К нам приехал генерал.
Он сказал: «Хватит валять Ваньку‑дурака и ходить по миру с протянутой рукой. Я демократ — я наведу здесь порядок». Сказал грозно, из‑под его большого лба нас буравили два его пристрелянных в боях глаза, а ноздри раздулись, как у взбешенного быка.
Мы испугались.…Но один очень активный и бесстрашный корреспондент местной газеты задал вопрос:
— Скажите, а как это понимать — генерал‑демократ?
Он ответил:
— Это — нонсенс!
Мы удивились новизне его политического кредо и прямой честности.
Телевидение сбивало новостями из Лондона. Там два наших оленевода судятся между собой, кто у кого больше украл денег в долларах. Странно: аборигены наши, деньги наши, а Лондон разруливает, кому и сколько кто должен — нонсенс.
Нонсенс — это явление совсем не изученное учеными, и никто не написал диссертации по этому явлению, нет никаких обоснований — нонсенс и все! Я встретился с нонсенсом в те далекие «застойные» годы, и было нам годов не много, а впечатление осталось навсегда.
1
— Мося, — кричала с высокого крыльца Сара, — где ведро с щучьими головами, я кушать хочу?
— Ах ты, царица моя Сарочка, все тебе деликатесы подавай, несу, несу на холодное.
Моисей Григорьевич Фоминович — ударник коммунистического труда, слесарь‑наладчик Усть‑Баргузинского рыбокомбината, что расположен на берегу драгоценного озера Байкал. Сара — тоже ударница коммунистического труда, она чистит рыбу в соседнем цеху, у них пятеро ребятишек, старая Сарина мать, теща, которую Мося побаивается, Добба Абрамовна, революционерка. Весь процесс изготовления рыбных консервов на рыбозаводе Мося знает.
Его задача — в безотказной работе консерво‑закатывающей машины, которая работает в две смены. Остальные машины должны быть наготове.
Вы помните ассортимент нашей продукции: «Мелкий частик», «Бычки в томате», «Карась в гречневой каше», «Щука в вине и черносливе», «Омуль в собственном соку»? Если вы хотите кушать, пожалуйста, рыбы полно: жареная, соленая, свежая, вареная; желаешь консервы — выписывай в бухгалтерии за копейки, хоть на весь год, а головы щучьи бесплатно бери — на костную муку идут, как отходы.
Сара — прямогрудая женщина, кругла и бела лицом. Каштановый волос ее прически не требует бигудей: она от природы кучерявая. Мося, наоборот, лысый не по годам, с длинным орлиным носом, щупленький, но жилистый первопроходец. Сарина мама Добба Абрамовна на берег Байкала еще царской властью сослана на вечное поселение.
Время…Вот и Советская власть нашла Доббу, молодую учительницу, выделила ей школу, дом купца Куппера. Учила она ребятишек. Повстречала такого же ссыльного Фоминовича.
Время…В нем спрятались годы…Доббе, молодой когда‑то девушке, уже за восемьдесят. Женский облик с годами в ней померк. На подбородке Доббы Абрамовны появилась поросль бороды, а под носом стали пробиваться усики.
Время….И за глаза ее местные мужики‑алкоголики стали звать Пиковая дама. Она не обижалась, потому что любила А. С. Пушкина. Ей оставалось вытирать носы внучатам, грозить всякому непонимающему тростью, воспитывать зятя Мосю, помогать Саре и получать государственную пенсию.
Когда построили новую школу, дом купца Куппера оставили за Доббой Абрамовной. Уже тогда у нее была большая семья, после, когда разъехались дети, она осталась с младшей дочерью Сарой, облюбовала себе место за печкой и назвала его «хоромами».
2
— Моисей, — кричит Добба Абрамовна из своей каморки за печкой, — беги скорей ко мне….
Мося нехотя выползает из‑под одеяла, где, сладко зажмурив глазки, лежит истомленная трудами Сара. Мося в майке цвета слоновой кости, в черных бязевых трусах:
— Сейчас, мама, бегу, бегу.
