Историю хочу рассказать. В нее, конечно, тяжело поверить. Только в отличие от других каких, моя история — чистая‑пречистая правда.

      Год это был 1984‑й. Мы только‑только на Север приехали. Мы — это семья наша. Мама, папа, сестра‑двойняшка моя и я. Нам с сестрой по 9 лет. Родители приехали по путёвке рабочей. Деньги заработать.

      А Север — это Ямал. Правильней — Ямало‑Ненецкий автономный округ. Ненецкий — от народности местной название. На хантов похожи.

      Ненцы — это не немцы. Такие же люди, конечно, только ростом невысокие.

      Смуглые. В шкурах ходят. И учёных, понятно, среди них мало. Хотя поучиться есть чему. Для них Север — дом родной. А для нас — испытание.

      Зимой там, на Ямале, морозы легко до пятидесяти градусов бывают. С ноября начиная. Но и летом там выжить не легче.

      Зимой мороз. А летом болота. Зверьё. Комары. Мошкара.

      И вообще, если бы не нефть с газом, люди там, наверное, ещё веками бы не появились. Но разведали геологи запасы — до сих пор вон качают.

      Вначале появились посёлки — мехколонны эти. Передвижные. С домами‑бочками на полозьях.

      Потом железная дорога протянулась. Мосты через реки. Затем городишки с пятиэтажками выросли. Но это сейчас уже.

      А тогда только‑только островочки появились жилые. С сотней‑другой жителей. Среди океана лесного.

      Жили мы в таком вот посёлке. Назывался он необычно — мехколонна 102. Посёлок как посёлок. Северный только. Домишки щитовые. Дома‑бочки. Техника кругом.

      Столовую построили. И школу деревянную. И баню, само собой.

      Потому что ехали все с семьями. И детей в таких посёлках‑мехколоннах было как комаров.

      А вокруг лес. Настоящий океан зелёный.

      Правильней сказать — лесотундра.

      Нет ни дорог, ни городов. Одна тайга нехоженая на сотни километров.

      С вертолёта, когда летишь, сверху вообще как волны зелёные безбрежные кругом.

      И зеркала нереальные озёр.

      Маленьких и больших.

      Тысячи и тысячи их по тайге.

      Вода в них — настоящее полированное зеркало. Даже лучше, чем домашнее. Видно всё. Небо. Облака. Деревья.

      Вот такая природа фантастическая там. А ещё тишина в лесу.

      Человеческого шума на сотни километров нет.

      Настоящая природная тишина.

      Вертолёт улетел. Звук пропал.

      И всё.

      На Земле таких мест мало где осталось, чтобы тишину эту услышать.

      Ну и в тайге этой нехоженой грибов и ягод — просто глаза разбегаются.

      И все жители мехколонны нашей, понятное дело, грибы и ягоды заготавливали на зиму.

      Грибы в основном сушили. На нитку продевали. И вокруг бочек жилых наших всё как в паутине — грибы висят, сохнут.

      Потом, как высохнут, в мешки высыпали.

      И зимой с картошкой жарили.

      Или суп грибной.

      Объедение, кстати. За уши не оттащишь.

      А напротив нашей бочки жила одна молодая семья. И у них тоже двое детей.

      Два пацана.

      Один как мы. Другой помладше.

      Младшего звали Ванька. Во втором классе учился.

      Мы с сестрой с ними дружили. Постоянно в гости бегали друг к другу.

      Помню его до сих пор отлично, Ваньку этого.

      Ушастый такой. Шустренький. Мы его и звали — Ушастик. Он не обижался.

      А случилось всё в августе.

      Август на Севере — сезон сбора всего лесного.

      Ягода растёт как трава на лугу.

      В любом месте сядешь на землю — штаны от неё сразу перепачкаешь.

      Брусника. Голубика. Морошка. Черника. Клюква.

      Мешками и вёдрами собирали.

      Хранить негде. Замораживали на зиму и морсы с неё делали.

      Шишки кедровые тоже. Помню, подойдёшь к кедрачу, дубиной по стволу — бах, и бежать в сторону. Шишки дождём сыпятся. Они смоляные, тяжёлые. Потом в мешок собираешь. Одно дерево — один мешок. Но они, правда, урожай раз в два года почему‑то дают.

      А грибы ковром сплошным везде растут. Белые и красноголовики. Другие даже и не брали.

      Тоже мешками и вёдрами набирай.

      И вот решили как‑то несколько семей из посёлка подальше в лес забраться. За ягодами‑грибами.

      Просто как пикник на выходные.

      Еды набрали. Детей с собой взяли.

      Только вот собаку не догадались взять.

      Поехали на машине «Урал»-вахтовка.

      Огромная такая. С кузовом пассажирским.

