Дело было году в 44‑м.
Или — самую малость позже.
К тому времени большинство московских семей с детьми уже возвратились из эвакуации в столицу.
Вот и восьмилетний Папа вернулся из Чернолучья.
Вместе с Другой Бабушкой и Другим Дядей.
Да и соседи по пятикомнатной коммуналке на Беговой тоже оттуда возвратились.
Благо дом‑то был ведомственный.
Правдинский.
Ну а среди ближайших соседей по коммуналке был и Папин тогдашний дружок Андрюша Пивоваров — примерный Папин ровесник.
И — услышал где‑то Андрюша что‑то про лилипутов.
От кого‑то…
И — поразило Андрюшу это диковинное иностранное слово.
Название которого он с ходу запомнил.
Как сумел…
Причём до такой степени поразило Андрюшу это слово, что решил Андрюша написать про лилипутов статью.
В общеквартирную (совместную на двоих с Папой) детскую стенгазету (сын работника главной советской газеты «Правды» как‑никак!).
И — написал.
Приписав своеобычным взрослым маленьким людям кучу вредоносных, даже ужасных по последствиям для всего прогрессивного человечества качеств.
Похоже, перепутав лилипутов (уж извините за чёртиком из табакерки выскочившую смысловую рифму!) с паразитами.
Ну а собственную обличительную по всем статьям статью, вроде как первоклассник Андрюша озаглавил радикальнее не придумаешь: «Уничтожайте хвеляпудов!»
Папины стихи
Когда Папа был маленьким, он писал стихи…
Примерно так начинается один из рассказов писателя Александра Раскина из его книги «Как папа был маленьким», которую я очень любил в детстве.
Впрочем, я здесь о совсем другом Папе.
О моём.
Собственном…
Итак, когда Папа был маленьким, он писал стихи.
Не очень маленьким, но (уже и ещё) школьником.
Будучи учеником 146‑й мужской школы города (покамест не героя) Москвы.
Начиная класса с восьмого.
И примерно тогда же завёл Папа не особо толстую общую тетрадку, куда эти свои стихи записывал.
Своим каллиграфическим (уже тогда) почерком.
От случая к случаю.
Тетрадка эта, последняя запись в которой приурочена к завершающему году Папиного студенчества, сохранилась.
По крайней мере, я так считаю.
Хотя давненько её не видел.
А было время — и видел, и заглядывал внутрь.
С Папиной активной подачи.
Ибо эта тетрадка являлась предметом вящей и непреходящей Папиной гордости.
Вернее сказать, письменное содержимое этой тетрадки.
Да и сам Папа нередко цитировал наизусть наиболее любимые им авторские вирши.
Прямо скажем, частенько сам себя поэтического цитировал.
В моём дошкольном и школьном детстве — особенно часто…
Некоторые Папины детские и взрослые стихотворные сочинения я, помнится, уже как‑то и где‑то (в ряду моих многочисленных мемуарных записок) приводил, что отнюдь не отменяет настоящих моих воспоминаний.
С очередными цитатами из Папы.
Приводимыми мной по памяти.
Начнём его школьной порой.
Именно тому времени Папа обязан большей частью им сочинённого в столбик.
Да и вообще Папа начинал как школьный стенгазетчик.
Не самый ярый, но достаточно упёртый.
Причём некоторые иронически‑сатирические стихи на злобу дня он впаривал в паре.
С Вовой Куликовым, который учился, кажется, годом моложе.
А бывало даже — образовывался и некий тройственный союз.
Когда к ним примыкал и присоединялся Коля Карпов.
Точно старшеклассник по отношению к Папе.
Кстати, забегая вперёд, скажу, что Николай Карпов впоследствии материализовался в профессионального советского поэта.
Иронического в том числе — автора, например, юмористической и широко ценимой в советском народе 16‑й полосы «Литгазеты».
Вступил в члены СП СССР.
