Конкурс во ВГИК Денис прошёл успешно и был зачислен на первый курс актёрского факультета. Плодотворную роль тут сыграла и Людмила Юрьевна, взяв на себя добровольную обязанность подготовить Дениса по музыкальной части. К пению, музыкальному слуху, а то и владению каким‑либо инструментом предъявлялись педагогами, набиравшими курсы, вполне профессиональные требования. Ну и тётя Люда занималась с племянником поистине профессионально. Ещё бы! Она в молодые годы — собственно, сразу после школы — закончила Гнесинку, фортепианный факультет. Ещё студенткой начала работать аккомпаниатором как раз во ВГИКе да с тех пор так и закрепилась там на этой должности. В этом же благословенном заведении они встретились и с Константином Владимировичем: тот после актёрского поступил на кинорежиссёрский курс. Ну как же он мог не обратить внимание на симпатичную белокурую аккомпаниаторшу? Изящную, скромную и улыбчивую. Обратил! И даже уговорил сняться в его дипломной работе — экранизации рассказа Ивана Бунина «Лёгкое дыханье».
К Бунину обратились Григорьевы и готовя к вступительным экзаменам Дениса. Константин Владимирович выбрал отрывок из «Митиной любви», а Людмила Юрьевна украсила его музыкально. Она предложила Денису, читая этот отрывок из рассказа, полного такой певуче‑трагической лирики, вдруг запеть. Это даже Константина Владимировича удивило: зачем?! Но тётя Люда настояла:
— Дениска, ты, когда рассказываешь о Катином экзамене, где она читает Блока «Девушка пела в церковном хоре…» и Митя понимает, что она ему изменила, — вот этот текст ты должен пропеть. Понимаешь, у него от переживаний закружилась голова, и голос Кати звучит уже вроде реквиема их любви.
И для убедительности, она вдруг затянула чистым высоким голоском:
Девушка пела в церковном хоре
О всех усталых в чужом краю,
О всех кораблях, ушедших в море,
О всех, забывших радость свою…
С таким чувством оскорблённой юности она пропела, что даже её супруг, видавший виды многоопытный режиссёр, растрогался, как мальчишка. И надо отдать ему должное, остроты этого взволнованного чувства он сумел добиться и от Дениса, работая с ним над отрывком из бунинского рассказа.
Итак, все экзамены сданы, конкурс завершён, Денис нашёл свою фамилию в списке поступивших и явился в дом сияющий, подобно солнцу. Ну это, как у Маяковского: «В сто сорок солнц закат пылал…» То, что так трепетно и часто безнадёжно грезилось в Риге и Москве, всё же свершилось и стало счастливой реальностью. И ведь никакого блата! Что было изначально заявлено Константином Владимировичем как непременное условие. Ну а то, что Людмила Юрьевна просила набиравшего курс педагога обратить внимание на исключительно одарённого юношу, можно ли брать в расчёт? Безусловно, не стоит! Во‑первых, она сделала это втайне от принципиального супруга, а во‑вторых, так эту просьбу со своей лучезарной улыбкой обыграла, будто это особо ничего не значит, будто между прочим. Но педагог, народный артист, в кино герой‑любовник и в жизни ловелас известный, отказать ей не мог и фамилию внучатого племянничка запомнил. Короче, поступил и поступил! Да к тому же на бюджетное место. И все мытарства забыты — впереди только радость постижения тайн профессии.
Что и говорить, Денис и сам был счастлив, и родители его безмерно были счастливы. А, кажется, больше всех счастлива была чета Григорьевых. Это трудно было не заметить, когда по вечерам за ужином Денис вдохновенно чирикал, рассказывая им о своих институтских буднях. Немножко они были огорчены, когда Денис вдруг возжелал, как он сам выразился, «по максимуму вписаться в самостоятельную студенческую жизнь» и поселиться в общежитии. Однако Григорьевы, уже привыкнув угождать мальчику, не стали возражать и постарались опять же по максимуму обеспечить ему бытовые удобства проживания в общаге. Купили необходимую посуду, всякую хозяйственную мелочь, шкафчик и зеркало в туалет и повесили в комнате карниз с двойными шторами: тюлевыми и плотными, тяжёлыми, бежевыми, с золотым тонким причудливым, напоминающим фигурки американского «Оскара», рисунком. Это чтобы солнышко хотя бы по выходным ранними лучами не мешало ребёнку выспаться. А ближе к воскресному вечеру он спешил в скучающий без него дом. Там ещё на пороге всё начиналось с обнимашек, там его ждали и любимые «Сибирские пельмени» из ближайшего магазина «Рублёвский», и курочка в разных кулинарных интерпретациях, и даже одобренный им тёмно‑коричневый медовик. Уже все продавщицы окрест знали, какой торт всегда востребован Людмилой Юрьевной. Радостно ей сообщали: «Завтра должны привезти такой, как ваш любит!» Именно такой «Медовик» Григорьевы и в Ригу с Денисом посылали, когда он отправлялся туда на каникулы. А вдобавок — ещё торт, с таким романтичным названием «Персидская ночь». А ещё — семизвёздочный армянский коньяк для Кости. А ещё — большой пакет разнообразных шоколадных конфет из фирменного магазина «Алёнушка». Оценивая такую сладкую коллекцию, Денис восхищённо причмокнул:
— Я впервые столько конфет вижу!
— Всё в жизни бывает впервые, — рассмеялась Людмила Юрьевна.
А уже из Риги Денис, к радости Константина Владимировича, как правило, привозил знаменитый рижский бальзам Riga Black.
Так вот и жили — не тужили. Одевали, обували Григорьевы обретённого ими нежданно‑негаданно дитятю‑наследника, зубки ему лечили. И все были довольны. Даже прибалтийский папа Костя однажды заявил: «У нашего парниши теперь две пары родителей». На радостях московские гранд‑папа и гранд‑мама выстояли очередь к нотариусу и составили на родного Дениску завещание. Наследство не бог весть какое, но всё же. Трёхкомнатная квартира в доме сталинского ампира; уже престарелая, но покорно поддающаяся ремонту LADA Granta и дачка‑развалюшка, как охарактеризовал её Максим Угоднов. Оно и справедливо, пожалуй. А что могли построить родители Людмилы Юрьевны в Подмосковье в конце советских восьмидесятых? Щитовой домик, сарайчик, баньку… Зато в каком районе под Орехово‑Зуевым! Абсолютно экологически чистом! Воздух просто пьёшь! Вокруг грибные, ягодные леса да пруды‑озёра. Садись на велик и мчись купаться! Чудо!
Теперь они зажили спокойно: всё достанется родному человечку и его потомкам.
