«И сказал Господь Ною:

      войди ты и все семейство твое

      в ковчег, ибо тебя увидел Я 

      праведным предо Мною в роде сем».

      Ветхий Завет, Бытие, глава 7.

      Старая баржа стояла на приколе у берега, издали похожая на сушеную рыбу. Краска по бокам облупилась, кособокая рубка возвышалась над ржавой посудиной, некогда нарядной, теперь бесхозной и покинутой. Иногда от волнения воды она покачивалась, и тогда из ее нутра слышались скрип и глухие звуки перекатывающихся предметов, отчего создавалось ощущение, что на судне присутствует кто‑то живой.

      Девочка сидела на каменном причале, лицом к морю, ее неподвижная фигурка с баржей составляла весьма унылую картину. Она пришла сюда третьего дня, стояла и смотрела в морское пространство, притомившись, садилась на картонку или ложилась, закрывала глаза. Ее уже не пугало ничего, ни морская ширь, ни странный корабль, ни собственное одиночество.

      Может быть, старик Ной предпочел бы себе судно поприличней этого ветхого корыта, но за неимением другого, он непременно воспользовался и таким. И погрузил бы в него всего, что нужно по паре, да тронулся в долгое путешествие неизвестно куда, гонимый страшной стихией. А могло статься, что этот берег и был его конечным пристанищем, и все пассажиры давно покинули судно. И попали они все, на свою беду, в переделку, а точней в мясорубку, ниспосланную сверху, точно кара Небесная, и сгинувшие ни за что ни про что. Одна только девочка из рода людского, уцелевшая волею Провидения, оказалась на пустынном берегу. Лицо её бледное, обветренное, губы сухие, нос прямой, слегка курносый, глаза большие, карие, ничего не выражающие, глядящие перед собой повыше водной глади, далеко, где море сливалось с небом. Девочка выделялась маленьким светлым пятном, а когда она вставала во весь рост, её серое выцветшее платье слегка колебалось от дуновения ветра. Близость моря порождала в эти весенние дни разнообразие ветров, обманчиво теплых, а чаще прохладных, дующих в разных направлениях.

      Девочка всегда смотрела на море, словно ждала чего‑то, что могло появиться из дальних далей. Она нисколько не тревожилась происходящим за спиной, только порой худые её плечики, прикрытые вязаным мятым пуловером, вздрагивали от отдаленных взрывов бомб, приближающихся с каждым часом всё ближе.

      Там, сзади, был ее дом, теперь лежащий в руинах, выжившие жильцы извлекли тела погибших и в спешке, под свистом пуль, похоронили их в ближайшем сквере, воткнув в холмики дощечки с именами и фамилиями, среди которых значилась и мать девочки.

      Отца своего она не помнила, он ушел, когда дни были еще светлые и ничто не предвещало беды. Мрачная картина разрушения с густым чадом оставила на душе девочки неизгладимые отметины, они поначалу вызывали боль, теперь боль исчезла, не оставив ничего, кроме способности её дышать. В хрупком существе не сохранилось и воспоминаний, ни хороших, ни плохих, временами являвшихся в памяти в виде кружащих в воздухе хлопьев пепла.

      В одном из уцелевших домов расположились бойцы разрозненного батальона, несколько измождённых людей, на плече каждого была повязка из синего скотча. Боец с позывным Немой устроился на самом верхнем этаже в раскуроченной пустой квартире, он ел тушенку ножом, полулежа на разбитом диване, подложив под голову свернутую хозяйскую куртку‑пуховик, пил воду из пластиковой бутылки, курил, время от времени на полусогнутых приближался к окну, прилаживал винтовку, производил выстрел и возвращался на прежнее место. Иногда, будто о чем‑то вспомнив, он шел через коридор в противоположную комнату, располагался у окна и, припадая глазом к оптическому прицелу винтовки, долго наблюдал. Он смотрел на одинокую девочку, сидевшую на молу уже который день. Что она ела и пила — неведомо. В холщовой сумке ее были, вероятно, только сухари. Боец думал о своей дочери, оставшейся в далеком городе с матерью, его женщиной, ушедшей к человеку другой среды, с которым теперь она, вероятно, была счастлива. Фотографию дочурки он хранил в нагрудном кармане камуфляжной одежды, образ дочери вызывал в его сердце нежность. Она была примерно такого же возраста, как эта незнакомая девочка.