Довольно регулярно печатался поэт Николай Карпов и в молодогвардейском альманахе «Поэзия», на страницах которого мы с ним раз‑другой оказывались соседями…
А с Володей Куликовым Папины рабочие, с позволения сказать, отношения переросли в дружеские.
В ту пору хорошим взаимным тоном и высшим шиком считалось у них, придя на торжество к имениннику, написать непосредственно перед застольем своего рода иронический стихотворный тому панегирик.
Своего рода рифмованную здравицу.
Которую за столом и зачесть.
Таких стишков, адресованных Вове, у Папы в загашнике собралось несколько.
Один из них, с очевидными признаками пародии на творчество А. С. Пушкина, помнится, заканчивается так:
Взойдёт Восток зарёю новой
С приходом Вовы Куликова!
Это он — заядлый баскетболист — то ли откуда‑то перевёлся, то ли поступил в Институт Восточных Языков (будущий Институт стран Азии и Африки при МГУ).
После коего действительно смог превратиться (с годами) в известного отечественного китаиста.
Я с ним, став школьником, потом познакомился.
И с ним, и с его семейной ячейкой.
Хотя к тому времени тесная двусторонняя стихотворческая Папина дружба с Володей Куликовым постепенно трансформировалась в эпизодическое приятельство…
Но вернёмся к внутришкольной стенной печати времён 146‑й мужской столичной школы.
Плюс к роли и месту в ней выше заявленного человеческого триумвирата.
Трио стихоиронистов локально гремело.
И морально процветало.
Фонтанируя в разных, но едва ли очевидно капитально отличных друг от друга литературных жанрах, среди которых периодически возникала и басня.
Одна, предельно самоироничная, с отсылкой к крыловским Лебедю, Раку и Щуке начиналась таким вот пассажем.
От Карпова, Куликова и Папы (Марика):
Однажды Карп, Кулик и Мерин
Взялись редакторами быть…
А совместно — артельным способом сварганенный поэтический фельетон — был заведомо написан таким образом, чтобы почти все слова в нём имели неверное (до комичности) ударение.
За исключением ударной последней строчки:
На бюро мы постановили
Шахматный турнир провести:
Радужных надежд полны были
И команды уж составили.
Доски осталось принести.
Но проходит время незримо.
Второй месяц на исходе.
Дело с турниром плывет мимо.
Оно глохнет непоправимо.
А руководство — где?!.
Про руководство было и ещё.
Кроме того.
Про школьное руководство.
На одну вторую про него.
В качестве стихоребуса.
Правда, это уже Папа сам постарался:
Цезаря фамилию знают в классе все.
Её подскажет вам любой ребёнок.
Но если, скажем, «но» поставить вместо «се»,
В ответе выйдет чайник. Или же телёнок…
Расшифровываю.
Здесь загаданы Папин одноклассник Цезарь Уласевич и директор Папиной школы, фамилия которого была Уланович, а прозвища у вверенных ему в обучение юных мужчин он имел аж два — на выбор: Чайник и Телёнок…
Помню смешную историю в связи с другим Папиным одноклассником.
По фамилии Семитицкий.
Его требовалось за что‑то в стенгазете пропесочить.
Кажется, за прогул урока.
Совершённый почти всем коллективом класса.
Фамилии остальных Папиных одноклассников ему худо‑бедно (читай: относительно ловко) удалось зарифмовать, а Семитицкий ни с чем не рифмовался.
И — ни с кем.
Единственный вариант, найденный Папой, сводился к словосочетанию «казак яицкий».
С ним, с казаком, Семитицкий в результате и был благополучно зарифмован…
К слову, у Семитицкого в семье наличествовал двоюродный дедушка, имевший фамилию Тезиков.
Естественно, все одноклассники Семитицкого звали его дедушку не иначе как дедушка Тазиков!
Между прочим, писать стихи в Папином классе (да и во всей 146‑й мужской школе) было делом привычно‑заразительным.
Однако на качестве производимого в гомерических количествах стихотворного контента, это, видимо, не особо сказывалось.
«Мы ходили на рыбалку
И поймали много щук!»