Чудесно пролетели четыре года обучения Дениски в институте. Для всех, как один счастливый миг. Но, как говорится, радость с несчастьем, как солнце с ненастьем. Впрочем, не будем забегать вперёд. Какое же ненастье — окончание института? Однако это как сказать. В советское‑то время существовало давно сегодня забытое распределение молодых специалистов, то есть в основном выпускники вузов не рыскали по городам и весям в поиске рабочих мест. В театральные учебные заведения наезжали худруки театров, смотрели дипломные спектакли и — будьте любезны, пожалуйте в наш «террариум единомышленников»… Ой, простите! Пожалуйте в нашу труппу. Теперь всё не так. Теперь каждый выпуск молодых гениев творческого вуза, алчущих творить, созидать нетленки, можно сравнить с выплёскиванием из аквариума, просуществовавшего в тепличных условиях, например, того же ВГИКа, в океанскую пучину современной отечественной культуры. А та‑а-ам!.. Загадочные течения, злобные каракатицы, зубастые чудовища и то безнадёжный, бесплодный штиль, то гибельный шторм. И никому до вас, блиставших на институтских подмостках, нет дела. Барахтайтесь, как хотите, отращивайте клыки, ядовитые шипы, постигайте жестокую науку «падающего подтолкни».
Всё это знал Константин Владимирович, понимал, что вот‑вот так выплеснут и беспомощного Дениса, понимал и предпринимал множество многоходовок, которые рождались в голове бессонными ночами. А с утра перегревался его телефон, и сам он перенапрягался: ведь ещё как нервничаешь, до пота под мышками, когда надо вещать в трубку какому‑нибудь тузу или просто знакомому, с которым давно не было повода созваниваться, о волнующей тебя проблеме. Распространяться о неслыханном таланте Дениса, а затем осторожно выкладывать свою просьбу. Обзвонил всех когда‑то снимавшихся у него актёров, всех своих приятелей, которые так или иначе были связаны с московскими театрами, даже тех, с кем когда‑то случайно общался очень коротко. Позвонил знаменитому народному Бритоусову и попросил о встрече. Тот с радостью согласился, впоследствии признавшись, что думал: Константин Владимирович пригласит его сниматься. Просидели в ресторане на кругленькую сумму из скромного семейного бюджета Григорьевых. Итог?
— Знаешь, Костя, дорогой, — вальяжно откидываясь на высокую спинку стула и промокая крахмальной салфеткой рот, завершила разговор знаменитость, — да у нас в театре руководство не знает, как избавиться от трети труппы. Главный с директором плетут всякие интриги, ловят на мелочах. И так почти во всех театрах — я же общаюсь с людьми. В Москве устроиться в театр — пропащая идея. А пусть едет в провинцию! Наиграется, по крайней мере!
«Тоже мне, посоветовал! — ворчал про себя по дороге домой Константин Владимирович. — Легко тебе рассуждать: в провинцию! Тебе, понятно, нет дела, что мы‑то с Люсей так лишимся наследника».
Теперь в доме Григорьевых за каждым завтраком, обедом и ужином велись разговоры об одном: как устроить судьбу Дениса. Даже чешская хрустальная люстра под высоким потолком блистала и позвякивала этой проблемой. Во всяком случае, так казалось Константину Владимировичу, когда он на неё взглядывал. И вот в одно из таких визуальных обращений к звонкому хрусталю его вдруг осенило. Он вспомнил, что в середине девяностых готовился экранизировать прогремевший роман известного современного прозаика, секретаря Союза писателей Сергея Ясенева «Ослепший Марс». Автор однажды даже обрадовал Константина Владимировича, что договорился о финансировании проекта. И с кем?! С руководством КПРФ.
— Они обещали выставиться полностью по смете, — с пренебрежением, будто о какой‑то ерунде, говорил Ясенев.
— Дык это фантастика! — воспрянул духом наивный режиссёр.
— Меня их условия не устраивают, — скривился от такой реакции писатель. — Они хотят, чтобы везде указывалось, кто финансирует картину, — Ясенев испытующе взглянул на Григорьева. — Уразумел? Чтобы из каждого утюга шла реклама КПРФ.
— Ну и ладно. А собственно, почему бы и нет?
— А потому нет, что я давно не коммунист. Я над схваткой.
И вот тут‑то Константин Владимирович уразумел, что кина не будет. А ведь к тому времени он уже договорился с самой Чурсановой! Известнейшей и любимейшей! Она, прочитав сценарий, согласилась играть мать главного героя. И вдруг всё рухнуло, проект не состоялся, потому что Ясенев оказался «над схваткой». А может, и вовсе не поэтому, может, финансировать экранизацию коммунисты вовсе не собирались, и Ясенев просто блефовал. Часто ведь бывает, что человек надувается, желая продемонстрировать своё могущество. Сообщает, обещает, а за этим — пшик, только пыльный ветерок.
Так или иначе, теперь, через много лет, Константина Владимировича посетило хрустальное озарение. Он вспомнил о мегазвезде Чурсановой, служившей теперь в театре Российской Армии. Порылся в ящике письменного стола, перелистал блокноты — нашёл её телефон. Набрал номер. Ответила. Узнала. И пошли воспоминания. Вспомнили Ясенева и его обещания, вспомнили, как вместе писали просительные письма всяким банкирам и толстосумам, как возгоралась и угасала надежда… Как часто бывает, когда встречаются по прошествии большого времени два человека, некогда соединившие свои усилия в достижении достойной цели, «они поминают минувшие дни и битвы, где вместе рубились они». Наконец Константин Владимирович, убедившись, что Чурсанова вполне благостно настроена и к нему, и к несостоявшемуся проекту, и вообще без претензий вспоминает прошлое, решительно изложил суть своей проблемы.
— А какого он роста? — поинтересовалась она деловито. — Сами знаете, какая у нас сцена. У нас ведь на неё коней выводили. Да что коней — танки можно вывести! На ней важно парню не потеряться.
— У него рост сто девяносто!
— О! Отлично! А сложён гармонично?
— Как бог! Просто Аполлон!
— Замечательно! Вот такие гренадёры нам как раз и нужны. Пусть готовит что‑нибудь для показа худсовету. А я уж с людьми поработаю.
И понял Константин Владимирович, что надо представить Дениску во всей красе. Всё равно что породистого жеребца хорошо продать. Ведь важен рост и мускулатура. Королеве во дворец нужен племенной самец! Ха‑ха!
«Кстати, — подумал Константин Владимирович, — а что если взять сцену из мольеровской комедии?!» Когда‑то в юности его привёл в полный восторг спектакль Анатолия Эфроса «Дон Жуан» в театре на Малой Бронной с блистательной игрой Николая Волкова, Льва Дурова, Леонида Броневого.
Вот Лев Дуров — Сганарель вдохновенно философствует, пытаясь урезонить Николая Волкова — Дон Жуана: «Я, сударь, слава богу, не учился, как вы, и никто не может похвастаться, что чему‑нибудь меня научил, но я с моим умишком, с моим крохотным здравым смыслом лучше во всём разбираюсь, чем всякие книжники, и я‑то прекрасно понимаю, что этот мир, который мы видим, не мог же вырасти, как гриб, за одну ночь. Кто же, позвольте вас спросить, создал вот эти деревья, эти скалы, эту землю и это небо, что над нами? Или, может быть, всё это сотворилось само собой? Взять, к примеру, хоть вас: разве вы сами собой появились на свет, разве не нужно было для этого, чтобы ваша мать забеременела от вашего отца?.. — и тут Сганарель — Дуров срывал с себя рубище и, обнажившись таким образом по пояс, демонстрировал своё тело. — Можете ли вы смотреть на все эти хитрые штуки, из которых состоит машина человеческого тела, и не восхищаться, как всё это пригнано одно к другому? Нервы, кости, вены, артерии, эти самые… лёгкие, сердце, печень и прочие части, которые тут имеются и… Бог ты мой, что же вы меня не прерываете? Я не могу вести спор, если меня не перебивают!»