      Цвет жёлтый. Тогда только на таких полноприводных вездеходах и ездили.

      И с ними наши соседи поехали. С пацанами своими.

      Отъехали они от мехколонны километра на три всего, пока ехать могла машина. Место выбрали повыше и остановились.

      Разбрелись с вёдрами вокруг.

      Грибы собирают. Ягоду тоже.

      Как ведро полное — идут и в машине прям горой высыпают на пол.

      Ванька с отцом рядом ходил‑ходил.

      Надоело ему.

      Говорит:

      — Пап, я в машину пойду. Комары тут заели меня.

      Отец ему отвечает:

      — Иди вот так, прямо. Пройдёшь сто шагов. За деревьями кузов жёлтый увидишь. Там сиди и нас жди тогда.

      Ванька и пошёл.

      Отец его через полчаса к машине вернулся.

      Ваньки нету.

      Ну, думает, наверное, надоело в кузове сидеть, и с кем‑то из грибников отошёл.

      Потом часа через два начали все собираться.

      А поехало их человек двадцать с детьми.

      Все пришли.

      А Ваньки нет.

      Водитель и сигналил.

      И кричали.

      И даже с ружья пальнули.

      Нету Ваньки.

      Ну, конечно, взрослые на поиск пошли.

      А вахтовка с детьми в мехколонну погнала.

      Я помню, как к нам в бочку ночью уже постучали.

      Отец пошёл открывать.

      Это людей собирали по домам.

      Ваньку ехать искать.

      Все взрослые этой ночью в лесу были.

      На следующий день вертолёт нефтяники дали.

      Искали Ваньку долго.

      Отец его и на второй неделе не успокоился.

      В лесу, считай, и жил.

      Всё простить себе не мог, что не провёл сына до машины.

      А август, повторяю.

      Ночью уже и заморозки бывают.

      В лесу выжить даже ночь‑две сложно.

      А ещё сложнее по лесу ходить.

      Тайга везде заболоченная.

      Вместо травы с землей‑кругом мох.

      Идёшь как по мягким подушкам.

      Забрести в болото — дважды два.

      Я сам помню, сколько раз так заходил.

      Вроде не так топко было.

      Идёшь, идёшь.

      А потом раз — вода впереди.

      Поворачиваешь назад.

      Пройдёшь — и там вода.

      Откуда только взялась.

      В одну сторону. В другую.

      Везде топь.

      Как зашёл сюда — непонятно.

      А выйти как — тем более.

      Видимо, Ванька так и попал в болотную ловушку.

      А ещё зверей полно.

      Самые нехорошие — это медведи.

      В августе они не голодные. Но всё равно опасные.

      Около жилья ходят. На помойку зайдут.

      Собаки только лают на них по ночам.

      Медведь никого в лесу не боится.

      Человека за три километра чует.

      Нюх лучше, чем у собаки.

      Бегает быстрее лошади.

      Машину на грунтовой дороге легко догоняет.

      А на дерево быстрее кошки забирается.

      Только внизу был.

      Секунда — и уже где‑то там.

      Король лесной.

      Или хозяин тайги.

      На человека редко, но нападает.

      Особенно на детей.

      Ещё росомахи очень опасные в лесу.

      Как собака большая. Но лапы как у медведя.

      Эта вообще ничего не боится.

      И выносливая как трактор.

      Рассказывали, как она за оленем охотится.

      На измор его берёт.

      Идёт за ним сутками, не останавливаясь.

      Пока олень сам не устанет и упадет.

      На деревьях рыси живут ещё.

      Размер как кошка крупная, а силы ого‑го.

      Того же оленя легко добудет.

      А про ребёнка и говорить нечего.

      Ну и волки есть, понятно. Песцы и лисы.

      Гадюки ползают болотные.

      А самый страшный зверь в тайге летней — это мошкара.

      Комары еще, понятно. Тучей летают.

      Но мошкара ещё страшнее.

      Мелкая. Везде пролезет. Тоже как тучка вокруг. 

      И как кусочек отъедает от тебя.

      Ранка потом очень болезненная.

      А их столько кружит — воздух темный.

      Вдыхаешь неосторожно— и легко ими наглотаться.

      И мошка эта человека за часы погубить может.

      Случай страшный был у нас как‑то.

      Муж жену на измене поймал.

      И в лес отвёз.

      Летом было.

      Рядом от дороги.

      Привязал, гад, к дереву её и ушёл.

      Она несколько часов там всего пробыла, пока её грибники не услышали.

      Отвязали.

      Отвезли в больницу.

      А спасти не смогли.

      Заела мошкара насмерть. А пьяный дурак, если какой уснёт на охоте открытый в лесу — та же история. Или вообще не проснётся, или лицо до кости объедено.