Как поэта мне вас жалко,
Анатолий Полищук!
Бичевал Папа поэтический талант своего одноклассника в четверостишии, две первые строчки которого принадлежали перу самого бичуемого…
Писал Папа стихи и после.
В институте.
По поводу и без.
Приведу небольшой финальный отрывочек из стихотворения о воскресном семейном походе в зоопарк.
Написанного от имени вполне себе добропорядочного домашнего дошкольника.
Мы слона видали тама.
Он сначала всё ходил,
А потом вдруг нашу маму
Всю из хобота облил!
И теперь скажу вам, дети,
Хоть дадут мне сто подарк-
ов,
Больше ни за что на свете
Не поеду в зоопарк!..
Да и потом Папа их иногда пописывал.
Стихи.
Ко всевозможным разнокалиберным датам.
Если его просили.
К свадьбе Маминого брата, отмечавшейся в ресторане гостиницы «Советская», Папа создал целое эпически‑поэтическое поздравительное полотно, где наиболее запомнившейся строчкой для меня осталась такая:
Осетрина в хрене тает!
А к юбилею нашего непосредственного соседа и по подъезду на Беговой, и по государственным дачам Радиокомитета в подмосковной Салтыковке, директора Телецентра Абрама Ильича Сальмана, Папа сложил поистине гимнический текст, контровые две строчки оного звучали так:
И башня близ Останкино
Затмит театры и кино!
Любопытно, что банкетный юбилей отмечался в узко родственном и корпоративном кругу, куда Папа по определению не входил.
Соответственно Папины стихи читал Дедушка.
От своего имени.
Как, собственно, ими и задумывалось…
Ну а что до самого этого гимнического текста, то, видимо, на его создание Папу вдохновил другой.
Его же собственный.
Тоже гимнический.
Сработанный Папой несколькими годами раньше.
Это был новый текст гимна Советского Союза, из которого я не помню ни строчки.
Но без ошибки помню, что из канцелярии серого кардинала отечественного социализма Михаила Андреевича Суслова, ошибочно названного Папой в сопроводительном письме Михаилом Александровичем (а именно на его имя Папа направил свой текст гимна) пришёл ответ.
Вежливый отказ от Папиного текста на музыку всё того же Александра Александрова…
Что ещё из Папиного поэтического наследия мне бы хотелось здесь упомянуть?
Пожалуй, немногое.
В памяти моей крепко угнездились четыре забойные строчки весьма презентабельного Папиного денрожденного акростиха‑посвящения, который начинается с уменьшительного имени Мамы:
Летят года — и по порядку
Я насчитал их 27.
Ликуя, делаю зарядку:
Ядро толкнуть — пустяк совсем!
А закончу я это мемуарное эссе цитированием Папиного в большей степени лирического, чем иронического стихотворения, сложенного им в девятом классе.
И вряд ли хоть насколько‑то подходящего для тогдашних школьных стенгазет.
Хотя именно на них ориентировался и там полноправно пасся основной рифмованный Папин массив…
***
Мчатся авто и мобили,
И трамвай звонком звенит.
Или холодно мне, или
Это дождик моросит?
И от сильного от ветра
Кожа вся —
Как у гуся.
И у нас с тобой из фетра
Разлетелась шляпа вся…
Хорошие стихи.
По мне, так лучшие в Папиной, лишь примерно до середины им заполненной собственными юношескими стихотворными опытами, не особо толстой общей тетради…
Вышел месяц
Много чаще я слышал этот околодетский стишок в такой вот кровожадно‑считалочковой редакции:
Вышел месяц из тумана.
Вынул ножик из кармана.
Буду резать, буду бить —
Всё равно тебе водить!
Хотя, помнится, Мама исповедовала в быту и всячески насаждала другой, романтически‑антифеменистский вариант:
Вышел месяц из тумана.
Осветил поля, луга.
Мальчик девочке слуга…
Впрочем, когда я взялся слагать пачками стихотворения с омонимическими рифмами, нашлось место и для нижеследующего:
Вышел месяц.