Память удачно и вовремя подсказала Константину Владимировичу, и он начал именно этот феерический монолог готовить с Денисом к показу худсовету Театра Российской армии. Но ведь вот какая незадача опять возникла: весь торс у Дениски оказался покрыт прыщиками. То тут, то там красовались выпуклые воспалённые пуговки с белыми гнойными точечками в центре. Ну как тут выставлять на обозрение его атлетическую фигуру? Крайне невыгодно. Уж как тут ни старалась тётя Люда прижигать их перекисью или спиртовым раствором салициловой кислоты — только все пальчики себе пообжигала. Как ни усердствовала витаминизировать питание мальчика, даже думала каким‑то дрожжевым напитком его потчевать… Ничего не получалось! И тут вспомнили о ближайшем друге‑враче. Константин Владимирович специально с ним встретился. Угоднов сперва как высококлассный специалист прочитал режиссёру короткую лекцию:
— Гормоны у парнишки играют, дорогой. Изменение гормонального фона. У подростков тестостерон вызывает избыточную выработку секрета сальных желёз, а эстрогены снижают её. Прыщи от высокой чувствительности сальных желёз к андрогенам. С возрастом гормоны приходят в норму и акне проходят.
— Господи! — не выдержал Константин Владимирович. — Что ж ты мне всякими научными словечками голову морочишь? Ты посоветуй, что нам делать?
— А ничего. Само пройдёт, как начнёт вести регулярную половую жизнь. Он уже и не подросток, полноценный юноша, пора…
— Что значит пора? Я что, его к проституткам пошлю?
— Ну не знаю… Пусть тогда самостоятельно удовлетворяется.
— Ну сказанул! Ничего себе! Это как же я ему советовать буду?
— А чё такого‑то. Перестройка открыла, что это совсем не вредно. Горбачёв благословил народонаселение заниматься…
— Макс, ну я же серьёзно, а ты всё дурачишься. Я думал, подскажешь как врач что‑то дельное, а ты…
— Слу‑у-шай, придумал! У Ленки Малышевой в её серии телешоу «Жить здорово» есть одна передачка как раз об этом. Она там мужику объясняет, что полезно заниматься этим три раза в неделю. Не меньше. Вот как понедельник наступил, надо браться за…
— Всё, хватит! Ни черта ты не понимаешь!
— Да не обижайся ты, — добродушно приобнял Максим Константина Владимировича за плечи. — Я дело говорю. Найди эту передачу в интернете и покажи ему. Она там, Лена‑то, всё по‑научному, серьёзно.
— Она‑то, может, и серьёзно, но с моей стороны это будет несерьёзно. Отпугнёт парня.
— Ну что ж ещё я могу посоветовать? О! Давай так, пришли‑ка его ко мне в клинику на приём. Скажи, что у него уже такой возраст, важен профилактический осмотр уролога. А я направлю его на сдачу анализа, на спермограмму. Там его научат.
Видимо, научили, потому что после посещения Максима Угодного кожа на теле Дениса стала постепенно успокаиваться. И очищаться.
Прошло немало времени после окончания ВГИКа. Оно было заполнено репетициями. Константин Владимирович приложил весь свой режиссёрский опыт, чтобы сделать из Дениса мольеровского Сганареля, искреннего, заразительного, по‑детски непосредственного.
Вот только один «сюрприз» потенциального актёра Театра Российской армии на какое‑то время ввёл в ступор Константина Владимировича, остудил его творческий пыл. Однажды Денис пришёл возбуждённый и с порога заявил:
— Мне нужно сто тысяч рэ!
— Ого! — удивлённо поднял брови Константин Владимирович. — Зачем?
— Один крутой чел, имя которого я обещал нигде не называть, сможет сделать мне военный билет с отметкой «не годен к срочной службе».
— Но это же преступная взятка!
— Ничего преступного. Какой смысл терять время? У нас все пацаны на курсе собираются сто тысяч заплатить и не служить.
— Но ведь это долг. Ты обязан его Родине отдать.
— Ничего я не обязан. Это Родина мне обязана. Она уже вся искорёжилась от коррупции. Все живут на откатах, все кругом воруют, а молодёжь должна лапу сосать, рыскать в поисках работы.
Константин Владимирович переглянулся с Людмилой Юрьевной. Она умоляюще сложила руки на груди. Он тяжело вздохнул и ушёл в свой кабинет.
— Дениска, что же это за господин? — робко поинтересовалась Людмила Владимировна.
— Я же сказал, что не могу назвать его имя, — обиженным тоном отрезал Денис.
— Но он же преступник!..
— Никакой не преступник! Просто он хочет помочь ребятам…
В этот момент быстрыми шагами вернулся Константин Владимирович.
— Вот что, дорогой! — начал он мрачно. — Денег таких мы тебе дать не сможем. На такое дело у нас их просто нет. Я никогда никому не давал никаких взяток. Хоть и имел дело с большими деньгами, когда снимал свои картины, откатов, как ты говоришь, никаких не делал. Так что уволь нас, пожалуйста, от участия в этом гнусном деле…
— Хорошо, вы уволены, — усмехнулся Денис. — Не надо так волноваться, я просто спросил.
— Ну, раз спросил, я вот что могу тебе предложить. Я поговорю с Юрием Петровичем Елисеевым, начальником и художественным руководителем ансамбля Росгвардии. Тут и служба, и творчество будет…
— Я же сказа‑а-ал, — сморщился Денис, — я не хочу терять время. Тем более толкаться там в хоре. Ни богу свечка, ни чёрту кочерга. Уж лучше тогда с автоматом побегать
— Ну, как знаешь, — бросил Константин Владимирович и вновь удалился в свой кабинет.
Понятно, что репетиция в тот день не заладилась. Константин Владимирович всё‑таки созвонился с Елисеевым и договорился, что Денис предстанет пред его ясны очи. Время шло, Денис всё тянул, всё откладывал показаться в ансамбле. Елисеев даже как‑то сам спросил Константина Владимировича: «Ну где же твой парень?» А парень вдруг заявился с радостным сообщением, что востребованная сумма им уплачена, и на днях на руках у него будет военный билет. Деньги он заработал в новогодние праздники, когда от одной бойкой фирмы в шубе Деда Мороза развозил по всей Москве заказчикам подарки для их детишек.
Константина Владимировича это настолько потрясло, что он слёг с гипертоническим кризом. А когда чуть оклемался, собрался идти во ВГИК к ректору.
— Костя, родненький! Прошу тебя, не делай этого! — взмолилась Людмила Юрьевна.