Входит в старушкины «хоромы».
— Я здесь, мама!
— Бесстыдник, ты что, кавалерить меня вздумал? Штаны надень, я женщина!
Мося выскакивает, закрывая свою наготу, оборачивается большим полотенцем, входит к теще снова.
— Ну вот, теперь ты, шотландец местного пошива, садись и слушай меня! Вот ты уже пятерых ребятишек наделал…Шестого ждать надо?
— Мама! — Мося, как на суде, опускает голову ниже, не смотрит теще в глаза.
— Я ночами не сплю, — жалуется теща, — нет сна совсем…Девятый десяток доживаю, чую — скоро пойду к праотцам. Все мы люди смертны, — печально говорит она.
— Вот послушай меня: как помру, ты меня здесь не хорони. Ты свези мое тело на еврейское кладбище, что на Комушках возле города Улан‑Удэ. Там все наши братья и сестры лежат. Схорони по обычаю нашему. Племяннице, что живет в Улан‑Удэ, Нели Шраберман сто рублей на похороны мои я отправила. Вот вам с Сарой пятьдесят на перевозку моего тела, и потом соседей тут на поминки позовите. Предупреждаю, поминки скромные исправьте, без гармошки и салютов, да песни не пойте — я и оттуда приду, чтобы тебе, Мося, вот этой тростью по одному месту, — она помахала тростью в воздухе.
Тут только Мося заметил, что теща лежит в кровати во всем нарядном и трость при ней с костяным набалдашником. Старушка подала Мосе узелок, в котором мелкой купюрой было ровно пятьдесят советских рублей.
Согнувшись в три погибели, Мося вышел из тещиных «хором» с узелком в руке, с заботой в голове, что у него была на сердце: жуть, как он боялся покойников.
Сара ждала мужа. После его возвращения от мамы она выслушала его и заплакала, было слышно, как она причитала:
— Как мы будем жить без маминой пенсии в сто тридцать два рубля? Что еще сказала мама? — Сара требовала полнейшего отчета.
— Вот деньги дала на перевоз тела на кладбище в Комушки….
Сара всплеснула руками и спрятала узелок так, что Мося, не понял, куда она его спрятала.
3
Старшая дочь Моисея и Сары Лиза училась в восьмом классе. Лиза — отличница, помощница, красавица, но еще не комсомолка. Всем она отвечала, что ей некогда заниматься посторонними делами: у нее на руках бабушка. На Лизу уже заглядывались поселковые пацаны, и, когда к ней кто‑нибудь приставал, она отвечала: «Уйди, супостат противный, не для тебя цвету!»
Надежная девочка — Лиза. Мать с отцом поручили ей присматривать за бабушкой постоянно, в оба глаза смотреть за ней, особенно, когда они на работе.
— Ты посматривай, Лиза, за бабушкой, может она что‑нибудь перед смертью скажет. Тебе замуж скоро…
А Мося забредил опять: — Ой, и мороки мне с этой старушкой, я мертвецов боюсь.
Сара хлопнула ладошкой Мосю по лысой голове: — А мамину пенсию не стыдно тебе на папироски изводить, труженик моего тыла?
Мося покраснел от правды, повернулся на одном каблуке и побежал до ветру.
Две недели прошли как в сказке: бабушка кушала, пила крепкий чай с молоком, исправно просила горшок. Лиза не отходила от нее. Соседка Агафониха пришла проведать бабушку Доббу и принесла ей сонных таблеток, так как Добба Абрамовна жаловалась ей, что нет у нее сна и ночи она проводит бессонные.
Соседка Агафониха наказала Лизе и бабке пить лекарство по одной таблетке на ночь. Положив снотворное на бабкин комод, который стоял в коморке, вдоволь наговорившись, соседка пожелала бабушке здоровья, попрощалась и ушла.
Полнейшая благодать наблюдалась до следующего понедельника.