Вынул ножик.
Хоть ни ручек
Нет, ни ножек…
Прощание и прощение
В среднем дошкольничестве неизменные слёзы настоящей горечи вызывала у меня строчка из песни:
Мил уехал, не простился…
Как можно было уехать и не попрощаться?
А в младших классах средней школы примерно те же эмоции я испытывал уже от совсем других песенных строк:
Ему сказала я: Всего хорошего!
А он прощения не попросил…
Как можно было не попросить прощения?
Особенно, когда с тобой (вежливо) попрощались…
Про «Катюшу»
Это я не про ту, из которой стреляли.
Про ту, про которую пели.
Которую…
На музыку Блантера и стихи Исаковского.
У нас в детском саду — пели тоже.
Во всех детсадовских группах.
И — во всех — с одной и той же ошибкой.
Дружным хором выводя бессмысленное:
И бойцу на дальнем пограничном
От Катюши передай привет.
Ну не знали они, тогдашние советские дошкольники, дружным хором выводившие это, существительное «пограничье».
А прилагательное «пограничный» знали.
Все.
Скопом.
Вот его и пели.
Скопом же.
Легко заглушая меня.
Традиционно шагавшего не в ногу.
Читай: певшего точно по тексту…
Есть такая страна на планете
В качестве заголовка здесь у меня представлена первая строчка припева советской пионерской песни из моего детства
А целиком припев звучал, помнится, так:
Есть такая страна на планете.
Она одна на белом свете.
Делу Ленина верна
Пионерия — чудесная* страна.
Меня ещё тогда, в мои недолгие пионерские годы, поражал этот припев.
Своей нарочитой безграмотностью.
Потому как получалось, что на планете имеется всего лишь одна страна.
Пионерия.
Или же, если знаки препинания в двух первых предложениях припева расставлены иначе, то лишь одна страна Пионерия делу Ленина верна.
А это утверждение никоим образом не могло соответствовать принципам окрестной идеологической риторики.
В эпоху вроде как вполне сформировавшегося социалистического лагеря, состоящего из множества стран, так называемой народной демократии.
Впрочем, уже об эту давнишнюю пору мне было совершенно ясно, что автор вышеприведённых мной песенных слов просто не очень‑то владел тем делом, за которое взялся…
* А может, прекрасная или волшебная. Что в данном случае не суть…
Высокая и светлая
Бывало, тексты советских пафосных песен семидесятых давали откровенные возможности для абсолютного прочтения.
Буквального.
Буквальнее не придумаешь…
Скажем, нижеследующий хрестоматийно‑показательный пример со словами благодарности лирически‑героического героя по отношению к своему повсеместному вневременному чувству:
За то, что ты не изменяла мне —
Высокая и светлая Надежда!..
Именно так.
Чтобы Надежда смело могла писаться с прописной!..
Музыкальное сопровождение
Пианист Родионов.
На крайний случай — Потапов.
Но никак не пианист Сердюк…
Тот — уже из анекдота.
А эти — из утренней гимнастики по Всесоюзному радио.
Которую регулярно, много лет подряд, вёл Николай Гордеев.
На крайний случай — из производственной.
Которую проводил он же.
По нему же…
Волшебная сила
Именно так звался ленинградский телевизионный художественный комедийный фильм семидесятого года выпуска.
Состоящий из трёх новелл.
Когда был снят и первые несколько раз показан по всесоюзному телеящику.
Да и сейчас так зовётся…
Примерно с перестроечных горбачёвских времён.
А было время, его название вдруг сделалось более внушительным.
Посредством линейного удлинения.
На одно (последнее) слово.
После чего изначальная «Волшебная сила» на глазах превратилась в «Волшебную силу искусства».
Заодно почти исчезнув из видимой части нашего социалистического обихода.
В результате второе название картины буквально повторило последнюю строчку припева из песни на титрах — композитора Александра Колкера и поэта Кима Рыжова.
