Когда неспешно задирающийся занавес обнажает воцарившуюся на сцене смерть, любые слова избыточны. И всё‑таки. Настоящая драма неизбежно оборачивается реконструкцией гибельного пути. Зрителю открывается не предчувствие, а сама агония. Даже если Гамлет избежит быть оцарапанным шпагой, сюжетные линии после нескольких замысловатых пируэтов сойдутся (к Кассандре не ходи!) в известной развязке. Один из математических приёмов заключается в предположении, что задача решена. Это позволяет вцепиться в искомую ниточку, чтобы не потерять её, сматывая клубок рассуждений. Разворачивающееся действие — суть замедленный повтор движения к черте, за которой не быть, независимо от предстоящей встречи с призраком отца.
Впрочем, в этот вечер давали «Идиота». Всё началось в поезде. Даже не так. Сами Мышкин и Рогожин были обречёнными поездами, на всех парах летящими навстречу не друг другу, но неминуемой катастрофе. Прожекторы больных, безумных глаз не то нашаривали, не то прокладывали изломанную колею. Они искали ежеминутного столкновения, разрядки, пусть большой, но отрезвляющей боли, дабы хоть на миг не видеть развёрстую в ожидании бездну. Какими никчёмными становятся реплики, когда всё известно наперёд!
Вот мизансцена. Герой что‑то говорит, говорит, выстраивает варианты продолжения жизни, в то время как остальные участливо уподобляются сонму родственников у постели неизлечимого душевнобольного, которому пришли отдать предпоследний пока ещё долг. Но говорящий вдруг замолкает, уступая место одному из недавних слушателей, и всё повторяется снова. Право голоса уподобляется проказе, временно исцеляемой молчанием. С каким жаром, с какой страстью каждый из них выстраивает свой безумный мир, обречённость которого очевидна всем, кроме оратора! Сцены, в которых слово, всё ускоряясь, переходит от одного к другому, являют калейдоскоп апокалиптических картин. Искусно жонглируемые реплики ловко бросаются в зал и, тяжелея в полёте, впечатываются в зрителя шагами Макбета, ритмом, что подчас сильнее смысла.
Впрочем, в этот вечер давали «Идиота». Из соседнего ряда доносилась французская речь, в которой приглушённое грассирующее бормотание вдруг округло озарялось «На‑ста‑сья‑фи‑ли‑пов‑на» и свистяще гасло, вновь превращаясь в невнятные раскаты. Настьсья Филипповна появилась последней, и взгляд смертельно раненного животного просил исполнить последнюю же волю. С первых же шагов она шла, нет, летела навстречу гибели. Хотя её смерть, как и четы Макбетов, Полония, Дездемоны от смерти Мышкина, Рогожина, Аглаи отличается разве что метафизически. В настоящей драме выжить могут разве что герои второго плана.
Негоже смертным указывать небожителю, но мне кажется, что режиссёру, отнюдь не раболепствующему перед классическими канонами, вполне по силам подарить зрителю Достоевского, полностью очищенного от достоевщины. Тягостная протяжённость первого акта объяснима разве что излишней бережностью в обучении зрителя языку и символике предстоящего вечера. Побочному герою легко потерять свой облик вместе с усыханием роли, неизбежным при переселении романа с книги на сцену. Кроме ведущей четвёрки, вполне можно ограничиться стариками Епанчиными, да парой‑тройкой безмолвных одушевлённых декораций, столь органичных у Някрошюса.
Но тем сильнее захватывает дух, когда приходит время фехтовальной круговерти Настасьи Филипповны, Аглаи, Мышкина и Рогожина. В отличие от Гамлета с Лаэртом, эти пытаются сразиться за жизнь, а не на смерть, но «быть нельзя». И всё же как прекрасен гибельный турнир, безумные эскапады, натыкающиеся на полное отсутствие защиты у каждого с каждым! Даже миниатюра Аглаи с Рогожиным, состоящая в лёгкой, мимолётной демонстрации неуместности оной, завораживает подобно афоризму, однострочному стихотворному шедевру. Умри, но лучше не сыграешь!
Они и умирают. Неизбывное ружьё из первого действия замещено предчувствием никак не меньше, чем вселенской катастрофы, каковая и грянула ровно под последний занавес. «Идиот». Иди от мира сего, Бог знает куда, но уходи, уходи и не оглядывайся, ибо соляной столб — ещё не худший вариант возможной участи. Выдав заслуженную порцию рукоплесканий, зрители заспешили к припозднившемуся метро. А актёры остались. В очередной безрассудной попытке жить. Вот идиоты!
