Тициан, царственно и просто улыбаясь в бороду, сказал Эль Греко: «Будь выше меня!», и воздушные, ажурные и в манере маньеризма мосты, переброшенные критянином в грядущее, свидетельствовали о правоте и провидении Тициана.

      Линии экспрессионизма, игра контуров Мунка, Пикассо, заострённый и распарывающий пространство своею вестью, неистовость Матисса, запускавшего грандиозные танцы — всё шло по этим мостам, хотя никто уже не поднялся на высоту, взятую Эль Греко, некогда просиявшем мастерством золотистых икон в пределах вольнолюбивого, восстаниями меченного острова.

      Пейзажи Толедо никак не выводятся из иконописи и портретного мастерства — впрочем, и пейзажи сии в сущности — портреты каменного града, столь излюбленного художником, получившим в недрах Толедо всё…

      Он не продавал картины — сдавал в аренду, поскольку принадлежали они вечности; пока молодой монах‑интеллектуал, рассказавший в студии Тициана Эль Греко об Испании, постепенно становился великим инквизитором.

      Вот он — Нино де Гевара: сидящий в кресле, краснота одежд — как воспаление, жёсткие очки, через какие подслеповатый, взирает на мир, половину какого надо сжечь.

      Он хотел сжечь и Эль Греко: слишком вольнолюбив, больно решительно вступал в противоречия с церковью, но — нельзя сжечь того, кто всю жизнь горел в свете.

      Свет тоже вольнолюбив.

      Свет, и давший жизнь, замаранную плотью.

      Эль Греко стремился предельно облегчить её, осветлить, пронизать лучами.

      Он стремился к осветлению людей — через воздействие мистических своих полотен и, избрав религиозную живопись альфой искусства, показывал религиозность, превосходящую обычное обрядоверие и догматическую рутину, подлинную связь с космосом демонстрируя.

      Глаза его Христа — на ряде изображений — словно текут скорбью: но это — скорбь света, не способного победить.

      Пока не способного.

      Многие тела на холстах словно извиваются своеобразным огнём веры: вектор которой и вёл Эль Греко по жизни.

      Крит, иконопись, Венеция, завёрнутая в пышность, Рим, где не удалось преуспеть и высказаться, Испания, солнце расплавившая в крови критянина.

      Солнце, пройдя сквозь фильтры его своеобразного дара, выплеснулось на холсты.

      Он делает портреты, словно сворачивая суммы возможных состояний в одно изображение: можно расшифровать, будто снимая слой за слоем.

      Он пишет святых, используя простых людей: таких встречал на улицах.

      Был ли возмущён Нино де Гевара, с каким жизнь связала Эль Греко плотными волокнами?

      Возможно — прекрасно понимая, что имеет дело с величайшим художником мира.

      Испании, говорил, мир тогда сложно было представить в целостности.

      Фантасмагорическая палитра и удлинённые тела — изогнутые: страстью ли?

      Индивидуальностью Эль Греко — настолько не стандартной, что ни к одной школе его невозможно отнести, сколь не ищи отзвуки маньеризма или других направлений…

      Рильке, заворожённый образом, волхвующий стихом, воспевающим ультрамастера.

      «Погребение графа Оргаса» словно показывает полупроницаемость миров, нашего и параллельных, или — стирает множественностью фигур, в том числе, границы между мирами…

      Мир, драматизирующий Эль Греко, предпочитающий интуицию всем другим возможностям.

      Цвет, как неуправляемый элемент: примат цвета над формой утверждал живописец формулой своего метода.

      …лазурит, киноварь, охра, сурик, редкий ультрамарин; масло средней вязкости и тонкий холст, алхимия красок, невероятность их сочетаний.

      Эль Греко писал в зашторенной комнате при полыхающих свечах.

      Он говорил: «Денный свет мешает моему внутреннему», и тот, последний, был настолько ярок, что осветил и осветлил века.