В титрах же (наряду с другими исполнителями ролей) отметилась будущая советская эстрадная звезда — певица Людмила Сенчина.
Тогдашняя Людмила Сенчин…
Её тогдашняя женская фамилия выглядела так,
Совпадая по правописанию с одноимённой мужской.
И будучи короче (привычной нам) на одну букву…
Имя и фамилия
Всё моё младшешкольное детство прошло под нескончаемые советские эстрадные песни, косяком вылетавшие из нашей квартирной радиоточки в Большой Комнате.
Либо из Дедушкиной «Спидолы» производства рижского завода ВЭФ.
Если мы находились на даче.
Причём довольно много советских эстрадных песен было на слова Онегина Гаджикасимова.
Первоначально я считал, что Онегин‑Гаджикасимов — такая двойная фамилия.
Тем более, что со мной в одном классе учились и Боря Уборевич‑Боровский, и Андрюша Черников‑Рудеш…
Но в конце начальной школы я стал сомневаться.
Вдруг Онегин — это имя?
Песни на слова Онегина Гаджикасимова звучали по радио.
Которое я регулярно слушал.
А радиолы или проигрывателя у нас дома не водилось…
Поэтому прочитать на обложке пластинки, как правильно писать «Онегин Гаджикасимов» — я не мог.
Так и дожил до нынешнего времени.
Не будучи в курсе, как …
Впрочем, сейчас есть Интернет.
Который и у меня дома есть…
Поэтому я сегодня в него залез.
И сразу же узнал, что Онегин — это имя.
Так назвали будущего советского поэта‑песенника азербайджанцы‑родители.
В честь столетия со дня рождения Пушкина…
А ещё я узнал из Интернета, что Онегин Гаджикасимов Онегиным оставался лишь до 1985-го.
Когда принял православие и новое имя.
В 1988‑м Олег Гаджикасимов стал иеросхимонахом Симоном Оптиной пустыни.
Умер же он летом 2002-го…
Не надо
Есть (в смысле, была) песня с таким названием у некогда популярной наминской группы «Цветы».
На музыку и слова (ныне покойных) Сергея Дьячкова и Онегина Гаджикасимова.
Песне с таким говорящим (само за себя) названием советское начальство вроде как довольно активно противодействовало.
И — строго её запрещало.
В конце концов, правда, милостиво разрешило.
Только потребовало, чтобы интимное «Встать вдруг чужими назавтра» было изменено.
В результате получилось: «Стать вдруг чужими назавтра…»
Что, конечно, значительно уступает первоначальному варианту…
У мадам Дуду
У моего друга Вовки Юданова, когда он учился в МАРХИ, был приятель.
Дима Рыбаков, который тоже там учился.
При этом основное учебное время тот на гитаре играл.
И песни пел.
Собственного сочинения в том числе.
Впрочем, не только собственного.
Потому как пел чаще не соло.
Делая это в общей группе.
Вокально‑инструментальной.
Точнее, в разных.
А где‑то курсе на третьем то ли Диму Рыбакова из архитектурного института выперли, то ли сам он оттуда ушёл.
На гитаре играть и песни петь.
Профессионально.
То есть за деньги…
Плюс к тому песни сочинять.
Опять же имея в виду получать за это дело банковскими купюрами.
Однако, чтобы такие купюры получать, другие следовало производить…
Не всегда, но почти.
Ведь каждая новая песня могла попасть на (относительно) широкую эстраду, лишь будучи залитованной.
В смысле, стихотворный текст её должен был быть одобрен и утвержден вышестоящей культурно‑идеологической инстанцией.
Что с первого раза выходило крайне редко.
Вот тогда и предписывалось автору слов вносить соответствующие купюры.
Иначе говоря, нужные изменения, позволявшие, в конце концов, песенный текст залитовать.
Узаконить в местных масштабах…
Короче, написал Дима Рыбаков новую песню.
