­цве­та­ет, как чай­ная ро­за, те­че­ние жиз­ни обо­зна­ча­ют сну­ю­щие ту­да-сю­да ма­ши­ны. Ма­ши­ны, зда­ния мель­ка­ют и уно­сят­ся вдаль, но сза­ди – фон всег­да оди­на­ков - всег­да бу­дут го­ры и не­бо, опро­ки­ну­тое в се­бя, слов­но гла­за лю­би­мой. Буд­да, чи­та­ю­щий про­ш­ло­год­нюю га­зе­ту.

Буд­да, я ско­ро, я бу­ду!

Го­ры - го­лу­бые, и да­же сос­ны или дзельк­вы в го­лу­бо­ва­том све­че­нии, ког­да ле­то по­встре­ча­лось с зи­мой. Но крас­ки еще не зим­ние, крас­ки еще на па­лит­ре. Все на­до ра­зук­ра­сить со­об­раз­но мо­лит­ве. Все еще мо­жет быть и не так, как хо­чет­ся. Или мо­жет­ся.

Иеро­глиф за­га­доч­но не­из­бы­вен. Нет вхо­да, нет вы­хо­да и от­ве­та вро­де бы нет. Все при­хо­дит в дви­же­ние без осо­бой на­доб­нос­ти, то есть всег­да: ко­рей­ские ма­ши­ны, го­вор­ли­вые тор­гов­ки жа­рен­ны­ми каш­та­на­ми и тра­ва­ми с блес­тя­щи­ми по-дет­ски гла­за­ми:

- Эй, кра­са­вец, ку­пи каш­та­ны!

И в при­да­чу и го­ры, се­рень­кий про­ле­сок, убы­ва­ю­щий с вы­сох­шим рус­лом ручья, го­лые вет­ви хур­мы с жел­ты­ми фо­на­ри­ка­ми.

 И по­ку­да я огля­ды­ва­юсь по сто­ро­нам, все во­круг – ис­сле­ду­ет, огля­ды­ва­ет ме­ня. И не очень-то я ему нрав­люсь. Ап­пе­тит про­пал. Я ни­че­го не ем, ко­рей­ской те­туш­ке это не нра­вит­ся. И лишь мо­нах в да­ца­не пы­та­ет­ся от­мо­лить мой грех, мое не кро­вес­ме­ше­ние, глав­ное про­ту­шить, что­бы все пе­ре­ме­ша­лось и пе­ре­ро­ди­лось – од­но в дру­гое, твер­дое в жид­кое, пус­тое в по­рож­нее.  

Жа­рен­ные каш­та­ны, на­по­ми­на­ют пе­че­ную кар­тош­ку, пуч­ки се­ро-зе­ле­ной тра­вы, свет­лые ко­реш­ки жень­ше­ня, плас­тин­ча­тые гри­бы, пах­ну­щие го­ра­ми, бо­бы, свет­лые плас­ти­ко­вые бу­ты­ли с браж­кой.

За­гу­лять тут бы!

Лест­ни­ца в не­бо, на­до за­пас­тись съест­ным. Бо­ги не пой­мут пут­ни­ка, если он при­дет к ним с пу­с­ты­ми ру­ка­ми. И я вер­нусь ту­да, где был или не был.

Уют­ная и ухо­жен­ная ас­фаль­то­вая до­рож­ка к мо­на­с­ты­рю, слов­но пре­ди­сло­вие к Кни­ге Пе­ре­мен.

Де­тиш­ки, как добрые ду­хи, рас­ко­сые, смеш­ли­вые, рас­сы­па­ют­ся вдоль до­рож­ки, как звон­кий смех судь­бы.

Зо­ло­тая осень в Конд­жу – за­га­доч­на, как Кни­га Пе­ре­мен. Клен ссы­па­ет охап­ка­ми крас­ные пят­на на сгорблен­ные маг­но­лии. Жел­тые фо­на­ри­ки хур­мы на го­лых вет­ках – сни­схо­ди­тель­ная улыб­ка муд­рос­ти. Де­ревья Кап­сы оди­но­кие и от­ре­шен­ные. Как и жизнь, как и мо­на­хи.

Жизнь не­шум­ли­ва, за­дум­чи­ва, как мо­лит­ва. Здесь – вещ­ность рас­тво­ре­на в веч­нос­ти. Вы­ход ра­вен вхо­ду, все, че­го не бы­ло, слу­чит­ся, а то, что бы­ло, то все еще не­воз­мож­но, не­ве­ро­ят­но.

Глав­ное, ни­кто те­бя не вы­чи­та­ет из это­го пей­за­жа. Здесь пут­ник, вли­па­ю­щий, слов­но в смо­лу, в иеро­глиф, уже при­нят по умол­ча­нию. Он уже мо­нах, ибо за­чем-то при­шел сю­да. И ос­тол­бе­нел, как де­ре­вян­ный охран­ник с ме­чом и страш­ной улыб­кой у вхо­да. От­го­ня­ю­щий злых ду­хов добрый де­ре­вян­ный идол. 

Мне улы­ба­ют­ся де­ти, как буд­то они ме­ня зна­ли всег­да. И я их уже знал за­дол­го до то­го, как за­брел сю­да. 

