Мой друг лет шесть уже прикован к инвалидной коляске. Недвижим. Хотя слова «прикован», «недвижим», как и недвижимость в целом, вовсе не про него. Трудно отыскать человека более подвижного, мобильного, склонного к перемене мест, как и к переменам вообще, чем этот мой старший друг Генрих Юшкявичус. Правда, при этом его подвижность, лёгкость на подъём странным образом сочетаются с поразительной, невозмутимой созерцательностью его балтийской физиономии. В этом плане он напоминает мне сразу двух одинаково знаменитых персонажей. Легендарную маску‑заставку программы «Вид» и не менее легендарного задумчиво‑отстранённого Донатаса Баниониса. С Донатасом сходства даже больше, что вполне объяснимо: рыбак рыбака видит издалека, и Банионис, и Юшкявичус родом из одного города — Каунаса.

      Тем более что в останкинских катакомбных коридорах в 1980‑х упорно бродил слушок: а Генрих‑то наш — генерал ГРУ. Что, к сожалению, было неправдой. В противном случае у советской разведки тех лет оказалось бы куда меньше провалов. Хотя отдельные, одиночные деликатные поручения мой друг тогда наверняка выполнял. Слишком широк был у него круг общения, причём на самом недосягаемом уровне. Хенрикас — европеец не только по месту рождения, но и по месту‑роду его трудовой деятельности.

      В своё время он успешно потрудился в Международной организации радиовещания и телевидения стран социалистического содружества, а затем с должности заместителя председателя Гостелерадио СССР перешёл в ЮНЕСКО. Стал правой рукой тогдашнего генерального секретаря этой уважаемой структуры — известного португальского поэта Фредерико Майора Сарагоса. После ротации которого, к слову сказать, остался и заместителем его преемника, высокопоставленного японского дипломата Мацууры.

      И это именно Генрих придал уникальному полному собранию сочинений Фёдора Достоевского, которое предпринял я при поддержке тогдашнего омского губернатора Леонида Полежаева, поистине международный шарм. Его стараниями в одном из заключительных томов собрания опубликовано напутственное слово главы этой международной гуманитарной миссии, этого японского читателя и почитателя Достоевского. Мы тогда проехали с Генрихом на поезде пол‑России — от Москвы до Омска, в место первой ссылки Фёдора Михайловича. И Генрих Зигмундович побывал даже в одном из районов области, в котором после войны перемогались ссыльные литовцы, и поклонился тем знаковым местам, потомкам русских людей, сибирякам, которые когда‑то и помогли прибалтам, пригнанным в Сибирь, что называется, в чём мать родила, обжиться, спастись в суровых чужих краях.

      Между прочим, здесь же, в Сибири, нам показали и старинный этнографический обряд сибирской свадьбы. Причём в качестве жениха роскошная дородная невеста из всей нашей немаленькой депутации выбрала именно Генриха. Да он, пожалуй, единственный, кто оказался среди нас способным отчебучить положенную в таких случаях старинную кадриль. При всём своём европеизме — чуть не выскочило «космополитизме» — Юшкявичус очень тонко чувствует и русскую душу, и русское слово. Я был тронут, когда несколько лет назад в одном из авторитетных журналов прочитал крохотное эссе под знаковым названием «Говорите по‑русски!» — об экранной речи и её изъянах у наших телевизионных говорящих голов. Тонкое, в меру язвительное и в меру же поучительное его, я бы сказал, аристократическое русское слово. Оно имеет свою природу.

      Генрих до сих пор с восторгом вспоминает своего старомодного гимназического учителя, который обучал, приручал их, послевоенных сорванцов, к русской речи на самородных кристаллах русской же классики. Но есть у этой природы и второй корешок. Красавица Изабелла, с манерами седовласой великосветской дамы, единственная и неразменная Генрихова половина, в своё время служила непревзойдённым русским голосом литовского государственного телевидения. Её вкус и глас явно впитались за годы и в нашего Генриха Зигмундовича.

      Известный сценарист и продюсер, создатель звёзд Александр Стефанович несколько лет назад написал книгу о Генрихе под названием «Человек из Останкино». Она вся состоит из интервью с её героем. И практически все эти Генриховы байки, весёлые, но с серьёзным и даже печальным смыслом, я за годы нашей дружбы не раз слышал от первоисточника. И даже как‑то пошутил: «Да тебе эту книгу надо было выпускать просто под своей фамилией». Впрочем, одной байки там, кажется, всё же нет. И я приведу её здесь.