      Когда стемнело, Немой выбрался из укрытия, прихватив куртку‑пуховик, и, хоронясь, перебежками, вышел на берег моря. Девочка лежала на пристани, свернувшись калачиком. Боец склонился над ней, уловил слабое дыхание, затем укрыл её курткой, достал из рюкзака банку европейской тушенки и несколько пакетов сухого пайка, положил рядом. Достал и бутылку воды. Ему хотелось погладить девочку по сбившимся волосам, но сдержался, боясь разбудить. И пошел назад к дому, выглядевшему на фоне темно‑фиолетового неба, как призрак.

      Его разбудил шум канонады.

      Немой надел шлем, пригибаясь, выглянул в окно, и, глядя в оптический прицел, долго выискивал цель. Не найдя, вернулся на свою лежанку, открыл сухой паек, стал есть. Глотнув воды, боец пересек коридор и посмотрел в окно на берег моря. Девочка стояла на причале, одетая в куртку. Она сейчас смотрела не на море, а в сторону города, словно искала человека, принесшего одежду и еду. Мужчина улыбнулся. И в это время девочка вдруг медленно осела, рухнула на бетон причала. Немой опешил, припал к окуляру прицела и явственно различил на пуховике у груди девочки отверстие. Он лихорадочно сорвал с плеча рацию, нажал на кнопку, проговорил резко:

      «Немой Серому! Повторяю, Немой Серому!»

      «Я Сирый! — ответили в рации.

      «Ты сейчас стрелял в девочку и убил её?!»

      «Я. Вона ж наш ворог!»

      «Ты спятил?! Какой она враг?! Это же ребенок!»

      «Чого ты хвилюешся, Нимый? Для мене вони вси ворогы, що дитына, що доросла. Выпий пиво и заспокойся. Кинец звязку!»

      Немой сидел, не двигаясь, долго, не в силах понять окружающее. Он считал делом непотребным и кощунственным стрелять в гражданских, а убийство детей — бесчеловечным, которому не могло быть никакого оправдания. Немой стрелял только в тех, у кого в руках оружие. И с той стороны тоже стреляли в него, вооруженного. Он принимал как данность сложившиеся обстоятельства, повиновался, когда призвали, но в нарушении правил никогда не бил противника в упор, не добивал жертву, стрелял всегда издали, целясь не в голову, не в грудь, а в руку или ногу, чтобы у человека был шанс выжить. Кто знает, возможно, и оттуда прилетит пуля, которая угодит не в сердце ему, а в руку или ногу? Но Немой до сих пор не получил ни единой царапины.

      Где‑то рядом ухнуло, сверху посыпалась пыль. Немой спешно покинул место, спустился вниз, вылез через заднюю дверь, пробежал к торцу здания, поднялся на последний шестой этаж, присел на корточки, стал наблюдать в продолговатое разбитое окно. В квартале от него, через нагромождения руин, стояло здание с обвалившимся подъездом, а выше зияли окна с выбитыми рамами, — где‑то там засел Серый. Вскоре боец обнаружил сослуживца, тот, в маскировочном халате, сидел и пил баночное пиво. Немой вскинул винтовку, взял бойца в круг оптического прицела, но через мгновение, опустил оружие. В его воображении Серый упал на спину, и с левой его руки выпала дымящая сигарета.

      Немой двигался к молу уже не таясь, и когда до пристани оставалось метров сто, ускорил шаги. Куртка девочке была велика, и ребенок лежал в ней, вытянув вдоль тела руки. Ниже правого плеча девочки, под ключицей, у подмышек, кровоточила рана, пуля прошла навылет. Он снял шлем, припал ухом к груди девочки, её маленькое сердце стучало. Дальше боец действовал стремительно, снял с пояса аптечку, нашел шприц, сделал укол в бедро девочке, затем обработал рану противовоспалительным раствором, перевязал бинтом. Девочка застонала. Немой встал с колен, оглянулся в сторону города, нет, возвращаться туда он уже не хотел, его взгляд переместился на баржу. Еще через мгновение, мужчина закинул на плечо винтовку, рюкзак и взял на руки девочку, предварительно укутав ее в куртку. По мосткам он спустился на баржу, под ногами зашуршал песок, он вошел в рубку, оглядел её, опустил девочку на лежак позади водительского кресла. Он стал изучать приборную панель, кнопки с тумблерами, рычаги. Немой до женитьбы работал в поселке под Винницей, водил грузовики и трактора. Но баржа не трактор, здесь все другое. Мужчине вскоре стало кое‑что понятно, он включил тумблеры, — приборы загорелись, — теперь очередь за кнопкой и рычагом… Загудел, просыпаясь, двигатель.