4
В понедельник утром четвертого июля, когда умытый утренней росой блестящий диск солнца поднялся на два пальца над водной гладью реки Баргузин, Лиза выскочила из бабкиной коморки и закричала на весь спящий дом:
— Померла, померла бабушка!!!
Крупные капли слез, похожие на хрустальную прозрачную байкальскую воду, катились по ее щекам. Мося и Сара еще в постели, но они выпорхнули из‑под одеяла, как воробьи из гнезда.
— Мама, — закричала Сара.
— Мама, — повторил Мося.
А Лиза вызвала скорую.
Возле бабушки собрались все дети, Сара и Мося.
Добба Абрамовна лежала на кровати. На ней были надеты те одежды, которые она за долгие годы приобретала, складывая в комод. Она сама их называла «в последний путь». Гардероб этот состоял из черной юбки, белых тапочек и серой кофты мышиного цвета. Трость, добрая помощница ветхой старости, лежала вдоль тела. Все показывало на то, что Добба Абрамовна собралась куда‑то в дорогу. Лицо ее, прочерченное глубокими морщинами, бледное, пергаментно‑бумажное, похожее на китайскую сморщенную бумагу, ни на кого не обращало внимания. Нос заострился, веки провалились в глазницы, а рот был открыт так, что были видны голые, как у младенца, десна. Пряди седых волос торчали из‑под белого бязевого платочка.
Внуки молчали. Мося тоже молчал, только Сара всхлипывала иногда, да успокаивала себя: «Ничто не вечно под луной». Свежий байкальский ветер в кронах высоченных тополей играл листвой, создавая шум. Все ждали скорую помощь.
Скорая помощь ехала долго. На скорой в этот день заступил на смену Витька Скосыроглазов. Витька — местный парень. Он когда‑то учился в нашей школе. После окончания медицинского института прибыл работать в нашу больницу зубным хирургом. Витька смело рвал землякам зубы. Одной левой он удалял, не жмурясь. Правой ставил пломбы, изготовлял протезы‑присоски, коронки, фиксы. В этот месяц его понизили по службе, перевели в фельдшера на скорую помощь. Дело в том, что Витька злоупотреблял… Но Витька парень безотказный: летом жара, зимою холод — Витька всегда придет на помощь больному и нужному человеку. Люди у нас добрые, благодарят. Так получается, что от добра пострадал парень. Его мать говорит людям: «Безотказный мой Витя».
Бесстрашно шагнул Витька в белом халате в коморку:
— У‑у-у, — произнес он, осмотрев Доббу Абрамовну, — «боты надула красавица…»
— Как, как? — переспросила Сара.
— Что? — удивился Мося.
— Кисель варите, — подтвердил диагноз Витька. Но профессионализм взял верх. Он стал осматривать бабкин открытый рот — поле работы для предприимчивого дантиста. Он уже прикинул цену, но его от размышления прервал Мося:
— А зачем ей, мертвой, зубы?
— Да, — сказал Витька, — мода такая: с блеском белых зубов провожать в последний путь.
Врал Витька, надеясь подработать.
Сара твердо заявила: — У нас денег нет!
— Хорошо, — сказал Витька, — давай железный рубль, там герб — печать на справку ставить буду.
После оформления справки железный рубль Витька положил в свой карман. За воротами скорая сигналила клаксоном. В ней водитель Колька Афондулин, он тоже хотел опохмелиться: как верблюд в пустыне ноздрями чуял водку и воду.
5
У нас на Байкале соседи — это всё! Это — и соль, и шило, и хлеб, и порох, да все, что вам срочно надо, а у вас этого нет. Иди к соседу, он даст, если у него нет, иди к другому. Короче, соседи ближе, чем родня. К родне идти надо, может быть, на край поселка, а соседи — вот они, близко.