— Но это же безобразие! Надо же поймать преступника!
— Поймают без тебя! Ты хочешь, чтобы тебя оттуда скорая увезла?! Да и не поверит тебе ректор. Я знаю. Кому охота признавать, что в руководимой им организации творятся такие делишки? И потом! Ты хочешь, чтобы нашего Дениску посадили? Что ж мы тогда столько лет старались?
И Константин Владимирович, накрывшись пледом, завалился на свой продавленный, но любимый диван в кабинете и проспал до позднего вечера.
А вечером он, с опухшими глазами, за ужином говорил жене:
— Ты подумай, поколение его прадеда приписывало себе годы, чтобы попасть на фронт, а эти!..
— И сейчас есть ребята, — успокаивала Людмила Юрьевна, — которые пойдут добровольно защищать страну. Я таких даже в нашем ВГИКе могу отличить.
— Как знать, как знать!.. — печально отвечал ей Константин Владимирович, согревая ладони о большую чашку крепкого чая.
Через, безусловно, оправданную такими вот серьёзными обстоятельствами паузу занятия с Денисом всё же продолжились. Постепенно Константин Владимирович вошёл в свою привычную рабочую колею, и вернулось к нему вдохновение. Тем более что у Дениса всё успешнее стал получаться монолог Сганареля. Когда в восторженном экстазе он показывал на своём теле сосуды, сердце, печень «и прочие части, которые тут имеются», Константин Владимирович удовлетворённо посмеивался. Ему доставляло радость, что эта его работа приносит ощутимые плоды, и не без доли хвастовства он говаривал Людмиле Юрьевне: «Кажется, это один из самых успешных моих проектов. Не большое кино, конечно, да и не кино вовсе, но всё же. Чувствую, Люсечка, мы победим».
А ещё поддерживалась связь с Чурсановой, и она, «поработав с людьми», соответственно подготовила худсовет прославленного театра. На показе Денис зажигал так, что восторженно раскрыли глаза даже самые амбициозные скептики. Когда на словах монолога «и прочие части, которые тут имеются…» он стал расстёгивать брюки, вознамерившись продемонстрировать эти «прочие части», а потом спохватился и, смущённый, в отчаянье воскликнул: «Бог ты мой, что же вы меня не прерываете?!» — чуть ли не весь худсовет хором замахал ручками: «Прерываем‑прерываем‑прерываем!» И Дениса приняли в труппу театра.
В доме Григорьевых воцарилась благодать. Улетучилось всеобщее нервное напряжение. Обед и отбой вернулись в свой биологический ритм, и даже хрустальная люстра перестала беспокойно позвякивать. Правда, Дениска всё реже и реже стал радовать своим посещением своих благодетелей. У него, как он сам, потупя очи, однажды признался, появилась «моя девушка». Впрочем, как донесли Константину Владимировичу — а театральная среда Москвы — это всего лишь большая деревня, — она уже была совсем не девушка. Актриса того же театра год как развелась, ещё будучи на сносях, с актёром той же труппы. Родившуюся девочку передала на попечение папы и мамы, обретших высокое звание бабушки и дедушки. Сама же беззаботно благоухала в собственной однушке, подаренной на свадьбу родителями в складчину со всеми родственниками. У неё и стал ночевать Дениска. И всё его устраивало, к одному он только никак не мог приноровиться: нужно было рано подниматься выгуливать Дусю, кокер‑спаниеля «моей девушки», то есть хозяйки.
«Вот ведь ёлки зелёные! — с отчаянием подумал Константин Владимирович. — Растяпа я простодырый! Хотел же его познакомить с внучкой Макса Угоднова: организовал их семейный поход на спектакль с его участием… Так он: „Чё ты меня сватаешь?!”” А девочка просто красавица. Да ко всему ещё студентка факультета международных отношений МГИМО. Всё я прошляпил…»
Не имея той информации, что была у Константина Владимировича, Людмила Юрьевна спросила как‑то мужа:
— Слушай, Костя, а почему Дениска не познакомит нас со своей избранницей?
Константин Владимирович криво улыбнулся:
— Наверное, потому, что это ещё не избранница.
— А кто же?!
— Да так… Спермограмма.
— Что‑о?
— Ничего. Не знаю я. Спроси что‑нибудь полегче.
— Не понимаю, — пожала плечами и сокрушённо покачала головой Людмила Юрьевна.
— Представляешь, я тут как‑то показал Максиму Угоднову разные фотографии с ней, выложенные в интернете…
— И что? — с интересом откликнулась Людмила Юрьевна.
— Бежать, говорит. Только одно слово — бежать!
— Не знаю, что там твой Угоднов советует, а я желаю, чтоб Дениска встретил свою настоящую любовь…
— Любовь?! Чтобы её встретить, надо уметь любить. Этому тоже надо учиться. И наука должна быть требовательной. А ты его чему научила? Выгодному сотрудничеству. Причём выгодному одной стороне. Постельку ему расстилала‑застилала, бельишко стирала да сушила всю ночь, потому что эти футболочки, лосины и всякие трусики‑шортики завтра с утра ему нужны будут на занятиях по сцендвижению и танцу. Ты ради чего не высыпалась, гробила и так больное сердце своё?
— Настоящая любовь бескорыстна! — вздёрнув подбородок, провозгласила Людмила Юрьевна. — Она не требует сиюминутной выгодной отдачи.
— Ой‑ой‑ой! — хлопнул в ладоши Константин Владимирович. — Скажите, пожалуйста, какие святые истины! Только ему‑то такая любовь была выгодна…
— Ну что ж, я должна была им командовать?! Я не сержант в юбке! — в отчаянье воскликнула супруга. — Он же видел, как я постель ему стелю, видел, где пылесос у нас в кладовке…
— Ладно, не горячись, любимая моя, я же тебя не обвиняю. Я и сам виноват. Надо было требовать. Воспитывать. Выпорол же я его однажды, и это никак нас не отдалило. Не знаю, почему я дальше‑то допустил слабину. Любовь не может быть с соплями, такой беззащитной. Такая любовь только паскудит человека. Мне надо было быть твёрже. Чисто в бытовых требованиях так же, как я был настойчив в профессиональных.
— Ну вот видишь, — вздохнула Людмила Юрьевна. — Выходит, ты тоже виноват, самокритичный ты мой.
— Конечно, признаю, — согласился Константин Владимирович. — А теперь остаётся только надеяться, что сама жизнь научит его любить. Если что‑то поймёт, если его будет интересовать не только собственная персона. А то какой девушке такой кавалер понравится? Какой бы он ни был Ален Делон. Пусть лучше даже Квазимодо, только бы не эгоист холодный.
— Это точно, — улыбнулась Людмила Юрьевна. — Вот как ты у меня: хоть и не Ален Делон, но и не Квазимодо.
