Отдел поэзии

Канат Канака

Стихотворения

*   *   *

Моё перо влачит строку

луны и ночи на рассвете.

Увидимся на берегу

другого, видимо, столетья

с тобой. Наш путь неодолим:

язык от рифмы отказался.

Хоть отмени, хоть отдали

войну от гордого Кавказа!

Восходит день уже в окне

и дома завтракать садятся.

Мой почерк чем-то на коне

напоминает мне кавказца.

Варёной гречкой завтрак сыт.

Со мной стихи не согласятся,

но запятые на усы

похожи всё-таки кавказца.

Хозяйка добрая следит,

чтоб в доме был всегда порядок.

Имеют эти лишь стихи

осанку гордую горянок.

Как необычно слажен быт

у дома. С мучимым коварством,

скажи моё перо, как быть

нависшим над седым Кавказом?!

Охотник щурит зоркий глаз

и на курок жмёт, с дула пуля

летит в меня, летит в Кавказ,

минуя летний день июля.

Ни упасти, ни уберечь

не смог стихотворенья автор,

но будет жить вовеки речь

в моих стихах витиеватых!
 

ДОМ ПОД СНОС

Стоит доселе дом высотный,

куда ни я, никто не вхож.

Увидишь, эти строки вспомни,

когда в мой город забредёшь.

Стоит неподалеку, возле

детсада, словно Годунов,

к кому никто во двор не ходит,

засим ужасно одинок.

Стоит недалеко от свалки

через дорогу за бугром.

Что странно, за сто вёрст собаки

обходят одинокий дом.

Чураются, как Годунова

(и встречи избегают с ним),

прохожие от вида дома.

Хоть нелюдим, но мной любим.

Как я люблю пятиэтажный

заброшенный жильцами дом.

Хочу к нему. И мне не страшно,

что можно заблудиться в нём.

Там некогда водились люди

и жизнь бурлила и текла.

Так страшно, что его не любят

и он погибнет без тепла.

— Иди ко мне, на Годунова

похожий, одичавший дом,

где я тебя от слов не добрых

укрою под своим крылом.

Увещевания напрасны,

набрав воды в рот, промолчит.

(Мой Бог, как музыка прекрасна,

которая сейчас звучит

по радио. Я восторгаюсь

Модестом Мусоргским давно).

Ко мне с трудом передвигаясь

идет мой дом, как Годунов.

Дом подзабыл, как нужно двигать

частями тела. Еле как

бредёт. Так тяжело привыкнуть

к ходьбе, а кажется пустяк.

Пройдет два шага, на бок ляжет,

то сядет, чтоб передохнуть.

Так боязно ему, что даже

хотел обратно повернуть.

— Не бойся, я не дам в обиду

и никогда на произвол

не брошу! Дай, навстречу выйду

и посажу тебя за стол!
 

Темнеет рано. На исходе

день декабря двадцать седьмой.

Ко мне в квартиру дом заходит

весь исхудавший и седой.

Я вижу, как озябли ноги

у дома, как его знобит.

— Присядь, ты ведь устал с дороги

и, может быть, спина болит.

Дай, накормлю тебя горячим

борщом и напою вином.

Не слушай, это я в горячке.

Опять простыл. И поделом.

Садись и ешь, а надо будет

налью добавки, хватит всем.

За что только тебя не любят

и дразнят не пойму зачем.

Ты безобидный и безвредный

на вид. Высок, широкоплеч.

Я утомил тебя?! Наверно,

ты хочешь поскорее лечь?!

Дай, уложу в постель, разую,

дай, помогу сменить бельё...

Прости, я, как могу, рисую

стихами, про твоё бытьё...

И донимаю этим лампу

и стол. И полночь на часах.

Я лампу со столом прославлю

потом, уже в других стихах.

Спи сладко, как новорождённый!

Спи крепко! Я храню твой сон.

В стихотворении холёный

мой дом от сноса упасён.

Мою свечу на удивленье

не испугал бесхозный дом.

Я напишу стихотворенье

свече, но напишу потом.

 

ЕЛАБУГА

 

Доселе благовоспитанный стих

держу я от окружающих втайне.