Увидев за воротами у соседей Фоминовичей скорую, Гурьян Гуселетов призадумался: «Что это значит?» Гурьян — мужик лет под пятьдесят, сосед хороший, весел в компании, отличный рыбак, охотник. Но за глаза ехидные называют его «куркулем». Это от зависти. У Гурьяна есть зеленый «Запорожец» с «ушами». Да, да, ЗАЗ-964 в народе — «ушастый» или «точило». В каких только переделках не был на нем Гурьян: прыгал на Байкале через торосы и ледяные щели, выбирался из болот и песков, таранил медведя и слетал с парома в воды реки Баргузин. Везде Гуря выходил победителем. Работает Гурьян пожарником.
Заглянувший к соседям Гурьян еще не знал о трагедии семьи. Но, как перед хорошим калымом, у него сама собой зудилась правая ладонь. «К деньгам» — подумал он.
Гурьян зашел к соседям в дом и увидел лавку, стоящую в зале, на ней Доббу Абрамовну с перевязанной челюстью, руки ее были сложены на груди. Вокруг покойницы сидели родственники, внучата. Мося и Сара обливались слезами.
— Кормилица, поилица наша, — причитала Сара.
Чуть живой Мося стоял молча, смахивал слезы.
— Вот, Гуря, горе у нас какое — мама решила уйти в мир иной, как жить будем? Да еще хоронить везти в такую даль, а где деньги?
Гурьян сообразил: «Возможна подработка: не зря ладонь чешется».
— А у меня три выходных, так что я могу помочь с доставкой клиента, — срубил Гурьян, как елочку друзьям на Новый год.
— Гуря, — обняла и стала целовать его Сара, — выручи ради бога, век не забуду. Свези маму в Комушки, вот десять рублей у нас есть.
— Я бензин не делаю, да и мама — это груз особый, груз 200.
— Да ты что, Гуря, откуда у нас двести, но от силы пятнадцать дадим и все!!!
Так и решили: зачем время терять — едем. Гурьян пошел готовиться в дорогу, а родственники сильнее заплакали над покойницей: ее больше они не увидят…
Ехать предстояло действительно далеко, поэтому к укладке груза решили подойти основательно. Мося боялся покойников, он наотрез отказался ехать с тёщей в салоне «запорожца». Попробовал он укрыться в багажнике, но багажник впереди у машины и там столько было запчастей у Гурьяна, что маленький Мося и до половины там не скрылся. Предложил выход Мося: в персидский ковер завернул маму и привязал к багажнику, что на крыше веселого «запорожца», торцы заткнул газетой «Советский спорт». Получилось отлично! Ковер на крыше «запорожца»: не найдешь лучше места: вариант для транспортировки особого груза «200» — не в салоне же с покойницей в обнимку ехать?
— Ну, вот и мама наша в саркофаге. Спи мирно, наш «Тутанхамон», — заключил Мося, вытирая слёзы.
«Запорожец» сделал на полный газ прогазовку турбин, рванул с места в далёкий рейс.
6
Визжа и поднимая пыль до электропроводов, разгоняя куриц по заборам, собак по подворотням, а встречных людей вынуждая отходить в сторону, ушастый ЗАЗ, пренебрегая помехами справа, вылетел на Баргузинский тракт, поднимая облака пыли. Пошел на разбег, силясь взлететь перед крутой горой, называемой Братья.
— Ты пощупывай ковер, стеклоподъемник иногда опускай, а то потеряем маму — под пятьдесят летим, — командовал Гуря.
Дороги у нас на Байкале горные. Подъемы да спуски. Впереди лежало село Максимиха. Тридцать километров, и вот оно — село на берегу Байкала. Две турбазы здесь, и туристов‑дикарей тоже полно. А магазин здесь стоит у дороги, подъезжай и покупай что хочешь, а хотели наши друзья Мося и Гуря взять по бутылочке вина хорошего, чтобы, так сказать, помянуть старушку.
— Хорошо бы «Солнцедар» был, он дешевле «Агдама» на тридцать копеек, — сказал Мося.
