Фиалка в воздухе свой аромат лила,

      А волк злодействовал в пасущемся народе;

      Он кровожаден был, фиалочка мила:

      Всяк следует своей природе.

      Николай Языков

      Со всей ответственностью можно заявлять, что у Григорьевых жизнь сложилась, судьба состоялась. Хотя… Тут можно добавить: «Как сказать».

      Константин Владимирович кинорежиссёром слыл отнюдь не последним среди своей братии. На его счету было уже три большие сложнопостановочные художественные кинокартины и две многосерийные серьёзные работы, неоднократно повторявшиеся на центральных телеканалах. С одним фильмом, снятым по мотивам «Севастопольских рассказов» великого Льва Николаевича, он даже участвовал в международном кинофоруме в Монте‑Карло. Правда, никаким призом там не был отмечен: европейцы — члены жюри, французы да англичане, — столь патриотическое кино не оценили. Ещё бы! Станут они расшаркиваться во славу русского оружия. Такой герой выведен в фильме, русский солдат, русский офицер, такая его неустрашимая духовная сила противостоит кровавому месиву, устроенному в Крыму опять же французами да англичанами, что зрители после просмотра стоя долго аплодировали, а Григорьев в ответ только смущённо кивал, ибо настолько растерялся от такого приёма, что не сразу и сообразил, что это ему так рукоплещет восхищённый зал. Зато жюри сразу сообразило и удалилось с кислыми рожами. Константин Владимирович потом рассказывал супруге своей, Людмиле Юрьевне:

      — Представляешь, никто из них в мою сторону даже не взглянул. Весь зал на меня повернулся, все бешено так хлопают, а те — сразу на выход. И такие пришибленные, будто все ядра моих батальных сцен прямо с экрана им в бошки прилетели…

      Людмила Юрьевна рассмеялась:

      — Костя, так ты радуйся. Образно говоря, так оно и получилось. Ты их прибил… Особенно финалом. У тебя герой так погибает!.. Мощный финал, что ни говори. И вообще, где же им понять такую щедрость русской души.

      — Это точно. Насчёт щедрости ты права. Им этого не понять, жлобам этаким. На приёме у принца Альберта совершенно жрать нечего было. Шампанским — хоть умывайся, а закуска… Круглые, масисюсенькие такие, будто для них хлебушек рюмкой вырезали, канапе. И на каждом, прости, Господи, по пять красных икринок, не больше. И хоть бы тоненько маслом эти чёрные хлебцы смазали. Короче, все гости с этого королевского приёма рванули на ужин в гостиницу. Да и там‑то, если сравнивать, как ты готовишь, — так себе, привокзальная столовка.

      Людмила Юрьевна действительно была просто гений кулинарии. Она любила принимать гостей, и друзья с превеликим удовольствием откликались на приглашения. Давний друг семьи Максим Угоднов часто, поглаживая рыжие усы, заявлял: «Людочка, как в той сказке, из топора такое яство приготовит — пальчики оближешь!» А Людочка в ответ смеялась: «Ничего себе из топора!»

      Можно было бы заключить, что гостеприимный дом Григорьевых — полная чаша. Ан нет! Не полная. Тут вот можно вернуться к тому самому «хотя», то есть к началу рассказа, где сказано, что у Григорьевых жизнь сложилась. Уж они‑то сами точно так не считали и сильно посему горевали. Константин Владимирович даже переключал программу телика или закручивал приёмник, как только там очередной говорун начинал рассусоливать о проблемах демографии в стране. Бездетны они были — вот в чём дело. Нет надобности вдаваться в причины этой проблемы. Скажем только, что в прошлом у Людмилы Юрьевны были повторные выкидыши, после чего Григорьевы впадали в такой транс, из которого и за год, и за два не могли выкарабкаться. Ну как, скажи мне, как — молча читали они в печальных глазах друг друга — отбывать в небеса обетованные, не оставив на земле наследника? И отворачивался, хмуря брови, Костя, а у Людочки слёзы наворачивались.

      Конечно же, к докторам обращались. Годами те лечили‑лечили, мудрили‑мудрили да и под угрозой смертельной опасности запретили в конце концов Людочке рожать. Оставалось только смириться.

      И вот на склоне лет пришло «избавление от бед страждущих». Так им казалось.

      У Константина Владимировича была племянница Альбина. Имея российское гражданство, жила она с мужем, тоже, кстати, Константином, в Риге. Было у них аж двое детей: старший, Денис, и девочка, на пять лет его младше, Иришка. Денис — парень спортивный. Отец его ещё пятилетним хлопчиком на хоккей определил: уж очень хотелось ему из сына высокооплачиваемого профессионала‑клюшковода сделать, настоящего энхаэловца. Да только, к его досаде, не особо там у Дениса ладилось. Костя‑отец, безусловно, причины искал не в Денисе, а в тренере.

      — Бездарный этот Лиепиньш, — заявлял Константин, возвращаясь с сыном с очередной тренировки. — Русофоб! И вообще фашист!

      Мрачный Денис шагал, опустив голову, то и дело цепляя клюшкой асфальт.

      — Ни фига, не журись! Прорвёмся! Не боги горшки обжигают, — глянув на сына, заявил Костя.