Каждую букву, что держит язык,

как таблетки димедрола глотаю.

Простуженный разум желает спать

и долго спать, под присмотром больницы.

Забыты стихи, чернила, тетрадь.

Мне Цветаева в Елабуге снится.

Кто я? – кто она? – пред светлой землёй

Елабуги, не пустившая дальше

себя… наградив мне горло петлёй

и мукой отпустит, если не раньше…

Поскольку голос и разум мой спит

под присмотром сестёр и стеарина,

Елабуге здесь полагается быть

и с главною героиней Мариной.

Знакомые лица односельчан

всплывают в поверхность.

Подле природа

Елабужская. Вот старый причал.

– О, как у меня, тебя слишком много!

Падает точка на лист, как звезда.

Поля на тетрадях, словно равнина.

В лужах дорога. Седая изба

встречает гостя, как злая Марина.

Не упрекну ни словом, ни жестом.

Не до и не после. Елабуга спрячь

же меня под Цветаевским текстом,

не то день-выскочка всевидящ и зряч.

Зрачок (и зрачок) заведомо скрыт,

не знавший сиротства, не материнства.

Вслушиваюсь в каждый шорох и скрип

верно идущего самоубийства.

Далее будет петля, будет гвоздь.

Далее хуже - не дом, не пещера….

Невольно сопротивляется мозг.

Невольно к верёвке тянется шея.

Поступок Марины наивелик,

отдавшей гортань Елабуге нищей.

Елабуга, как прекрасен, твой лик

меня на сей раз во сне посетивший!

Стихотворенье уйдёт в монастырь.

Тяжело говорить. Голос простыл.

Над не тронутой страницей блокнота

Ребёнок-Луч беспричинно застыл.

– У, как у меня Елабуги много!

 

РЕЧЬ

Не знаю чем, но мне казаться

порою начинает речь

родной земли на речь кавказца

похожей. Сколько за ночь свеч

ушло на изученье речи

грузинской?! Так и не постиг!

Ах, выучить, наверно, легче

другой какой-нибудь язык.

Я помню, ветер – это «кари»,

а дождь, по-моему – «цвима».

Муж, по-грузински будет – «кмари»,

а «цоли» – видимо, жена.

Пытался выучить я фразы,

но безуспешно, в сотый раз.

«Ме давдивар картул мицазе!»

Как я люблю тебя, Кавказ!

Как я люблю грузинской речи

акустику, где сила есть

и нежность есть. Но речь далече,

как не грусти, от этих мест.

О, как я «миквархар Русето!»

От ночи до восхода дня

на изученье речи лето

потратил. Жалко только, зря.

«Акхла шемодгомазе?» — Осень.

Нас исцеляет от седин,

когда обычно произносит

грузинские слова грузин?

Не понимаю, в чём здесь дело.

Чем схожа речь родной степи

с чужой мне речью «Сакартвело»,

я вопрошаю?! Без ответа

меня оставили стихи.
 

Ме давдивар картул мицазе – Я иду по земле грузина (с грузинского)

Миквархар Русето – люблю Россию (с грузинского)

Акхла шемодгомазе? – Скоро осень? (с грузинского)

 

ТЕЛЕФОН

С утра никто не приходил к соседу.

Он в коридоре важничал, ходил,

курил, стоял, вёл скучную беседу,

ногою сигарету затушил.

Он съел с утра, что вечером на ужин

жена ему в пакете принесла.

Он был хорошим, но неверным мужем,

за что и невзлюбила медсестра.

Врач говорила, что ему куренье

вредит, что кофе нужно исключить

из рациона ради исцеленья

недуга. Он не перестал курить,

но кофе бросил. Съел немного фруктов.

Поспал. В обед проснулся. Вышел вон.

Принёс с ларька какие-то продукты.

Ушёл болтать с женою в телефон.

«Ало! Галина? Это я Володя.

Ты это что, не узнаёшь меня?

Володя я. Да, я сейчас свободен,

вот и звоню. Как у тебя дела?

Я ничего, лежу. Тут знаешь, скучно.