«Эх, дороги, пыль да туман» — поется в песне. Гурин «запорожец» поднимал такую пыльную завесу, что многие водители, чтобы не ехать вслепую, останавливались, варили чай, могли и часок вздремнуть. Вот, наконец, и магазин «Сельмаг» у дороги направо, за ним — одна единственная улица деревни и берег Байкала.
В магазине народа было много: давали муку высшего сорта по десять килограммов в руки. Наши путники стали объяснять, что им муки не надо, только винца «Солнцедара», но граждане были неприступны:
— В очередь вставайте, в очередь, все спешат.
Тогда Мося сказал вслух: — Добба Абрамовна умерла сегодня ночью.
Толпа расступилась, старушки завыли, запричитали. Все они в этой деревне знали Доббу, Мосю и Сару. Люди все соболезновали и Мосю с Гурей пропустили без очереди.
7
Тем временем два местных жителя деревни Максимиха свободной и романтической профессии — сборщики лесной смолы‑живицы, спустились из таежной чащи, где они провели три дня в трудах по сбору янтарной смолы. Два товарища Пашка по кличке «Бадан» и Колька по кличке «Бубен». С мешком на плечах, в котором лежало шесть пустых бутылок, они вышли из тайги на магазин, лелея под сердцем надежду, что бутылки они сдадут, немного еще стрельнут денежек и купят «Солнцедара»: уж больно хотелось выпить. Но что это? Машина, ковер и никого в округе? Только столб пыли стоял по всей проездной дороге.
— Вот повезло, так повезло, — радовался Колька по кличке «Бубен», — продадим ковер: месяц гулять нам! Персидские ковры в дефиците, это точно. Шальная мысль блеснула в головах товарищей. Они мгновенно срезали веревки, и ковер очутился на плече Кольки‑Бубна, скрыться в кустах ольховника — ушло мгновение… Их путь лежал на утренний безлюдный берег Байкала.
8
Два моих друга вышли довольные на крыльцо магазина, держа в руках по три бутылки «Солнцедара». Брали на все — дорога длинная, а про груз и не вспомнили. Разложив бутылки на заднем сидении, друзья сели в машину. «Запорожец» завелся сразу, с места рванул, завизжал, маленькие птички поползни, что возились на деревьях у дороги, вспорхнули и улетели далеко‑подальше в лес.
«Запорожец» вырулил на Баргузинский тракт, сделал прогазовку и, набирая скорость, помчался вдаль. Опытный водитель сразу почувствовал, что его «мустанг» дал прыти по дороге, тем более на подъем, это насторожило Гурьяна.
— Мося, — сказал он, — ты открой стеклоподъемник, пощупай рукой: «Тутанхамон» на месте?
Мося покрутил ручку и просунул руку, ощупывая багажник. Потом округлил глаза и заорал:
— Нет ковра! Нет мамы!!!
Визг тормозов, чуть не вылетев в лобовое стекло, Гурьян остановил автомобиль. Ковра на багажнике не было. Осмотр показал: капроновая веревка была срезана, ее куски болтались на крыше «запорожца».
— Ой, что будет, что будет? — залепетал Мося, — меня убьет Сара. Да как же так, съедят маму медведи, схороните лучше меня.
— Хватит, х‑х-хватит ныть! — Гурьян взял ситуацию в руки, — В Максимихе украли, возвращаемся к магазину.
Мося мычал и таращил глаза.
Летнее солнце поднялось в зенит, тени стали короче, день был жарким, но молчаливым, скрывая тайну от моих земляков.
«Запорожец», как соучастник трагедии, старался быть безотказным: стрелой подлетел к придорожному магазину под названием «Сельмаг».
Гуря и Мося взлетели на крыльцо магазина и учинили расспрос, кто видел, кто может украсть дорогой ковер?
Но вдруг Мосю пробила слеза, и он сказал обступившим их местным жителям, что в ковре была завернута для транспортировки Добба Абрамовна, и придать ее надо земле, где она пожелала. Народ, услышав такую правду, начал разбегаться по домам. Слышно было, как звякали засовы на воротах, кто‑то матерился, а кто‑то рассказывал, что в обед видел призрак покойницы в переулке.