— А знаешь, Людок, — Константин Владимирович нежно обнял супругу, — мне как‑то Максим Угоднов признался: вот у вас, говорит, настоящая любовь. А большинство мужиков женятся совсем не по любви, а чтобы борщ варила и детей рожала. Всё! Главное, чтобы быт был обеспечен. А он, мужик то есть, приволочится после работы, пожрёт и плюхнется перед телевизором. Ни поговорить, ни обсудить, как день прошёл. А она посуду помоет, постельку постелет, да ещё и приласкает его, посочувствует, как он утомился‑измучился. А утром вскочит чуть свет. Завтрак приготовит, детей в школу соберёт, рубашку ему свежую погладит. А он будет только плескаться да фыркать в ванной полчаса. И бриться с мрачным видом, потому что, во‑первых, это само по себе дело серьёзное, а, во‑вторых, он, видишь ли, не выспался. И вообще он — мужик серьёзный, он деньги зарабатывает.
— Это всё Максим так рассуждает? — поинтересовалась Людмила Юрьевна.
— Ну да, и я с ним согласен.
— Ну, раз согласен, пойду готовить обед, — и, чмокнув мужа в колючую щёку, поднялась с дивана и отправилась на кухню.
Но вот наконец они были приглашены на премьеру спектакля с участием своего драгоценного протеже. Денис играл небольшую роль, роль второго плана, но зато в спектакле, где в главной роли блистала сама Чурсанова. Она была хороша. Но и Дениска, к радости Григорьевых, был на месте. У него было много различных функций: то он выходил в образе изящного официанта, то мускулистого охранника, то стройного скрипача, а то в том же смокинге и белоснежной манишке изображал огромного породистого пса. И так он выразительно и смешно двигался, так убедительно лаял, что зал даже взорвался в его адрес аплодисментами. Григорьевы остались очень довольны. А когда Дениска вышел к ним в фойе после спектакля, они, поздравляя с успешным дебютом, передали ему бутылку коньяка и его любимый медовик.
— Поздравляем, Дениска! — обняла его Людмила Юрьевна. — Ты просто очаровашка! Вообще, все хороши, ну а Чурсанова — так просто нет слов.
Денис захихикал:
— Она мне сказала: давай, говорит, Дениска, я тебя усыновлю.
— У неё нет детей?
— Не‑а. А я сказал: я подумаю, — и Денис опять рассмеялся. — Да это всё в шутку, конечно. А знаете, если серьёзно, я решил во МХАТ показываться. Мне моя девушка советует…
— Не делай глупости! — нахмурив лоб, воскликнул Константин Владимирович. — Тут же донесут директору вашего театра, он сделает вывод, что ты не дорожишь местом, и при случае тебя непременно уволит. Наоборот, закрепляйся, работай, расти, выходи на первый план. А то что это такое, не успел вылупиться и уже в петушиные бои?
Слава богу, Денис послушался многоопытного двоюродного деда. И за это послушание был вознаграждён: по ходатайству всё той же народной артистки Чурсановой дирекция театра выделила ему отдельную комнату в ведомственном общежитии.
— Она довольно просторная, — радостно сообщил Денис, — но абсолютно пустая. Короче, теперь мне нужна мебель, телевизор и холодильник.
— Подумаем, — прикидывая возможности семейного бюджета, погладил затылок Константин Владимирович.
Но и тут Григорьевых выручил их преданный друг Максим Угоднов. Они с женой решили продать часть своего обширного загородного участка вместе с гостевым одноэтажным домом. В доме том была почти новая мебель: кровать, диван, шкаф, стол со стульями, тумбочки, телевизор и холодильник. Всё это и готов был подарить друзьям Угоднов. А когда узнал, что они всё передают Денису, возмутился:
— Вы хотя бы Liebherr, холодильник этот, себе оставьте! У вас же недавно на даче старый чуть не сгорел от перегрева. Ты же, Костя, жаловался. Что ж вы для себя‑то ни хера?! Возьмите хоть «либхера».
— Ничего‑о! — усмехнулся Константин Владимирович. — Нам и тот ещё послужит. На даче необязательно что‑то новое. Там и бэушный сгодится. А артисту академического театра нужна достойная обстановка.
И комнату Дениса достойно обставили. Живи да радуйся. Он и радовался, но уже без дяди Кости и тёти Люды. Они по привычке грустно ждали его по выходным. А он не приходил. А он даже не звонил. Некогда было. Репетиции в театре, толкотня на киностудиях, кастинги, съёмки в рекламе, да ещё Дуся будит в слепую рань, — куда тут с проведываниями и прозваниваниями? Об успехах Дениса Григорьевы теперь узнавали от других людей: актёров — его коллег, работников «Мосфильма» — гримёров, костюмеров, ассистентов режиссёра, вторых режиссёров… И даже о том, что Денис занял первое место на Всероссийском конкурсе поющих драматических артистов имени Андрея Миронова, они случайно узнали из интернета. Хотя на конкурс этот Дениса, пользуясь знакомством с организаторами, двинул как раз Константин Владимирович. Естественно, что невнимание Дениса его озадачило, и он по вотсаппу написал в Ригу отцу — своему тёзке, дескать, как же так? «Не надо лить негатив на нашего сына!» — был неожиданный ответ. Ну и Григорьевы замкнулись в своих переживаниях. Хоть и гнали от себя дурные мысли, но то и дело возвращались к разговору на больную тему.
— Я думаю, ему надоели твои постоянные нравоучения, — высказывала предположение Людмила Юрьевна. — Ты что, не замечал, как он морщился от твоих нотаций?
— Я же учу его профессии и театральной этике! — вытаращил на неё глаза Константин Владимирович. — О каких нотациях ты говоришь? Может быть, ты считаешь навязчивой нотацией то, что я посоветовал преподнести Чурсановой в день премьеры букет роз, на который я сам дал ему деньги?
— Ой, не знаю, Костя, не знаю! — отмахнулась супруга. — Только душа вся изболелась.
— А ты побереги свою душу. Это у него должна душа болеть. Болеть за всё, за любую беду на земле. Он в любой катастрофе должен себя представлять. Этого профессия требует. А иначе не станет он настоящим актёром, творцом, художником. Иначе что он сможет создать, как вызовет сочувствие к своему персонажу? С пустой и холодной душой услышит ли он предупреждение Фаины Раневской: главное — не плюнуть в вечность?
— Да, конечно, ты прав. Ты всегда с актёрами умел работать. Вон какие у тебя дебюты в каждой картине. Меня всё педагоги во ВГИКе спрашивали: где ты взял таких мальчиков и девочек? Они сами даже от своих учеников такого существования в кадре не ожидали. А я‑то знаю, чего тебе стоило нужного результата добиваться. Сколько нервов, сколько бессонных ночей, сколько всяких провокационных придумок.
— Ну что ты хочешь? У этого поколения уже такая ментальность. Они уже, можно так сказать, не по‑человечески мыслят и чувствуют, потому что только с этими, как их, со смартфонами общаются. Там у них игры, там и литература, если комиксы можно назвать литературой, там и музыка. Да что говорить, они ведь даже не поют, как мы в их возрасте пели в компании. Только наушниками заткнут уши, и что‑то там у них колотится в перепонки. Будто пляски какие‑то под дикарские бубны. Это же не песни, чтоб со стихами и с мелодией. Они всё иначе, чем мы, воспринимают. Смешны им наши вздохи.