И телевизор не с кем посмотреть.

Лечусь. Дай Бог, чтоб всё благополучно.

Пришла и наша очередь стареть.

Ну что? что не начинай? Галина,

ты без меня ни с кем? Смотри, убью!

Куда идёшь? С какой ещё Мариной?

Поймаю твою дуру, удавлю!

Да знаю я, какая она. Галка,

змея твоя подруга. Это так.

Забыла, что она совсем недавно

пыталась наш с тобой разрушить брак?!

Вот, дрянь. Нет, дрянь, а не подруга.

Ты лучше мне скажи, как там Егор?

Он в школу ходит? Пью свои пилюли.

Вчера сестра вколола физраствор.

С утра ел фрукты. На обед съел гречку.

Валяюсь днями. Ночью плохо сплю.

Была бы рядом, мне бы стало легче.

На самом деле, я тебя люблю.

Я так скучаю по тебе Галина.

Вот и сейчас мне хочется прижать

тебя к себе, чтоб ты меня молила.

Галина, слышишь, сможешь, приезжай?!

Я б угостил тебя, твоим любимым

вином. Мы б сели вместе во дворе.

Как там отец и мать? Ты им звонила?

И мне ни чуть не лучше здесь, в норе.

Ты, Галка, съездила бы к ним на дачу.

Купила бы каких-нибудь конфет.

Что? денег нет? Тогда достань заначку.

Что говоришь? Какой ещё Альберт?

Отлично! Тут его и не хватало.

Ты бы ему налила коньяка.

Убью Галина, если вас поймаю.

Я не хочу на голове рога.

Что говоришь? У него есть дети,

жена, собака, за городом дом?

Чего-чего? Ну, мне это не светит.

А вот ему, пожалуй, поделом.

Гони его, зачем тебе он нужен?

И что с того, что ты училась с ним?

Не ври, мы с ней уже давно не дружим.

Ну, Галка перестань, не плачь! Прости!

Да, верю я, прости. Ведь я ревную.

Уф, где ещё такую я найду?

Ну, всё, бывай! Родимая целую!

Я вечерком, Галина, позвоню»!»

Он бросил трубку и вошёл в палату.

Распаковал пакет и начал есть.

Съел шоколад и всё, что распечатал,

запил кефиром и с кровати слез.

Пошел, умылся. Лёг в кровать обратно.

Заснул. Проснулся. В телефон звонил.

Никто не брал. Он, постояв, заплакал.

Пошёл курить. Ни с кем не говорил.

Звонил жене. В ответ гудки звучали.

Звонил отцу, никто не отвечал.

В игрушки он и телефон играли.

Он осерчал и телефон сломал.

Так телефон простился со здоровьем.

Тот выписался и пошёл к жене.

Всё трубка телефонная злословит

и дозвониться дать не может мне.

 

ВАГОН

Гремят товарные вагоны.

Стоит мужчина на платформе

(кому фамилия Платонов)

и долго смотрит в небосклон,

седой, больной туберкулёзом

глубокой ночью на морозе

у станции какой-то возле,

в году немыслимо каком.

В давно изношенной одежде,

как горемыка безутешный

(зову к себе, но безуспешно)

садится человек в вагон

и едет далеко в плацкартном

вагоне [к небесам] куда-то,

откуда нет ему возврата

домой, куда нельзя вдвоём.

Я наблюдаю, как уходит

(и хоронить, и Новогодить)

со станции полночный поезд

на цыпочках в нагую степь.

Помчит под мрачным небосводом

в ночи промозглой и холодной

отсель, куда ему угодно,

как бабочка летит на свет.

Стуча по рельсам, поезд мчится.

И не имеет больше смысла

надеяться на машиниста

уже, в кого вселился бес.

По степи прибавляя скорость,

несётся, будто дьявол – поезд,

к чему-то страшному готовясь

и отрывается от рельс…

Летит над Кипром и Алжиром

полночный поезд с пассажиром,

хотевшим послужить режиму.

Но вот к концу подходит ночь.

И улетает в небо Ангел,

держась за край одежды рваной

Архангела. А Саша Дванов

на лошади уходит прочь.