Гуря выматерился на Мосю: — Зря ты им сказал о «Тутанхамоне», теперь вообще не найдем: все попрятались на засовы.
Продавщица, не имея возможности оставить магазин с продуктами и с нерозданной мукой, посоветовала обратиться в милицию Усть‑Баргузина, на что Мося замахал руками:
— Меня там родственники убьют.
— Езжайте тогда в Горячинск, там участковый, «Анискин» в таких делах, «Шерлок Холмс», нынче на кладбище поймал, кто цветы с могил собирает и продаёт, ваше дело раскроет в два дня.
— Точно? — переспросил Мося.
Семьдесят километров от Максимихи до Горячинска «запорожец» пролетел ракетой. Узнали у прохожих, где живет участковый. И правда, участкового звали Анисим Кожевников, созвучно с «Анискиным».
Участковый был дома: он маялся спиной после покоса, сидел в кальсонах, перевязанный пушистой шалью на пояснице, но без рубашки. Он был лысый с большими седыми бакенбардами, на руке наколка «не забуду мать родную», очевидно, — грехи юности. Он встретил Мосю и Гурю приветствием, которое говорил многим:
— Шо, хлопцы, стряслось?
Когда два великовозрастных хлопца наперебой рассказали о случившемся, участковый молча надел галифе, а супруга, ядреная баба, помогла надеть ему портупею с кобурой на голое тело, и заявил:
— Я обязан до выяснения обстоятельств вас обоих арестовать и запереть в кутузку. Может, вы ее убили? Может, это месть теще?
Он загородил друзьям выход за ограду. Мося возражал: справка в бардачке, справка о смерти и паспорт мамы. Участковый потрогал кобуру, показывая «от меня не убежишь»: — Идите к машине по одному.
Пошли к «запорожцу». Мося полез в бардачок и подал участковому справку и паспорт Доббы Абрамовны. Но вот беда — в бойцовских рядах появляется иногда брешь. Так и тут, пока Мося доставал справку и паспорт, профессиональный глаз Анискина увидел шесть бутылок молдавского вина «Солнцедар», лежавших рядком на заднем сиденье веселого «запорожца».
— Ну, — сказал участковый, — тогда все в порядке. — Сказал и извинился: — Пойдемте ко мне писать заявление о пропаже персидского ковра и …
Мося добавил: — И «Тутанхамона».
— Нет, — сказал участковый, — без ясности мы не сформируем мысль, бери пару, — он показал на «Солнцедар», — пошли ко мне на летнюю кухню, да и помянем старушку.
Буль… Льется из горлышка красное вино в жаркий летний день, утоляя человеку жажду.
После двух бутылок они сформировали мысль. «Чтобы не оглашать округу, что покойная старушка где‑то, а на нее может мишка косолапый выйти из тайги, пиши о пропаже персидского ковра 1,5/2 метра, год рож. — 1905, ручной работы, а Доббу Абрамовну пиши, как хозяйку ковра, ушедшую в деревне Максимиха с компасом и литром вина «Солнцедар», — диктовал мысль участковый. Гуря все понял и, пока Мося выводил буквы, он принес еще две бутылки «Солнцедара». Дальше пошло хорошо. Анисим Кожевников приказал жене топить баню, ибо он в ночь идет с ребятами, он показал на Мосю и Гурю, в засаду в Максимиху на персидского кота и старуху‑оборотень. Он должен быть в форме.
«Может это для конспирации?» — думали друзья. Однако местный «Шерлок Холмс» продолжил: «Мы ее задержим и поместим в „кутузку” на время разбирательства, теплые вещи есть у нее, можете передать мне лично».
