Виктор Петрович Астафьев (1924–2001) — один из крупнейших русских писателей второй половины XX века, чье творчество отличается глубокой народностью, философской насыщенностью и уникальным стилем. Основываясь на исследованиях литературоведов и лингвистов, можно выделить ряд ключевых художественных приемов, характерных для его прозы.
Произведения Виктора Астафьева отличается особой близостью к народной культуре и языку. Одним из характерных признаков его прозы является активное использование элементов сибирских говоров. Эта особенность позволяет писателю передавать неповторимый колорит сибирской деревни, воссоздавать реальную картину жизни крестьянства и подчеркивать связь героев с родным краем. Благодаря этому герои кажутся близкими и понятными широкому кругу читателей, воспринимаясь как реальные представители своего народа.
Просторечия и диалекты делают речь героев живой и естественной, усиливают ощущение правдоподобности происходящего. Они выступают инструментом психологической характеристики персонажа, раскрывая его происхождение, воспитание и отношение к окружающему миру. Диалектные выражения акцентируют принадлежность героев к определённой местности, подчёркивая их корни и привязанность к своей земле. Для Астафьева важно показать влияние окружающей среды на формирование характера и мировоззрения человека.
В повести «Царь‑рыба» широко используются местные слова и выражения («тихушник», «горбуша»), что делает произведение уникальным в плане языковой стилизации. Диалектная речь придаёт тексту глубину и выразительность, позволяя глубже проникнуться миром и судьбой персонажей. Примеры таких слов можно найти не только в повестях «Царь‑рыба» и «Последний поклон», но и в других произведениях, где автор использует лексику, зафиксированную в Словарях сибирского говора и в Словаре русских говоров Сибири.
Рассмотрим некоторые выражения из повести «Последний поклон»: «Баб, я лесину посадил, а выросло что‑то…». В данном контексте лесина — дерево. Или еще: «…и ничего‑то ему не мешало смотреть на свет белый кое‑как застекленными окнами — ни забор, ни ворота, ни наличники, ни ставни…». Наличники — это декоративные планки, обрамляющие оконный проём. Они выполняют двойную функцию: улучшают внешний вид окна и скрывают технические зазоры между оконной рамой и стеной. Ставни — это движущиеся конструкции дощатая или металлическая створка для прикрытия окна.
Вот что ответил сам автор в письме своему читателю Евгению Замировичу от 1 августа 1986 г.: «Как приходят ко мне слова? Не знаю, что на это ответить? Наверное, слова мои — это я сам, и они во мне живут. Впрочем, последнее время я много пользуюсь словарями, в том числе сибирскими. Где сверяюсь, а где и пользуюсь этим бесценным кладом…».
Таким образом, включение в тексты просторечий и диалектов — важная составляющая творческого метода Виктора Астафьева. Этот прием помогает достичь эффекта живого общения между автором и читателями, создает впечатление реальности изображаемых событий и усиливает воздействие текста на эмоции и восприятие аудитории.
Знакомясь с творчеством писателя, можно заметить, что он повторяет одни и те же текстуальные фрагменты в разных произведениях. Это не случайность или нехватка новых слов, а глубоко осознанный художественный принцип. Благодаря, которому он связывает свои произведения в единое художественное пространство, где темы, образы и даже отдельные эпизоды перекликаются между собой. Астафьев возвращается к особенно выстраданным, кристально чистым описаниям (связанным с детскими воспоминаниями, утратой) и использует их вновь в новых контекстах. Например, описание из жизни мамы, воспоминания о боевых буднях. Он находит для них единственно верные, выточенные слова. И повторяет их, потому что они — ядро его души. Каждое новое использование — это не самоплагиат, а новый вздох над той же незаживающей раной, новый круг памяти.
Например, в романе «Тают снега»: «…И, схватив его в беремя, потащила к реке. — Хватит, кровь всю мою выпил… уж ни кровиночки не осталось…Августа бросила его в холодную воду…». Такую же ситуацию мы прослеживаем в рассказе «Бурундук на кресте»: «…Гулевой, ветреный, к устойчивому труду мало склонный, папа мой был еще и люто ревнив…и до того довел молодую женщину, что сгребла она его однажды в беремя и потащила в Енисей…».