И дабы вывести её за безденежные пределы самодеятельного круга, текст её надлежало в обязательном порядке представить на суд соответствующей инстанции…
Процесс проходил под эгидой воркутинской областной филармонии.
Именно к ней оказалась прикреплённой вокально‑инструментальная группа, в которой играл и пел этнический москвич Дима Рыбаков…
Кстати — было время (может быть, то самое) — Дима Рыбаков играл в группе «Наутилус».
Вместе с Евгением Маргулисом и Сергеем Кавагоэ.
В первом по счёту, столичном «Наутилусе», возникшем ещё до знаменитого впоследствии свердловского «Наутилуса Помпилиуса».
Афиша «Наутилуса» с фотографиями участников группы украшала торцевую стенку аскетического юдановского тубзика.
Придавая ему элемент парадности, сразу бросавшейся в глаза…
Правда, советский рекламный плакат содержал несколько фактических типографских ошибок.
И единичную уточняюще‑дарственную надпись.
Выполненную твёрдой рукой слегка поражённого в правах:
«Я — Рыбаков, а не Рыбанов!».
Между прочим, Дима Рыбаков успел немного посотрудничать и с макаревичевской «Машиной времени».
Где совсем не пел, играя роль специалиста по гитарному звуку.
То бишь звукоинженера.
Итак, написал Дима Рыбаков новую песню.
Песня называлась «Мадам Дуду».
Позволю себе воспроизвести её слова.
Насколько я их помню.
Шёл я по аллее, —
Песню напевал.
Галстук был на шее.
Я легко шагал.
Воздух — как вино —
Вечером в саду.
А меня так давно
Ждёт мадам Дуду.
Мой ангел, ангел,
Мой ангел, ангел,
Мой ангел, мадам Дуду!
Мой ангел, ангел,
Мой ангел, ангел
Мой ангел, мадам Дуду!
Ах, что за мадам! —
Слов я не найду.
Сто лет цвела она
Розою в саду…
Ко всему тому ж
Я имел в виду,
Что был глупый муж
У мадам Дуду.
Вот я к ней пришёл.
И она одна.
Как здесь хорошо.
Как нежна она.
В голове туман.
Сам я весь в бреду.
О, какой диван
У мадам Дуду!
Мой ангел, ангел,
Мой ангел, ангел,
Мой ангел, мадам Дуду!
Мой ангел, ангел,
Мой ангел, ангел
Мой ангел, мадам Дуду!
Но тут — как мираж —
Муж её вошёл.
И всю ночь до утра — аж! —
Я в шкафу провёл…
Мой ангел, ангел,
Мой ангел, ангел,
Мой ангел, мадам Дуду!
Мой ангел, ангел,
Мой ангел, ангел
Мой ангел, мадам Дуду!
В общем, культурно‑идеологическая комиссия при воркутинской областной филармонии с первого раза песню Дмитрия Рыбакова «Мадам Дуду» залитовать предсказуемо не пожелала.
Требуя купюры.
От автора слов.
Вернее, всего лишь одну.
Нужно было исправить строчки «Ах, какой диван /У мадам Дуду!..»» на более приличные…
И Дима Рыбаков послушно исправил.
Претерпевшие серьёзные изменения строчки, теперь выглядели много приличнее: «Ах, какой шарман/У мадам Дуду!..».
Самое удивительное, что никаких возражений вторая редакция этого двустишия у культурно‑идеологической комиссии при воркутинской областной филармонии не вызвала — и текстура песни «Мадам Дуду» была благополучно залитована…
Вовка Юданов потом подгитарно пел рыбаковскую «Мадам…».
И перед гурзуфскими дикарями, и перед московскими снобами.
С неизменным успехом у публики.
Причём обычно выбирал незалитованный вариант…
А жизнь продолжается
Кира с уже находящимся у неё внутри Арсением ещё работала на полставки.
В доме культуры «Метростроя».
Играла на фортепьяно.
Называясь «руководителем ритм‑группы джаз‑оркестра».