 

*   *   *

Я отношусь к своим стихам халатно.

Был жар во лбу, но к вечеру прошёл.

Мой собеседник на сегодня лампа,

чей опекун бесхозный старый стол.

Я понимаю, рифмы кот наплакал.

Писать, как я пишу — нехорошо.

Каким мне нужно овладеть наречьем,

чтобы толково объяснить врачу?!

Я говорю: – Мне уже стало легче.

Озноб прошёл. И я домой хочу.

Меня напрасно медицина лечит.

Лишь может Бог задуть мою свечу.

Конечно, это я шучу. Палата

обделена вниманием врача

и медсестер, блуждающих в халатах

по коридору. Лишь засим (ворча

и негодуя донимаю лампу)

сижу я по листу перо влача.

Люблю за то, что и на сон запаслив

хворающий ослабший организм.

Я думаю, кому-то [не напрасно]

я покажусь психически больным.

Как хорошо, мои ночные кляксы

не видит врач, не то бы побранил.

Как капельница, только с абажуром,

высокая и стройная, стоит

у тумбы лампа. Лампой дорожу я,

чем капельницей. Мой больничный быт

не быт без лампы. День и ночь дежурит

возле стола, пока поэт корпит.

Я отношу палаты лампу к дамам

семнадцатого века. Потому,

что это так. Хоть абажур с годами

истерся весь. Понятно, почему.

Еще чуть-чуть, и кажется стихами

читателя сейчас я утомлю.

Стих не дошел до нужного предела.

Я не привык лист оставлять пустым.

Зачёркиваю. Мне осточертело

писать. Оставлю так, как есть. Чёрт с ним!

Я из бумаги самолётик сделал

и по палате, встав на стул, пустил.

Мой самолётик, занятый полётом,

я, стол и лампа. Чахнем вчетвером.

Пускай летит по буквам, как по нотам,

нашёптанным то лампой, то столом.

Мне суждено связать судьбу с пилотом.

Ему и мне, пожалуй, поделом.

Пока летает над столом и лампой

содеянный бумажный самолёт

[я знаю, что пишу витиевато

и мало кто мои стихи поймёт],

вчерашний мальчик, ныне став солдатом,

похоже, что в последний бой идёт.

Я не скажу, что моя хата с краю.

И если я грешу тем, что грущу,

то потому, что на земле стреляют.

Я этого теперь не допущу!

Зачем тянуть кота за хвост? Я ставлю

на этом месте точку. Свет гашу.



Новодевичье кладбище

На Новодевичье кладбище

пришёл к Булгакову с утра.

То дождь, всё утро моросивший,

словно лису загнал сюда.

Я не хотел и уклонялся.

За разум чёрт уйдёт умом,

как на кладбище оказался

сутра облаянный дождём.

Дождь и колдун, и чернокнижник.

Как хоббит, ростом — не велик.

Облокотившись на булыжник,

садиться около велит

Голго́фы. На Голго́фе надпись

и даты. Камню много лет.

Засим под ним имеет наглость

лежать великий человек,

кто жил и жить желал в Париже,

чья застит мне глаза судьба...

На Новодевичье кладбище —

без шапки и зонта — с утра

пришёл к Булгакову. А то, что

на небе пасмурно, дождит

не умолкая, как нарочно,

дотоль и крестится мужик,

меня заметив у могилы

Булгакова, и прочь идёт —

пускай. Он обознался или

подумал просто — идиот.

 

Баннер Литературно.jpg
Литбюро Натальи Рубановой_илл..jpg

ЛИТЕРАТУРНОЕ БЮРО НАТАЛЬИ РУБАНОВОЙ

 

  • Прозаики

  • Сценаристы

  • Поэты

  • Драматурги

  • Критики

  • Журналисты

 

Консультации
по литературному
письму

 

Помощь в издании книг

 

Литагентское
сопровождение
авторских проектов

покровский собор.jpg
серия ЛБ НР Дольке Вита_Монтажная област
антология лого 300.jpg

 Для рукописей и предложений: vtornik2020@rambler.ru