      Немой вышел, снял канат с дебаркадера и убрал мостки. Вернулся в рубку, взялся за руль и повернул на себя рычаг. Баржа медленно отчалила от берега. В это время зажужжала рация.

      «Косиора Немому! Косиора Немому!»

      «Немой Косиоре на приеме!» — ответил боец.

      «Немой, у нас потери. Серый — двухсотый. На него упала стена. Тебе велено с другими хлопцами вернуться в наше расположение. Скоро выдвигаемся на прорыв».

      «Понял, Косиора, но сейчас не могу».

      «Немой, приказы не обсуждаются. Что это у тебя гудит?»

      «Я в танке».

      «Какой танк?»

      «Косиора, здесь становится горячо. Конец связи».

      Баржа удалялась всё дальше и дальше от берега с дымящимся городом. Теперь можно было перевести дух. Немой сбавил ход. Склонился над девочкой, та открыла глаза и уставилась на мужчину.

      — Ну, как ты, милая? — спросил он.

      — Вы мой папа? — проговорила слабым голосом девочка.

      — Да, хорошая моя. Я твой папа.

      — Это ты мне вчера принес куртку и еду?

      — Я.

      — А где мы, на корабле?

      — Да.

      — Куда мы плывем?

      — Домой.

      Когда они удалились в море еще дальше, и земля превратилась в узкую полосу на горизонте, Немой придержал ход баржи, достал еды из вещмешка, покормил девочку. Она съела мало, каждое движение доставляло ей боль.

      В рубке на вешалке висела старая одежда прежнего рулевого баржи, мужчина снял ее, пошел наружу, переоделся, своё обмундирование с бронежилетом, подсумками и рацией, скомкал, связал бечевкой и выбросил за борт, выбросил винтовку и шлем. Теперь он выглядел как гражданский человек, только обуви не нашлось, пришлось оставить берцы. Он осмотрел кубрик, спустившись по крутой лестнице, там была лежанка с матрасом, одеялом и бушлатом, на столе фонарь‑летучка, полупустая пачка сигарет, спички, посуда с кастрюлей и несколько бутылок с водой. На полу валялись резиновые галоши и стоптанные домашние тапочки.

      На ночлег Немой не стал спускать девочку в кубрик, а уложил ее на лежак, укутав в одеяло, сам примостился на полу рубки, постлав бушлат. Он достал из кармана фотографию дочери и долго разглядывал при слабом свете фонаря‑летучки. Застонала девочка, мужчина дотронулся её лба и понял, что поднялась температура. Он вышел из рубки, огляделся, в темени ночи не обнаружил ни единого огня вокруг, не горели и звезды на небе. Немой посветил фонарем часы на руке, они были с компасом, определил, где юг и север. На юге — Бердянск, там, вероятно, тоже шли бои, значит, надо двигаться на север, к Таганрогу. Он прибавил обороты двигателя.

      Через час‑полтора, мужчина заметил далеко впереди несколько огней, они светили примерно на расстоянии десяти‑пятнадцати километров. Сторожевые, пограничные катера, решил Немой. Он сходил в кубрик за галошами, переобулся, берцы связал шнурками, насыпал в них песку, сунул в вещмешок, обмотал ремнем, бросил в воду, нащупал на шее жетон, снял, тоже кинул за борт. Всё. Больше у него не оставалось ничего, что напоминало бы бойца. И никаких татуировок на теле у него не было, он считал блажью увлечение сослуживцев, покрывать себя с ног до головы татуировками. И все же одна маленькая наколка в виде якоря была у него на правом предплечье, пониже локтя, — глупость, совершенная в далеком подростковом возрасте.

      Резко завыли сирены с приближающихся катеров, яркие прожектора осветили баржу. На борт ступили вооруженные люди, пограничники. Они осмотрели судно, после чего велели мужчину взять девочку на руки и переместиться в катер. Баржу потащили на буксире.