— Костя, ну ты преувеличиваешь.
— Нисколечко! Как‑то я благословенный ВГИК наш посетил. По самой жаре на очередной экзамен Дениса попёрся. По танцу экзамен. Да мы же вместе с тобой были, помнишь? Ты же на рояле им аккомпанировала. Я ещё Дениса отчитывал потом. Уж больно он непластичен, всё в танце за спины других ребят прятался. Вообще выглядел, как бледная моль…
— Ну‑ну, так что?
— А то, что выхожу я, значит, после этого экзамена на крыльцо института, а на нём же памятник трём нашим советским киноклассикам. И вот, вижу, сидит на бронзовом колене одного из этих классиков великовозрастный балбес и что‑то там на своих коленках ладонями отстукивает, а перед ним трое дружков его самозабвенно так топчутся под заданный им ритм и собственное мычание.
— Ну, и что же?
— Ну, я сначала хотел пройти мимо, но всё же не выдержал, остановился и говорю: «Ребята, вам не кажется, что вы как‑то не к месту так тут устроились?» А тот, что на бронзовой коленке сидит, невозмутимо так: «А что такого?» Я ему: «Ну это же вообще‑то памятник, а не скамейка. Вы хоть знаете, что это за скульптуры?» Ну, тут парень по коленке бронзовой похлопал и говорит: «Это вот Шукшин, вон то — Тарковский, а это…» И плечами пожал, и с улыбочкой: «Не помню». Я махнул рукой и поплёлся к метро.
— А может, мы брюзжать стали в силу возраста? Есть ведь и хорошие ребята.
— Ой, не знаю, Люда. Ведь это всё не вдруг произросло и созрело. Помнишь, я снимал на студии Довженко фильм «В небе чистом»?
— Ох как давно это было, — вздохнула Людмила Юрьевна. — Ещё в начале девяностых.
— Вот именно, давно. Так вот, едем мы как‑то на очередную съёмку, и вдруг мой молодой оператор, угощая меня пивом, заявляет: «Вот, если бы Гитлер победил, мы бы пили сейчас баварское пиво». Я чувствую, у меня краска в лицо ударила. Так и хотел плеснуть ему в рожу это пиво. Ещё раз, говорю, подобное услышу — выгоню к чёртовой матери.
— Всё же, Костя, это исключение. Дурак какой‑то.
— Да нет, не дурак, голова у него в профессиональных вопросах неплохо варила. Просто перевернули наш мир с ног на голову. Предали его и перевернули.
— Ничего, не переживай, милый, придёт время — правда вернётся.
— Правда, может, и вернётся, только поколение мы потеряли.
— Нет‑нет, — замахала руками Людмила Юрьевна. — Есть! Есть настоящие ребята! Они нашу правду не отдадут на поругание.
— Есть, конечно, — скривил улыбку Константин Владимирович. — Хочется в это верить. Может, нам просто с Денисом не повезло. Может, сами виноваты. А ребята хорошие, конечно, есть. Есть, но, видно, не про нашу честь.
*
Шли годы. На премьеры в Театр Российской армии Григорьевых уже никто не приглашал. Да они и не рвались. О Денисе узнавали из разных источников, и достаточно им было знать, что он здоров, не обделён ролями в театре и приглашениями на киностудии для участия в кастингах. О том, что Денис для них пропал, а точнее, они для него, вроде как и на свете их уже не существует, ушли навсегда, для него как бы убиты или, правильнее сказать, им самим убиты, — всё это, конечно, в тяжёлых думах своих они перебирали, но старались разговоры об этом не заводить. Только когда задумчиво молчали, каждому из них было понятно, о чём молчит. Боль стала привычной, хронической. И каждый винил себя самого: видно, что‑то он сделал не так, раз получилось то, что получилось.
В Центральном Доме кино скромно, но всё же отметили юбилей Константина Владимировича. Выступали актёры, произносили красивые благодарственные речи, пели песни из кинокартин юбиляра, даже два танца станцевал детский коллектив: его руководительница Надежда Строганова когда‑то совсем девчушкой снималась у любимого режиссёра в картине «Эхо материнской любви».
В ресторане по праву близких друзей чета Угодновых восседала рядом с юбиляром и его супругой.
— Представляешь, — шепнул Максиму Константин Владимирович, — он единственный, кто меня с семидесятилетием не поздравил.
— Кто? — не понял Угоднов.
— Денис.
— Господи! Ты всё переживаешь? Забудь. Ты сделал праведное дело, ты иначе не мог.
— То‑то и оно! Правильное ли я дело сделал? Принесли ли мы этим пользу отечественной культуре?
— Чем именно?
— Тем, что приплюсовали его к актёрской братии.
— Ну знаешь, это уже не тебе судить. Время рассудит. Во всяком случае, на тебе вины нет. Господу было так угодно — и Он тебя не осудит. А за пацана надо молиться, вот и всё. Пусть из актёров второго плана на первый выходит. А то сейчас вообще: актёры второго плана, режиссёры второго плана, художники второго плана, потому что на первом плане у них деньги, а не судьба страны, не чаянья людей, не мечты их и печали — то бишь, отнюдь не творческие задачи. Только деньги. Ты не снимаешь, потому что ты советской закваски продукт. И не мучайся: это такое новое поколение. Кто мы для них, что мы для них? Мы для них чужие. Мы с тобой, да всё наше поколение, — из другой эпохи, другой цивилизации, из другой страны, из другого времени, из другого мира. Как это у Пушкина?.. «Несчастный друг! средь новых поколений докучный гость и лишний, и чужой…»
— Спасибо тебе! — вздохнул Константин Владимирович и прикрыл рукой глаза, пряча вдруг навернувшиеся слёзы.
*
Когда в такси возвращались домой, и Людмила Юрьевна положила супругу голову на плечо, он тихо сказал:
— Люсь, ты, когда одна останешься, продавай всё и в монастырь иди.
— Здрасьте, пожалуйста! — отстранилась от него Людмила Юрьевна. — Куда это ты, милый, собрался?! И почему это ты решил, что я одна останусь, а не ты. У меня же, например, сердце больное.
— Если сердце не болит, — отвернувшись к боковому стеклу, философски заметил Константин Владимирович, — это ещё не значит, что оно не подведёт в самый неподходящий момент.
— Ну спасибо тебе, поддержал праздничное настроение. Тебе Угоднов, что ли, лишнее подливал?
— Ладно, Люсенька, прости, дорогая. Если честно, меня ведь даже не наша с тобой судьба волнует. Смотри, сколько у нас друзей. Бог не выдаст — свинья не съест. Не пропадём. Не все же кругом предатели. Как‑нибудь доживём. Хотя… Всё думаю: умирать легко — трудно хоронить. Но не в этом дело. Вот что меня тревожит, так это философия нового поколения: им старшие обязаны, а с них, как с гуся вода. Они заняты собой и только собой, старшие же отброшены, как сгоревшие ступени ракетоносителя.