Почти слово в слово мы видим текст сначала в романе «Тают снега»: «…Василий продолжал:
— А еще как бывало: знают немцы, что наши солдаты любители покушать, вот и обольщают, кричат из своих окопов: «Русь! Иван! Комен зи хир?». — Переходи, значит, к нам, — «У нас шестьсот граммов хлеба дают!». А мы в ответ: «У нас девятьсот дают — и то не хватает!..», а затем тот же текст, но уже в романе «Прокляты и убиты»: «…Пока она, наша славная артиллерия, не расщипала врага, фрицы и иваны ходили за водой на Оку, подштанники и портянки полоскали, перекликались:
— Эй, Иван! — кричали из‑за реки фрицы, — переходи на нашу сторону- у нас шестьсот граммов хлеба дают!
— А пошел ты, дорогой фриц, сам знаешь куда! У нас кило хлеба дают, да и то не хватает…». Повторяющиеся эпизоды или мотивы становятся своеобразными «лейтмотивами», которые помогают лучше понять авторскую позицию и проследить развитие ключевых тем — например, темы памяти, войны.
Повторение нескольких фрагментов почти идентичных прослеживается в рассказе «Без приюта»: «…Я варил в ведре и пек на печке пластики картошки, не интересуясь, допеклись ли они или доварились, ел их…». В рассказе «Жил на свете Толька»: «…раскалив до красна печку, он раскладывал на ней кружочки картошки, и, не особенно беспокоясь допеклись они или нет…уплетал их…».
Еще один эпизод, который повторяется в рассказе «Без приюта»: «…Нагреб из кормушки овса в карман и потрепал извинительно конягу по гриве:
— Голодуха — не тетка! Тебе еще дадут…». Почти перекликается с рассказом «Жил на свете Толька»: «…Он встряхнулся, боязливо погладил одну лошадь и нагрузил из её кормушки полные карманы овса. — Ничего, у тебя ведь много…». Такой приём позволяет Астафьеву глубже раскрыть важные для него идеи, усилить эмоциональное воздействие на читателя и создать ощущение цельности своего творческого мира. Таким образом, этот прием — знак его художественной и человеческой целостности. Он не «ворует» у себя, а строит храм из одних и тех же проверенных, прочувствованных кирпичей‑слов. Это делает его творчество не сборником отдельных историй, а единой, мощной и повторяющейся песней о главном.
Многие произведения Виктора Астафьева несут отпечаток личной истории. Наиболее ярким примером является повесть «Последний поклон» и публицистические материалы, опубликованные в двенадцатом томе собрания сочинений. Особое значение приобретает обращение писателя к собственным детским воспоминаниям, связанных с деревней Овсянка, местом, сыгравшим важную роль в формировании творческой личности писателя. Произведения Астафьева нередко воспринимаются как личные исповеди. В текстах присутствуют реальные имена родственников и знакомых. Прямой разговор с читателем, откровенность и глубина самовыражения создают уникальную форму взаимодействия автора и публики.
Автобиографичность прозы писателя подразумевает тесную взаимосвязь сюжета произведения с жизнью самого автора. Персонажи, события, места действия зачастую имеют реальных прототипов либо непосредственно основаны на событиях из жизни писателя. Как говорил сам Астафьев в статье «Беседы о жизни»: «…Мои сюжеты чаще всего приходят из воспоминаний, то есть из тех времен, когда я писателем не был и не знал, что им буду, следовательно, и сюжетов искать не мог. Бывает, что сюжет рождается всего лишь из одной «детали» какой‑нибудь. Например, рассказ «Ария Каварадосси» возник оттого, что в 1944 году на фронте я слышал, как ночью в окопах пел кто‑то. Пел не арию, а тянул на всю передовую протяжное что‑то, и все вокруг смолкло постепенно. Рассказ «Сашка Лебедев» почти точно воспроизводит одни сутки, проведенные вместе с одним раненым. А Генка Гущин из «Дикого лука» почти весь придуман…».
Мы обратимся к письму В. П. Астафьева к А. Н. Макарову от 1968 г.: «Многие считают, что в моих вещах все насквозь автобиографично. Они заблуждаются. Даже портрет бабушки в „Последнем поклоне” , который читатели рассматривают буквально, как фотографию моей бабушки Екатерины Петровны, содержит обобщения, черты, пририсованные…».
Так оказался выдуман брат дедушки бобыль Ксенофонт. Это стало известно из «Именного списка лиц, подлежащий призыву воинской повинности в 1889 году, составленным Овсянским сельским старостой 28 февраля 1889 г.». Согласно которому мы видим, что у Ильи Евграфовича Потылицына было два брата: Дмитрий, 5 лет (1884 года рождения) и Александр 2,5 лет (1884 года рождения), а также сестра Федосья (Авдотья) 15 лет (1874 года рождения). Если сестру дедушки В. Астафьев описывает в рассказах повести «Последний поклон», то про то что у дедушки был брат Александр писатель вскользь упоминал в одном из интервью, данное сотрудникам библиотеки, когда проводил экскурсию по родному селу Овсянка. Говорил так, что вот здесь рядом с нами жил дедушкин брат Александр, то про другого брата деда до недавнего времени никакой информации не прослеживалось.