Вернее, Кира, принятая на полставки этого самого руководителя, работала два раза в неделю, а половиной своей половины (тридцатью пятью советскими рублями) была обязана регулярно делиться.
С кем?
И — зачем? — понятно было едва ли, но акт отдачи половины ежемесячно получаемого являлся обязательным условием Кириного зачисления на вышеназванную должность.
Впрочем, срединной осенью, с моей волевой и лёгкой руки — мы эту изначальную договорённость (сиречь порочную практику) благополучно пробросали.
Незадолго перед тем, как жена моя ушла в декрет…
Пока же на дворе стоял май — и Кира играла на пианино.
Как минимум — два раза в неделю.
Чаще — в режиме репетиций.
Однако порой бывали концерты, где, наряду с джазовой классикой, типа «Only you» или «The man, I love» следовало играть современные советские песни.
Комсомольские/
Или типа того…
Помню одну.
С такими словами в качестве рефрена:
А жизнь продолжается,
А жизнь продолжается.
Никто на неё
Не обижается…
А жизнь продолжается,
А жизнь продолжается.
И каждый из нас
За счастье сражается!
Мы тоже на жизнь нашу не обижались.
И — как могли — сражались.
Если не за счастье, то за возможность тихо выжить под периодически звучащие вокруг дурацкие песни.
А в близкой перспективе — ненарочито размножиться…
Зимние строчки
Дело было в конце 87-го.
Или самую малость позже.
Приехал я в издательство «Молодая гвардия» деньги получать.
Гонорарные.
Вернее всего, за стихотворную подборку, опубликованную в 47‑м номере альманаха «Поэзия».
И оказался сначала в одном лифте, а потом и в общей очереди за деньгами с незнакомой мне тогда лично поэтессой Анной Саед‑Шах.
Но поэтессой уже весьма известной (причём не только мне), благодаря авторству стихов к лирической песне из репертуара Софии Ротару, которую транслировали и тиражировали в те года предостаточно.
Без тебя дом мой пуст.
Как в цвету розовый куст.
Эти строчки звучали отовсюду.
Почти как «миллион, миллион, миллион алых роз» пятилеткой раньше…
Ненароком встреченная мной в издательстве «Молодая гвардия» поэтесса Анна Саед‑Шах, была примечательна и тем, что на её голове — взамен среднестатистической вязаной шапочки — имели место бросающиеся в глаза наушники.
Своим внешним видом очень напоминающие то ли пионы, то ли астры…
Короче, всё вышеописанное, в одночасье привело меня к рождению собственного ниже цитируемого экспромта:
Как у Анны Саед‑Шах —
Наушники на ушах!..
Остановите музыку!
Эстонский эстрадный певец Яак Йоала пел песню на русском языке.
Хотя вернее всего это был другой эстонский эстрадный певец.
Тынис Мяги.
Эстонский эстрадный певец пел, а моя, уже вполне взрослая к тому времени одноклассница Маша Гурина, вообще‑то за отечественной эстрадой эпохи застоя едва ли хоть сколько‑нибудь следившая, проходя мимо включённой домашней радиоточки, вдруг эту песню услышала и очень удивилась.
Потому что эстонский эстрадный певец, определённо мужчина по факту рождения, пел свой песенный припев от имени женщины.
Причём не просто женщины, а женщины никак не легализованного в СССР типа.
Толка.
И пел он, сей безусловный мужчина, нечто совершенно для советского официоза невозможное:
Остановите музыку!
Остановите музыку!
Проснулась я!
С другим танцует девушка моя!
Короче, Маша была настолько поражена услышанным, что тут же стала им делиться с подручными родными и близкими.
Посредством личного пения.
Те, впрочем, быстренько вернули взрослую девушку Машу с небес на землю.
Остановили музыку.
Вместе со словами.
Ибо, как почти сразу выяснилось: эстонский эстрадный певец пел на русском языке вполне себе нормативное:
Остановите музыку!
Остановите музыку!
Прощу вас! Прощу вас я!
С другим танцует девушка моя!..
Окончание следует