И я улы­ба­юсь, как идол, бес­шум­но, без улыб­ки, од­ни­ми гла­за­ми, мое ли­цо, как солн­це, слов­но и я – ко­ре­ец.

Го­ры, слов­но шир­мой за­го­ро­ди­ли ме­ня от по­сто­рон­них глаз.

Кра­со­ту мож­но сгла­зить. Се­реб­рит­ся ру­че­ек, впа­да­ю­щий в Кым­ган. Во­ро­та в мо­на­с­тырь на­по­ми­на­ют па­го­ду с ни­ша­ми для де­ре­вян­ных охран­ни­ков. Туч­ные с ост­ры­ми ме­ча­ми, устра­ша­ю­ще раз­дув ще­ки, бо­га­ты­ри ска­ни­ру­ют  про­хо­дя­щих ми­мо ту­рис­тов: кто ты, за­чем ты?

Я – ко­ре­ец, я – свой. 

Го­ры оги­ба­ют Кап­су, как буд­то бы кош­ка по­тя­ги­ва­ет­ся.  Вре­мя рас­тво­ре­но в сол­неч­ном всх­ли­пе, по­сколь­ку де­ревья и мо­лит­вен­ные до­ма за­сты­ли, как и ты­ся­чу лет то­му на­зад.

Ко­вер из цве­тов опо­я­сал храм, солн­це про­се­и­ва­ет­ся сквозь ча­шу не­ба, две­ри рас­кры­ты на­стежь, мо­нах в оран­же­вой на­кид­ке с го­лым че­ре­пом - на по­душ­ках. Он не­по­дви­жен, как солн­це. Он мо­лит­ся. Сол­неч­ный крест свас­ти­ки вра­ща­ет­ся в об­рат­ную сто­ро­ну, слов­но ис­то­рия и вре­мя по­шли  вспять. От па­го­ды - к рын­ку, к жа­рен­ным каш­та­нам и рес­то­ра­нам. Нас не­сет вре­мя. К сог­бен­ной под тя­жестью лет ко­рей­ской те­туш­ке, раз­но­ся­щей еду, как мо­лит­ву, по­не­мно­гу, по чуть-чуть.  

Лишь мо­роз по­щи­пы­ва­ет ще­ки. Так це­лу­ет смерть, не­за­мет­но, но цеп­ко.

Жизнь – из­нан­ка смер­ти, ее не на­до бо­ять­ся. Мы – сто­ро­ны од­ной ме­да­ли.

Зо­ло­тая осень в Кап­се про­ща­ние с ле­том. И боль­ше, как ка­жет­ся, ле­то не вер­нет­ся. По­то­му что сон этот из чис­то­го, су­саль­но­го, зо­ло­та.

Та­кие ис­то­рии не пов­то­ря­ют­ся. Та­кое мож­но толь­ко вы­ду­мать.

Жизнь, слов­но жа­ров­ня, где жа­рят каш­та­ны. Мир в ла­до­нях Буд­ды мал, но уютен. Кап­са – пе­сок, усколь­за­ю­щий сквозь уз­кое отвер­стие. Ко­нец – всег­да на­ча­ло но­во­го. Вы­ход есть вход. Ко­нец ле­та – на­ча­ло зи­мы, и по­том сно­ва по кру­гу, на­до лишь пе­ре­клю­чить ре­жим.

Я ког­да-то был «де­душ­кой, чи­та­ю­щим про­ш­ло­год­ние га­зе­ты», но по­том стал мо­на­хом. А по­том встре­тил­ся с са­мим со­бой, сю­да вхо­дя­щим, ту­рис­том. И не узнал. И я дру­гой, и мир уже не тот, что миг то­му на­зад, жизнь то­му на­зад. Я не сме­ши­ва­юсь с са­мим со­бой, ми­ну­ту то­му на­зад, мгно­ве­ние то­му на­зад. Мир дру­гой, смерть ушла, мо­нет­ка пе­ре­вер­ну­лась ко мне реш­кой.

Все это шеп­чут мне на ухо ка­мы­ши, ког­да ла­би­ринт пре­вра­ща­ет­ся в иеро­глиф. И впус­ка­ет ме­ня во­внутрь, вы­вер­нув на­из­нан­ку, как сте­ган­ную коф­ту без ру­ка­вов на ве­чер­ней улоч­ке, где тор­гов­ля не за­ми­ра­ет ни на ми­ну­ту.

И ка­жет­ся, я сно­ва сплю, па­дая с 8000-й вы­со­ты в объ­я­тия Се­ула!

Баннер Литературно.jpg
Литбюро Натальи Рубановой_илл..jpg

ЛИТЕРАТУРНОЕ БЮРО НАТАЛЬИ РУБАНОВОЙ

 

  • Прозаики

  • Сценаристы

  • Поэты

  • Драматурги

  • Критики

  • Журналисты

 

Консультации
по литературному
письму

 

Помощь в издании книг

 

Литагентское
сопровождение
авторских проектов

покровский собор.jpg
серия ЛБ НР Дольке Вита_Монтажная област
антология лого 300.jpg

 Для рукописей и предложений: vtornik2020@rambler.ru