      В городе отца с дочерью доставили в госпиталь, и там раненого ребенка записали со слов Немого как Веру Мартьянову, 4 года. Затем мужчину переправили в Пункт временного размещения беженцев, где его допросили следственные органы и записали следующее: «Мартьянов, Валерий Павлович. 37 лет. Уроженец Донецка. Профессия — водитель. Жил в Мариуполе на съемной квартире. Дом разбомбили. Жена пропала без вести. Все документы сгорели. Прятался с дочерью по подвалам».

      Ему задали вопрос:

      «Почему вы, когда бежали, не взяли с собой других людей?»

      «Так мы с дочерью вдвоем прятались в квартире нижнего этажа, — ответил Немой. — Подвал завалило. Идти некуда, кругом стреляли. Да и как я мог оставить раненую дочь?»

      Допрос длился недолго. До проверки наличия на теле татуировок не дошло. Дали временную бумагу, удостоверяющую личность, и чистую одежду, которую принесли волонтеры. После чего он с разрешения начальника Пункта, отправился в госпиталь навестить дочь Веру. Какое настоящее имя девочки, Немой не знал, да и свою фамилию при допросе он назвал не настоящую — Павленко, а по матери — Мартьянов. Мать звали Вера Георгиевна Мартьянова. А имя и отчество своё не стал придумывать, указал правильно.

      Гостинцев купить за отсутствием денег он не мог, только сунул в карман серой куртки с чьего‑то плеча яблоко и пачку печенья, которые дали в Пункте беженцев.

      Идти было недолго, минут пятнадцать. Вера лежала в палате с тремя девочками постарше, поступившими сюда из‑за случайных увечий, но не с огнестрельными ранениями. Немой — Мартьянов Валерий — наклонился над девочкой, та была еще слаба, правая ее рука на перевязи, а к левой подсоединена трубка капельницы.

      «Папа, я знала, что ты придешь!»

      «Я буду приходить каждый день, пока ты не поправишься».

      «А когда я поправлюсь, где мы будем жить?»

      «Найдем, где, потом я построю дом».

      «Правда, построишь?»

      «Правда. Только ты слушай доктора и хорошо кушай».

      «Хорошо, папа. А где тот корабль, на котором мы плыли?»

      «Он остался на берегу».

      «Мы снова на нем поплывем?»

      «Нет, дочь, уже нет».

      «Папа, ты меня больше не оставишь одну?»

      «Никогда».

      Он вышел из госпиталя и присел в скверике на скамейку. И перекрестился, хотя крещеным не был.

      Валерий Мартьянов получил немного денег гуманитарной помощи и должен был растянуть их на две‑три недели, до тех пор, пока не выпишут из больницы дочь. На еду можно не тратить, их кормили в Пункте временного содержания беженцев. Но он взрослый здоровый мужчина, он не мог сидеть, сложа руки. Валерий познакомился здесь с Петром Антипенко, худощавым и высоким инженером, чуть постарше него, который жил на окраине Мариуполя в частном доме, он рассказывал, что держал голубей и кроликов. Когда началась заваруха и пара мин залетела в огород, выбив окна в доме и снеся крышу сарая, Петр выпустил всех голубей и кроликов на волю со словами: «Спасайтесь, как можете!» Петр оказался тут с женой, сыном и старушкой‑матерью, ходил на подработку в мебельный цех, где упаковывал готовые изделия в картон. Мартьянов стал ходить на работу вместе с ним.

      Он навещал девочку каждый день. Она уже привыкла к имени Вера, потому что свое прежнее не помнила. Когда ей разрешили ходить, она с отцом выходила в сад и гуляла.

      После её выздоровления, Мартьянов сел с дочерью в поезд вместе с другими беженцами и отправился вглубь России, где он должен был в одном из городов устроиться в общежитие и ждать получения вида на жительство, паспорт и разрешение на постоянную работу.

      Из окна поезда было видно море. Где‑то позади осталась пристань с баржей.

      Всё‑таки прохудившееся судно старика Ноя, с виду никуда не годное, оказалось счастливым, — его пассажиры, отец с дочерью, спаслись, и теперь уезжали в далекий край, могущий стать им новым домом.

      Дочь спала, а отец, держа в ладонях её крохотную теплую ручку, всё продолжал смотреть наружу, и думы его о своём прошлом, вместе с пейзажем за окном, уносились безвозвратно прочь.