Из документа «Посемейные списки на 1 января 1923» и из «Книги актов о рождении по Березовскому району» проследим их судьбу далее. У них были семьи. Согласно записям Дмитрий Евграфович (29 октября 1884 г.р.) был женат. Жена Екатерина, 33 года (1890 г.р.), есть дети — Евдокия, 7 лет (1916 г.р.), Прасковья, 4 года (1919 г.р.), Анна, 6 месяцев (1922 г.р.). У Александра Евграфовича (22 сентября 1887 г. р.): жена Евдокия, 26 лет. (1897 г.р.). Сыновья — Николай, 7 лет (1916 г.р.), Алексей, 1 год (1922 г.р.), дочь: Екатерина, 11 лет (1912 г.р.).
Даже описание места, где покоится данный герой — это художественный вымысел из рассказа «Бабушкин праздник»: «…Кроме мамы, двух моих сестренок, дяди Митрия, Ксенофонта‑рыбака, покоятся там дедушка, бабушка, тетя Мария, дядя Ваня и его жена, тетя Феня, дочка Кольчи‑младшего Лидочка и малый его сынок Володенька». На могильной плите Потылицыных нет данных о Ксенофонте. Из выше перечисленных фактов, можно сделать следующий вывод, что персонаж вымышленный.
Еще интересен персонаж Санька левонтьевский. Из «Книги записей актов о рождении по Березовскому району за 1922, 1923, 1924 годы: Кузнецовский сельсовет (райсовет, сельзагс); Торгашинский сельсовет (сельзагс), Усть‑Батойский сельсовет; Овсянский сельсовет 1924», и «Посемейного списка жителей деревень Овсянской и Осиновской Мининской волости, составленного к 1 января 1923 г.» были просмотрены списки жителей с именами: Левонтий, Леонтий, Леонид, Алексей и списки семей с детьми именами Александр и Татьяна. Под описание подходят несколько семей, однако родителей детей звали по‑другому. Поэтому точно утверждать, что в Овсянке жила такая семья очень трудно. Но благодаря таким детальным описанием быта, говора, такому сближению автора и произведения, старожилы села Овсянка говорят, что жил на самом деле Санька левонтьевский, а какая фамилия у него была — не помнят.
Виктор Астафьев считал, что стремление к созданию новых жанровых форм — похвально, но добиться успеха в этом деле способен лишь талантливый художник. Чтобы придумать действительно оригинальную и убедительную форму, нужны исключительная одаренность и глубокие знания. Гениальностью должен обладать человек, создающий настоящее произведение искусства, свободное от поверхностности и показухи. В пример Виктор Петрович ставил Александра Сергеевича Пушкина, чей вклад в литературу навсегда изменил правила игры, сделав возможным рождение русского реализма. Сам Астафьев прекрасно осознавал, насколько непросто найти свежую форму, сохраняя при этом искренность и глубину. Настоящее новшество должно вырастать естественно, идти от сердца и души, являясь результатом жизненного опыта и мастерства автора. Виктор Петрович неоднократно экспериментировал с новыми жанровыми формами.
Одним из ярких примеров стало произведение «Пастух и пастушка», которое сам автор назвал «современной пасторалью». Традиционная пастораль восхваляла мирную сельскую жизнь, изображая природу, идиллическую простоту и чистые человеческие отношения. У Астафьева же эта пасторальная традиция получила иное звучание: современность наложилась на традиционный сюжет, добавив мотивы жестокой реальности, трагедии и гибели. Каждая часть этого произведения: «Бой», «Свидание», «Прощание», «Успение» имеет собственный эпиграф, создавая многослойную структуру повествования.
Другим уникальным опытом стала книга «Царь‑рыба». Здесь Виктор Астафьев предложил собственную жанровую категорию — «повествование в рассказах». Он пояснял, что это не повесть в старом смысле, но и не цикл рассказов. Это именно повествование в рассказах, мотивируя тем, что одна тематика повествования, где главные герои плавно переходят из одного рассказа в другой — иначе не скажешь. Каждая отдельная глава вполне самостоятельна, однако общая композиция сохраняет целостность и внутреннюю связь, словно фрагменты единого полотна. Автор также подчёркивал роль авторских отступлений, позволивших свободно высказывать личные размышления и наблюдения. От романа он сознательно отказывался, боясь потерять свободу выражения и уйти от живого ощущения действительности.