      Однажды Юшкявичус сопровождал‑принимал в Париже одного знаменитого российского олигарха. И повёл его в ещё более знаменитый парижский ресторан «Клозери де Лила». В своё время там трапезничали многие легендарные исторические личности, вплоть до самого Владимира Ильича, о чём оповещают привинченные к столам медные дощечки.

      Огладив ленинскую бирку за столом, олигарх задумчиво спросил у престарелого официанта, а что надо сделать, чтобы удостоиться такой чести. Официант не менее раздумчиво ответил: «Ну, для начала, просто умереть».

      Не могу на сто процентов признать, что это действительно слова седовласого гарсона. Что‑то мне подсказывает, что тут не обошлось без Генрихова остзейского лукавого дара. Лёгкий, смелый, правда, с медлительной, но острой речью, он, многие годы оставаясь самым молодым в руководстве Гостелерадио СССР, да и в большинстве советских министерств в целом, казался там этаким плейбоем: элегантным, стильно одетым, с непременно воткнутым в нагрудный кармашек наглаженным цветным платочком. Его любили женщины и с некоторой завистью относились к нему мужчины. Он был из тех редкостных людей, кто, не появляясь в кадре, задавал определённый стиль, атмосферу, если хотите, европейский лоск всему телевизионному сообществу и за кадром, и в кадре.

      Мы с ним ушли из телерадиокомитета в один год. Я — в ЦК партии; у него же, технаря от Бога, выбор был куда шире, и он переместился на международную арену — в ЮНЕСКО, где отвечал за развитие телерадиовещательных технологий в глобальном масштабе. Время показало, что его выбор был вернее. Да у меня, собственно, и выбора‑то как такового не было.

      С тех пор прошла целая жизнь. Но дело и имя Юшкявичуса живут в Останкино и сейчас. Дело — это именно он яростно воевал за переход от аналогового, стремительно устаревавшего в мире, телевидения к цифровому. И именно он в первую голову так мощно развернул материально‑техническую базу ЦТ, что она действует, делает российское телевидение современным, конкурентоспособным и сейчас. Целую жизнь спустя.

      За обаятельным флёром лёгкости, полёта скрывается самый натуральный тяжеловоз‑трудоголик, способный сутками не вылезать из оглобель. В молодости, даже в юности, только что принятый замом председателя Гостелерадио тогда ещё советской Литвы, Хенрикас Юшкявичус, выпускник престижного ленинградского технического вуза, любил после работы зависать в каком‑либо рижском баре или богемном ресторанчике. И вот однажды раздаётся звонок:

      — Товарищ Юшкявичус?

      — Да.

      — Здравствуйте. Это Снечкус. Мне докладывают, что вы вчера, да и сегодня, опять до утра прозябали в «Белой лошади».

      — Угу, — после некоторого замешательства.

      — Так вот, я предлагаю, если в следующий раз захотите выпить, приходите прямо ко мне в кабинет. Заодно и я с вами выпью.

      Трубку положили. Снечкус — тогдашний первый секретарь ЦК Компартии Литвы. Один из тех, кто устанавливал в Литве советскую власть. В те дни, много десятков лет назад, Генрих и женился на красавице Изабелле. Чтобы, значит, нигде не зависать.

      Об имени. Имя Генриха в Останкино негласно, но устойчиво вот уже полвека носит подземный переход между двумя основными корпусами ТВ. Туннель. Его, возведённого там же к московской Олимпиаде стараниями‑страданиями Генриха, действительно именуют здесь аж проспектом Юшкявичуса. Темноватый, правда, уже в выбоинах, но всё равно проспект, и всё равно действует.

      Друг мой лежит. Сказалась травма позвоночника, полученная когда‑то в молодости, кажется, во время игры в футбол. Лежит в Париже, вдали и от первой родины, и от второй — и от Каунаса, и от Москвы. Печальная диалектика жизни. Избыток движения в молодости и обездвиженность в старости.

      Перед операцией нейрохирург предупредил Генриха. Риск пятьдесят на пятьдесят. Никто не поручится за её благополучный исход: или подниметесь, или коляска. Генрих рискнул. Он не представлял жизнь без движения.

      Полгода назад он сообщил мне по телефону:

      — Сходил сегодня в Лувр.

      — Как?! — изумился я.

      — На коляске.

      И я смею надеяться: мой друг Генрих Юшкявичус — поднимется! И свой девяностолетний юбилей встретит — на ногах. В седле.