Мося и Гуря переглянулись: милиционер с кобурой, по пояс голый, и в галифе — это подозрительно, надо искать выход к «запорожцу» и бежать домой. Участковый захрапел прямо за столом. Он сложил руки, как школьник за партой, и сказал: «Сейчас сосну …», — уронил голову на руки, захрапел.
Мося и Гуря на цыпочках пробрались к «запорожцу», на нейтральной скорости протолкали его с километр: не дай бог, проснется участковый. Они решили ехать домой, каяться во всем Саре. Радовало одно: две бутылки «Солнцедара» еще лежали на заднем сиденье.
9
Тем временем два свободных человека, сборщики смолы‑живицы Пашка по прозвищу «Бадан» и Коля по прозвищу «Бубен» принесли ковер на песчаный берег Байкала. Голубая синева воды плескалась в золотых лучах летнего солнца, песок горяч под ногами, и не было вокруг ни души.
— Давай посмотрим рисунок, что продавать будем? — сказал Колька‑Бубен. Он сбросил ковер со своего плеча на песок, не придав значения тому, что ковер хрюкнул.
— Ты знаешь, персидские ковры — большой дефицит и стоят дорого, мой свояк, «куркуль» зажиточный, ему предложим рубликов за пятьдесят, он брал в том году за сто на барахолке, да тот был побольше. Срезай веревки!
Они срезали то, чем был обвязан ковер. И стали развертывать на горячем песке добычу…
От удара по голове увесистой штукой у Кольки‑Бубна все поплыло в двойном изображении …Седая старуха, цветастый ковер, далекий стланик кружили волнами. Второй удар по шее восстановил у старателя его изображение. Он увидел седую старушку с перевязанным ртом, которая мычала и размахивала тростью с костяным наболдашником. Также старушка проворно достала по голове Пашку‑Бадана, он заорал: «Это „Старуха Изергиль”!!!»
На четвереньках, пробуксовывая по байкальскому песку, два друга бежали с залитого солнцем пляжа подальше в тайгу, чтобы не пришили дело «о попытке».
Добба Абрамовна сидела на ковре на исхудавшей пятой точке и соображала: «Где я? Что со мною?» Хотела позвать Лизу, но челюсть притянута платком. Она сорвала платок и по‑пластунски поползла к воде. Она подползла к краю воды, волны не было, всеми своими деснами впилась в тело Байкала. Пила долго, с перерывами, с кряканьем от блаженства. Наконец чистая байкальская вода вернула Доббу Абрамовну в реальность: «Где я? Не на том ли свете? Прямо диво‑дивное! Две таблетки выпила, и на тебе — Максимиха?»
А солнце уже катилось к закату. Добба Абрамовна решила, что разбираться она будет дома с соседкой Агафонихой, а тем временем, пока еще не затемнело, надо на трассу выбираться. Свернув персидский ковер и обвязав его той же веревкой, она решила: «Не брошу свое добро!» Упираясь на трость и волоча за собой ковер, Добба Абрамовна с остановками добралась до Баргузинского тракта и стала голосовать встречным автомобилям, которые уже в сумерках спешили в Усть‑Баргузин.
Не каждый водитель рискнет подобрать путника возле деревни Максимиха. Бывали такие случаи, что простыми историями не назовешь: это все инопланетяне, которые обосновались в глубинах Байкала. Который век жить спокойно не дают! Люди об этом знают, милиция знает, уфологи знают, да толку нет от этого — страх один.
Вот и этот раз Кеша Резник, что работал на ЗИЛу «Автолавка» нашей торговой сети, возвращался с базы Улан‑Удэ домой в Усть‑Баргузин. Проезжая Максимиху, закрыл окна в кабине, включил фары, едет, матерится и песни поет (это чтобы летающие шары не пристали), а тут — тетя родная, да не с косой, а с ковром!
Как он остановил машину — не помнит. Бросил руль, и бежать вдоль трассы, а сзади голос: «Кеша, племянник, вернись — озолочу!» С километр пробежал Кеша Резник, да вспомнил, что в будке товару на тысячи. Вернулся, смотрит и глазам своим не верит: его родная тетя сидит с ковром в его машине, а люди ему говорили, что померла, схоронили уже. Креститься он не умел, был коммунистом, только спросил: — Куда?