Помолчали. Машина остановилась перед светофором. Салон залил красный свет. Людмила Юрьевна проговорила вдруг с какой‑то сухой, совсем не свойственной ей интонацией:
— В одной книжке, уж название её не помню, давно, ещё подростком читала, рассказывается, как один молодой парень покончил с собой. Он металлург был и вот, представляешь, в сталелитейном цехе бросился в ковш с расплавленным металлом. Миг — и только облачко пара. И всё.
— Это ты к чему? — взглянул на неё Константин Владимирович.
— Да так, — усмехнулась она. — Никаких забот с похоронами.
— Ну ты тоже, что называется, подняла настроение!
— Ну прости! Только знаешь, что я думаю? Мы стали с тобой жить в непривычном для нас мире. Не только мы — все наши сверстники. Мы любили, страдали, боролись, верили, строили планы совсем в другом мире. И мы были счастливы. И этот мир разрушился, в миг рассыпался, как замок из песка. Тот мир, в котором мы сейчас и в котором родилось и выросло вот это, уже новое поколение, — он настолько иной, что для них мы чужие. У них свои заботы, свои надежды, радости, устремления, даже понятия о любви и верности у них другие. У них своё счастье и своя война. Даже песни у них другие. Наши песни им не понятны. Я вот во ВГИКе на вокале аккомпанирую студентам, так они мелодию «В землянке» никак запомнить не могут. Ни стихи, ни мелодию. Для них это какофония, представляешь? Это как раз и есть искажение исторической памяти. Вот и получается, что мы — из разных миров, с разных планет.
Константин Владимирович вздохнул, обнял и привлёк к себе супругу:
— Милая ты моя! Философ мой родненький! Правильно всё ты говоришь, только от этого не легче.
Опять замолчали. Машина въехала во двор их дома.
— А‑а! Пошло оно всё к едрене фене! — вдруг выдохнул Константин Владимирович. — Пусть Альбина с Костей расхлёбывают. Вряд ли они дождутся внимания от детей своих.
*
А поутру неугомонный Константин Владимирович стал вдруг писать своему тёзке в Ригу по вотсаппу:
— Несправедлива к нам судьба: нет у нас наследников. Денис, видимо, вычеркнул нас из своей биографии.
— Да, согласен, — тут же ответил Костя. — Борьба за наследника — это большой, кропотливый и неблагодарный труд, который редко завершается удачей. Нужно готовиться, планировать, делать нужные шаги для того, чтобы он появился.
— А разве мы мало сделали, чтобы Денис понимал, что он для нас значит? Но когда я ему сказал: «Ты моё произведение», он вытаращил на меня глаза и холодно ответил: «Я произведение своих родителей!» Я был крайне удивлён, потому что считал его неглупым человеком. Я только и смог ему ответить, что вкладываю в это понятие вовсе не биологический смысл. Вывод простой: получил, как он считает, необходимую и, по счастью, бесплатную услугу — и только. Теперь можно о нас забыть, а то ещё старикам стакан воды придётся подавать. Но нам ничего не надо! Ноги наши пока, слава богу, ходят, и руки способны нести из магазина пакет с продуктами. И не надо нам никакой благодарности. Просто как‑то горько. Прошла любовь, завяли помидоры.
— Вы опять переходите на личности и требуете оплаты вкладов. Вероятно, вы хотели забрать у нас сына. Но, по‑видимому, вы многое сделали для того, чтобы он не желал вас. Меня как отца пугает и реально беспокоит: что вы там с ним сделали, что он не хочет с вами общаться?
— Вот это да, докатились! Что за бред ты несёшь?! У тебя что, с головой что‑то не в порядке?! Ты это что пишешь?! Это на основании чего такой вывод? Теперь тебе осталось что‑то придумать, чтобы нас оклеветать, грязью облить. Ты же всё знаешь от нас во всех подробностях, как и что мы с ним делали и сделали. Последнее, что мы «с ним сделали», так это мебель ему доставили и холодильник почти новые. Как тебе не стыдно употреблять такие выражения «оплата вкладов»?! Не понятно вообще, что это значит!
— Это не ответ.
— Ответ на что? Какой ты ответ хочешь? Это я хочу вас спросить, кого вы воспитали?! Нами руководила только отеческая к нему любовь. Больше ничего. И нам ничего не нужно. Ты, видимо, забыл, как всё было во время его учёбы и при окончании ВГИКа. Вы говорили, что он стал добрее, мягче, что вы это чувствовали, когда он приезжал на каникулы. Что ещё мы могли «с ним сделать»? Это оскорбительно! Что ты пишешь, подумай?! Ты и сам не ведаешь, что пишешь. Мы сделали из твоего сына актёра одного из самых прославленных театров России. Вот тебе ответ на твой довольно странный вопрос «что вы с ним сделали?». И это всё. И на этом точка. И точку поставил он. А ты её утвердил. Вы решили, что вам теперь выгодно именно так поступать. Мы теперь балласт, который нужно сбросить. Бог вам судья! По‑видимому, вы, родственники, в сущности, порочные люди и пытаетесь этот свой образ и своё мироощущение натянуть на нас. Не получится у вас с такими грубыми намёками. Оставайтесь сами с придуманной вами грязью, которой вы пытаетесь оправдать своё самое банальное предательство.
На этом Константин Владимирович прервал бессмысленную переписку.
*
А ещё через год Константин Владимирович вдруг встретил Дениса на «Мосфильме». Он сразу узнал его в самом конце длиннющего коридора. Племянник попытался свернуть в холл и дальше на лестницу, но двоюродный дед окликнул его:
— Дени‑и-ис!
— О, здрасьте, — остановился тот.
— Ты почему пропал?
— Я не пропал.
— Вижу, не пропал. У тебя здесь какие‑то пробы?
— Ну да, кастинг очередной.
— А почему к нам не приходишь?
— Приглашайте — приду.
— С каких это пор тебя надо приглашать? Когда‑то это был твой дом. У тебя ключи даже есть.
Денис молчал. Константин Владимирович попытался заглянуть ему в глаза, но Денис то смотрел в потолок, то отворачивался к окошку.
— Твой папа, мой тёзка, заявил, что ты не желаешь нас видеть, и вообще высказал предположение, что мы что‑то не то с тобой сотворили.
Теперь Денис потупил взгляд:
— Отцу надоело, что вы вечно льёте на меня негатив.
— Постой! — воскликнул Константин Владимирович. — Ты о чём?! Какой такой негатив?
— Ну, всякое там негативное влияние. Всякое там жестокое воздействие на психику.
— Прости, но я же добивался от тебя результата…
— Не совсем приличными способами. Вы заставляли меня заниматься… Ну, в общем, это было опасно для моей психики. Она могла не выдержать.
— Ну знаешь!.. Эта профессия требует немалого напряжения психики, больших психологических затрат. Может, для кое‑кого это представляет опасность, и ему не стоит заниматься этим делом. Но ты ведь очень хотел. Вспомни, Денис, у нас с тобой не было выхода. Иначе мы проиграли бы.