      Зэки раньше в местных лагерях солидолом толсто смазывали кожу.

      Только так и спасались.

      А хантов и ненцев комары, как нам тогда казалось, почти не кусали.

      Почему — непонятно.

      Или потому, что не моются они так, как приезжие, и кожа сальная.

      Или ещё что‑то.

      А белого человека за несколько часов заедят.

      Мы в лес все ходили в сетках специальных.

      Мазались средствами всякими. Дэта называлась, помню. 

      Одежда обязательно на резинках.

      И всё равно.

      Несколько часов в лесу — и они уже под одеждой. И едят вживую. 

      Олени с ума сходили от мошкары этой.

      В болото бросались, закусанные.

      Короче, выжить в лесу в таких условиях пацану‑второкласснику можно ну одну‑две ночи.

      Не больше.

      Отец его две недели ходил.

      Но даже следов не нашлось. Так и похоронили его без могилы. 

      Прошло полгода.

      Весной вертолёт собрался хантов местных и ненцев навестить на стойбищах оленьих.

      Местные эти жили весь год в тайге и тундре.

      Шли за оленями.

      Стада огромные.

      Сотни и тысячи голов.

      И они за ними кочуют.

      Живут в чумах.

      Быт у них за тысячи лет не менялся.

      Только вот рации им дали. Как пользоваться тоже научили. 

      И на вертолёте раз в полгода прилетит к ним врач, участковый милиционер и ещё кто из чиновников.

      Проведать. Как живете‑поживаете.

      И прилетает такая делегация в одну семью хантыйскую.

      Два‑три чума.

      Человек двадцать живёт.

      Смотрят.

      Вроде пацанёнок белый, русский среди них.

      Ну, вертолётчики его спрашивают:

      — Ты кто такой?

      Он говорит:

      — Я Ваня. Я летом потерялся. Я живу в мехколонне 102.

      У хантов спрашивают:

      — Откуда пацан взялся?

      Те говорят:

      — Из лесу пришёл. Давно уже. Живёт вот с нами.

      И главное — рация же у них есть.

      И обучены они, как пользоваться.

      А вот не сообщили. Но это не со зла, конечно. Они вообще все как дети, наивные и добрые. 

      Вертолётчики, понятно, пацана с собой забрали.

      И сами сразу по рации передали, что нашли мальчика у хантов.

      В общем, уже к вечеру он дома был.

      Состояние родителей представить если можете, то скажу, что всё равно ошибаетесь. Весь поселок от радости гудел. Из мертвых, считай, ребёнок вернулся. Даже в газете очерк был потом. И фото его с родителями. 

      А нам Ванька долго еще в школе рассказывал, как три дня по лесу ходил.

      Ел ягоды. 

      Грибы сыроежки какие знал.

      Воду пил из ручьёв.

      Он, оказывается, такой прыткий, что за три дня, отец его потом подсчитал — на 50 километров по прямой отошёл.

      Там стойбище этих хантов как раз стояло.

      Его там даже и не искали.

      Человек в лесу, когда блуждает, обычно по кругу ходит.

      А Ванька вот как‑то по прямой умудрился. Через болота, озера и реки. 50 километров.

      Медведя, говорит, видел все три дня.

      Каждый день. Раз по пять.

      Один и тот же или разные — не знает.

      Появится без звука как ниоткуда сбоку.

      И рядом идёт.

      Рычит.

      Но не смотрит.

      Потом опять пропадёт. Еще зверьё какое‑то за деревьями мелькало. Но летом все сытые, не тронул его никто.

      Речки у нас там каждые два километра.

      Узкие как ручьи.

      Но топкие.

      Так он как на ходулях, на палках, их перепрыгивал.

      Спал на деревьях. Лицо и руки грязью обмазал. Но мошкара все равно ему лицо поела так, что вмятины остались.

      Шёл в конце опухший уже.

      И не видел толком ничего. Глаза заплыли

      И, главное, не провалился в топкое место ни разу.

      Удивительно даже.

      Потом собак услышал и на стадо оленей вышел.

      За ними чумы стоят.

      Пришёл к людям.

      Ханты его подхватили, в чум занесли, раздели, лицо намазали чем‑то. Глаза промыли. 

      Накормили. Отварами какими‑то напоили. Выходили, в общем. И он отлежался, не заболел. Потом в одежду из шкур оленьих его одели. И в чуни такие же обули.

      И он с ними полгода и прожил.

      Даже язык немного выучил.

      Вот такие дела на Севере у нас случались.

      Если Ванька прочитает — привет тебе от меня и сестры Наташки. 

      Помнишь нас наверняка. И отдельно, конечно, Северу привет.