Ещё одно любопытное явление — жанр «затесей», такие мини‑рассказы, представленные одноимённой книгой. Название возникло от сибирского термина «затесь» — специальной отметки на деревьях, помогающей ориентироваться в лесу. Но у Астафьева затеси — это своеобразные «зарубки» в памяти, позволяющие возвращаться к истокам и переосмыслять прожитые события. Эти небольшие произведения отличаются особой философской глубиной и образностью, соединяя личное восприятие автора с общечеловеческими проблемами.
Жанровая смелость Астафьева объясняется стремлением передать всю сложность человеческой судьбы, используя доступные выразительные средства. Создание оригинальных жанров становится необходимым инструментом для раскрытия глубинных сторон жизни, запечатлеваемых автором в каждой строке и сцене. Именно благодаря подобным формам русская литература продолжает развиваться, обогащаясь новыми возможностями для художественного освоения действительности.
Виктор Астафьев в интервью корреспонденту «Литературной газеты» рассказывал, что для него очень важен первый звук, с которого начинается произведение. Он говорил, что любит начинать свои книги с буквы «И», потому что этот звук кажется ему протяжным, мягким и ненавязчивым. По его словам, так легче поймать внутренний ритм, создать особую мелодию текста. Например, он приводил фразу из произведения «Пастух и пастушка»: «И брела она по дикому полю, непаханому, нехоженому, косы не знавшему» — здесь сразу чувствуется напевность, плавность начала. Писатель подчёркивал, что дорожит именно первой фразой, ведь она задаёт тон всему произведению. Иногда, наоборот, нужно начать резко и неожиданно, чтобы сразу захватить внимание читателя. Так, например, повесть «Кража» он начал с жёсткой, внезапной строки: «Ночью умер Гошка Воробьёв». Такой подход виден и в других его книгах — «Стародуб» и «Последний поклон», где начало всегда тщательно продумано и играет важную роль в восприятии всего текста.
Астафьев говорил о том, что создание каждой новой книги для него — это всегда уникальный, неповторимый процесс, похожий на первотворение мира. И замысел, и его воплощение каждый раз рождаются и реализуются совершенно разными путями.
Например, повесть «Пастух и пастушка» он много лет носил в себе целиком, рассказывая её друзьям от начала до конца. В голове уже были готовы целые куски текста, которые потом вошли в книгу: «Вот и помогла я фронту», «Такое лёгкое ранение, а он умер», «Почему ты лежишь один посреди России?». Эти фразы жили в нём, определяли настроение и тональность всей повести. Друзья даже советовали ему просто сесть и записать всё, ведь, казалось бы, работа уже сделана. Но на самом деле на написание ушло четырнадцать лет. Совсем иначе рождалась «Царь‑рыба». Астафьев поделился, что у него не было чёткого плана или готового замысла. Он просто начал писать, доверяясь интуиции и ведя рукой по бумаге, позволяя истории складываться самой собой.
Таким образом, (иными словами), Астафьев показывает, что творчество — это не стандартная технология. Это живой, изменчивый процесс, который может идти от четкого внутреннего видения через долгие годы воплощения или от почти случайного движения руки к целой глубокой книге.
Творчество Виктора Петровича — это глубокое, многогранное явление, в котором органично сочетаются народность, автобиографичность, философская насыщенность и жанровая смелость. Писатель активно использует сибирские говоры, просторечия и диалектизмы. Это позволяет ему создавать живой, достоверный образ деревенской жизни, делать героев близкими читателю и подчёркивать их связь с родной землёй. Для прозы Астафьева характерен повтор ключевых эпизодов и мотивов в разных произведениях. Это не недостаток, а осознанный принцип, который связывает его книги в единое художественное пространство, превращая их в «повторяющуюся песню о главном». Многие произведения основаны на личных воспоминаниях, однако писатель подчёркивает, что его тексты — не документальная хроника, а художественное переосмысление реальности, где вымысел и правда переплетаются. Виктор Астафьев не боится искать новые формы: «повествование в рассказах» («Царь‑рыба»), «современная пастораль» («Пастух и пастушка»), «затеси». Он считает, что настоящее новаторство должно рождаться естественно, из жизненного опыта и внутренней необходимости. В целом — это целостный художественный мир, где личная история переплетается с народной судьбой, а поиск новых форм служит одной цели: максимально честно и глубоко рассказать о человеке, его памяти и корнях.