Добба Абрамовна сказала: — Домой.
И они поехали. Молчали долго, все‑таки Кеша осмелел и спросил: — А вы, тетя Добба, что в Максимихе делали?
— Ковер стирала, — сказала она, — и Кеша понял, что это призрак. Он довез родную тетю до ее дома, но помогать вытаскивать ковер не стал. Дал по газам, а после неделю пил в своём сарае и не подпускал к себе даже жену. Он не был алкоголиком, а свой партийный билет он взял и отправил бандеролью в Москву в ЦК с припиской: «Не верю!».
В ЦК молчали до перестройки, а после перестройки пришел ответ: «Мы тоже!»
10
Любой толковый и работящий конь чувствует дорогу домой на свою конюшню. Так и Гурин ЗАЗ-964 рвал из‑под себя трассу. «Наконец, — думал он, — отдохну в своем гараже».
Мося был грустен: «Что сказать Саре? А если мама не найдется? А если она будет являться каждую ночь? Что скажут люди, родственники, сослуживцы?»
Чем больше думал Мося, тем муторнее ему становилось на душе. «Запорожец» влетел на родную улицу. Собаки, поджав хвосты, прыгали через заборы, ночные коты бросали своих кошек, а петухи в курятнике кричали ку‑ка‑ре‑ку среди ночи; под свет фар даже мыши старались не показываться из своих норок.
А вот и Моисея дом: родные ворота, спят дети, спит Сара. Мося подошел к воротам. Ворота оказались закрыты, он начал стучать в них. Стучал и слушал свое сердце, как оно волнуется. Но вот показалась Сара. На ограде зажегся свет, а он все стучал и стучал в ворота. Наконец Сара открыла: «Ты что, Мося, застучался? Маму разбудишь…»
Мося упал в обморок прямо в воротах. Холодной водой из колодца пришлось окатить Мосю, чтобы пришел в себя. Вот здесь он и произнес странное слово «нонсенс», наверное, от всего пережитого.
Гуря заявил, что он деньги отдавать не будет, так как все честно залито в «запорожец». Добба Абрамовна все же вышла из своих «хором» и легонько ударила Мосю тростью по одному месту, сказав ему:
— Тебе, Мося, я свои похороны не доверю, чуть невинности не лишилась.
А Мося и рад: он боится покойников.
Утром на мотоцикле с люлькой прилетел, подымая пыль по дороге, участковый «Анискин». Он вытащил из люльки ковер фабрики «Большевичка» «Утро в сосновом бору». Ковер этот он конфисковал у туристов. Он выловил их, сидя в засаде со своей супругой. Так как он человек ответственный, он привез его на опознание.
— Нет, ковер не наш, — сказал Мося, — мы — коммунисты, нам чужого не надо! Гурьян принес две оставшиеся бутылки «Солнцедара». Участковый Анисим Кожевников положил руку на кобуру своего пистолета. Все напряглись в ожидании чего‑то, а он извлек из кобуры маленький граненый стаканчик (я давно их уже не вижу!).
— У меня сервис всегда укомплектован, — подмигнув, сказал он. Все вздохнули свободно. А Гурьян добавил: — Все хорошо, что хорошо кончается!
P.S. Сара и Мося живут в Израиле. Их шестеро детей — по странам и континентам. Дочь Лиза живет в США. Когда она поет по ТВ, она смотрит на меня и подмигивает. Мы с ней понимаем друг друга и передаем приветы. Сара и Мося — пенсионеры страны Израиль, и по туристической визе хотят приехать в родные места собирать грибы — умора! А Добба Абрамовна прожила еще десять лет и сама уехала перед смертью помирать на еврейское кладбище.
Я их люблю, это мои соседи, а соседи ближе, чем родня.
2008 г.