— Что ж, вы считаете, что у меня вообще нет никаких способностей? — скривил губы Денис. — Надо только такими вот извращёнными способами из меня выбивать? Как же я тогда стал актёром такого театра? За что меня тогда Чурсанова обожает?
— Ей виднее. Наша с тётей Людой любовь, значит, была слабовата. Плохо тебе у нас жилось.
— Я не говорю, что плохо. Это всё естественно. Старшие должны помогать младшим. Родители ставят на крыло своих детей…
— А дети никому ничего не должны?
— Дети будут должны уже своим детям. Это закон природы.
— Понятно. Значит, сама природа подсказала тебе нас с тётей Людой вычеркнуть.
Денис молчал. И вроде разговор был исчерпан. Константин Владимирович вдруг почувствовал такую подавленность, такую свою ненужность всему белому свету. Реально будто кольцом сдавило грудь. Так они стояли друг против друга, человеки из таких разных и далёких друг от друга поколений. Двоюродный дед и внучатый племянник. И дед уже не знал, что сказать. Мысли в голове хаотично путались, набегая одна на другую. И вдруг одна из них ударила в висок: «Что ж это я стою перед ним, такой нелепый и растерянный? Будто мальчишка несмышлёный. А он, многоопытный, учит меня жизни. Мир опрокинулся или вообще рухнул». И, как ни странно, именно эта мысль помогла ему немного совладать с собой и решить, что пора распрощаться. Просто повернуться и уйти, пока сам тут на месте не рухнул. И в этот момент Денис вдруг спросил с усмешкой:
— А зачем вы голый молились перед иконами?
— Голый?! Молился?! — Константин Владимирович оглянулся по сторонам то ли от смущения, то ли в поисках ответа на совершенно непонятный ему вопрос.
— Да! — подтвердил Денис. — Ночью. Я видел.
— А‑а! — наконец сообразил Константин Владимирович. — Так это у Люси был жуткий приступ брадикардии. Я на кухню к холодильнику за каплями Зеленина побежал, даже халат не накинул. Тебя, видно, и разбудил шлёпаньем своим. А потом вообще про халат забыл и молился перед иконами в проходной гостиной, где ты спал.
Константин Владимирович растерянно улыбнулся.
— А, собственно, что такого страшного? Что тебя как мужчину напугало?
— Не напугало, а удивило…
— И удивляться тут нечему. Нас Господь создавал не в халатах и рубищах. Он создал нас обнажёнными. Вот я и стоял в своём доме перед иконами таким, каким привёл меня в этот мир Создатель. Это вполне естественно.
Оба помолчали, и дед, пытаясь набрать равнодушный тон, наконец сказал:
— А ты практичный малый.
— В каком смысле? — взглянул на него племянник.
— В смысле — легко мимикрируешь согласно обстоятельствам.
— Что значит «мимикрируешь»?! — возмутился Денис.
— Ну, устраиваешься, — примирительно ответил Константин Владимирович.
— А сейчас иначе нельзя: время жестокое.
— Ну да, как всегда, время виновато. Время, конечно, оно у всех своё. Пусть для тебя наступит ласковое время. Прощай.
Константин Владимирович развернулся и устало побрёл по коридору. Ехал в метро домой и думал по дороге: «Какого чёрта я перед ним оправдывался? Будто я какой‑то урод, извращенец, будто я совершил что‑то безнравственное. Вот это да!»
Супруге о встрече с Денисом ничего не сказал. Впрочем, от её внимания не ускользнуло состояние мужа.
— Что‑то случилось? — осторожно поинтересовалась она.
— Да так, — ушёл от неприятного разговора Константин Владимирович. — Потоптался на «Мосфильме» без всякой пользы. Лишний раз убедился, что запуститься с новой картиной мне не светит. Предлагают какую‑то галиматью. Знаешь, по‑моему, современный кинематограф хорошую рекламу делает советскому кино. После сегодняшних фильмиков хочется ещё раз пересмотреть герасимовский «Тихий Дон», бондарчуковскую «Войну и мир», «Доживём до понедельника» Ростоцкого или тех же «Журавлей» Калатозова и «Балладу о солдате» Чухрая.
— Да уж, — согласилась Людмила Юрьевна. — Наш телевизор забыл, когда его включали.
— Наше кино превращается в сплошной «Кракен», — всё распалялся Константин Владимирович. — Морочат людям голову, и современный человек тоже мутирует, становясь этаким кракеном соответствующих ему, простому обывателю, масштабов. Воспитывать и учить можно только правдой, пусть жёсткой или героической, но непременно реальностью. А наше кино обратили в шоу, в развлечение, в комнату кривых зеркал, в чёртово колесо — короче, в бизнес. От искусства и намёка не осталось — только бизнес. Хочется густо плюнуть!
*
А годы летели и летели. Годы — птицы, только совсем не перелётные. Прошлое не возвращается, настоящее коротко — между восходом и закатом быстро угасающий свет, ну а будущее готовит сюрпризы.
Однажды вдруг раздался звонок из Риги.
— Его увольняют из театра, — с ходу, даже без «здрасьте», проныла Альбина. — У них новый главный режиссёр Андрей Крушилин. Он взял нового молодого актёра, своего ученика. Его ввели на роль Дениса в спектакль с Чурсановой, и он теперь лает вместо Дениса.
— Альбина, что ж я могу сделать? Я с тамошним новым главным не знаком.
— Но его же теперь выселят из общежития!
— Определённо выселят.
— Но ему же негде будет жить!
Константин Владимирович вспомнил про видео, которое по вотсаппу присылала ему Альбина с надписью «Он теперь живёт у своей девушки, а в общежитие забегает только за какой‑нибудь понадобившейся шмоткой». И он бесстрастно вымолвил:
— У него же есть «моя девушка», как он представлял нам свою подругу.
— Ой! — воскликнула Альбина. — Он с ней давно расстался.
— Ничего страшного, новую найдёт. Дурное дело — нехитрое.
— Он трудно уживается с чужими…
— Не удивительно. С родными не легче.
— Но что же делать?! — почти вскричала в отчаянье Альбина. — Ему в Ригу возвращаться — значит, потерять профессию. Кому он тут нужен, русскоязычный?
Константин Владимирович молчал.
— Он ваши ключи потерял!.. — всхлипнув, сообщила Альбина.
Константин Владимирович молчал.
— Он боялся признаться, — виновато и быстро проговорила Альбина. — Поэтому и не звонил, и не приезжал.
— Целых пять лет с лишним. Что ж он таким трусливым‑то стал, целых пять лет проработав в театре. Я воспитывал в нём актёрскую смелость.
— Ну, дядя Костя! — взмолилась Альбина. — Ну ты же всё понимаешь. Может, он их ещё поищет. Может, он их забыл у своей девушки. Может, они ещё найдутся…
— Это уже не нужно, — жёстко перебил её Константин Владимирович. — Ничего уже не нужно. Мы новые замки врезали.
Наступило долгое молчание. Только всхлипы слышны были в трубке, пока связь с Ригой не прервалась.
Москва, март, 2025 год