      — А я не хочу, — хмуро ответил Денис.

      — Чего не хочешь?

      — Прорываться не хочу.

      — А чего ж ты хочешь?

      Денис помолчал. Шагали не в ногу, и сын то и дело отставал от отца. Тому приходилось время от времени замедлять шаг.

      — Ну? — остановившись и поворачиваясь к приотставшему Денису, повторил вопрос Костя.

      Денис сразу уловил в этом «ну?» раздражение, но всё равно молчал и, не останавливаясь, прошагал вперёд. Отец шагнул следом.

      — Давай выкладывай, что задумал, — настаивал Костя, чуть смягчив тон.

      — Помнишь, дядя Костя свой фильм привозил? — Денис поднял голову и уже смотрел прямо перед собой. — В Доме Москвы у нас показывали…

      — Ну?

      — Мы ещё все ходили смотреть. Даже бабушка. Даже Иришка. Дядя Костя фильм представлял. Так интересно со сцены говорил. А потом ещё у нас дома всё рассказывал…

      — Ну помню! — нетерпеливо выпалил отец. — Дальше что?

      — А то! — опять нахмурился Денис. — Не хочу я твой хоккей! Надоело! Тошнит уже. Иду на тренировку каждый раз, как на каторгу.

      — Во балда! — усмехнулся отец. — Да ты благодаря хоккею вон каким шварценеггером стал. Это в твои‑то годы!

      — Шварценеггер накачался и стал актёром. Вот и я хочу.

      Тут уже отец наморщил лоб. Пробурчал только:

      — Ты сначала школу закончи. Два года ещё.

      До самого дома шли молча.

      Как теперь Костя ни старался, как ни приглядывал за сыном, а тренировки тот стал пропускать, потом и окончательно свой хоккей забросил. Навёл справки, самостоятельно отправился в тот же Дом Москвы и записался в драматический кружок. Родителям пришлось сдаваться.

      — Ну пусть сыночка сам выбирает, — предложила Альбина.

      — Ну, пусть выбирает, — пожал плечами Костя. — Мне‑то что? Только ты бы лучше поинтересовалась, сколько их в поисках хоть какого‑то заработка мечется.

      — В Москве медийные хорошо зарабатывают.

      — Так это медийные! — прихихикнул Костя. — А ты уверена, что у нашего чада есть талант?

      Этот вопрос Альбину озадачил. Она поджала губы, а муж удовлетворённо прищёлкнул языком.

      И вспомнили тут о родственнике‑режиссёре. Стали по скайпу в Москву названивать, советоваться.

      — Ну, мне трудно так сказать, какие у Дениса способности, — обрадовавшись звонку, с улыбкой отвечал Константин Владимирович. — Срок ещё есть определиться. Хорошо бы найти время и средства отправить его на каникулах к нам в Москву. Хоть на недельку.

      Так и порешили.

      В первые же последовавшие каникулы Денис прибыл в Белокаменную. Константин Владимирович встречал внучатого племянника на Рижском вокзале.

      — Ну, здорово, внучок! — обнял парня двоюродный дед.

      — А я разве внучок? — растерянно оглядываясь по сторонам, спросил Денис, когда двинулись к зданию вокзала.

      — Ну, внучатый племянник, — добродушно улыбнулся Константин Владимирович. — Но так как дед твой, мой старший брат, чуть больше года уже как ушёл из жизни…

      — Я его дедом называл, — перебил Денис.

      Константин Владимирович смущённо помолчал. Потом, погладив затылок, предложил:

      — А знаешь что? В самом деле, внучатый племянник — это как‑то длинновато получается. Будем считать, просто племянник. Глядишь, и я как бы помолодею.

      — Я и дома, когда с родителями говорил, вас дядей Костей называл, — признался Денис, поправляя ремень дорожной сумки на плече.

      — Отлично! — обрадовался Константин Владимирович. — Значит, дядя. Так‑то оно проще.

      Дома тётя Люда — такое обращение к Людмиле Юрьевне для Дениса уже становилось логичным — накрыла праздничный стол для племянника в честь первого в его жизни посещения златоглавой столицы. Уж можно представить, какие она постаралась приготовить изысканные яства. Однако рыбные блюда, и заливную, и вкуснейшую под маринадом, Денис категорически отверг. Разве что бутерброды с икрой пришлись ему по вкусу, да ещё котлеты по‑киевски. И то пришлось тётушке объяснять, что приготовлены они исключительно из куриного мяса, и уговаривать, чтоб попробовал.

      — Я вообще‑то курицу уважаю, — согласился Денис, накалывая вилкой румяную котлету.

      — Только осторожней, Дениска! — взмахнула рукой Людмила Юрьевна. — Там внутри масло. Не дай бог брызнет на рубашку.

      — Курицу можно уважать, — усмехнулся Константин Владимирович и, бросив неодобрительный взгляд в сторону супруги, уткнулся в свою тарелку. — Если не учитывать, что у неё мозги куриные.

      Людмила Юрьевна не уловила упрёка и продолжала тем же заискивающим тоном:

      — А я курицу вообще без головы на рынке брала.

      — Ну и молодец, — опять усмехнулся Константин Владимирович. — Значит, у нас вообще безмозглая курица в тарелках.

      После такого обильного обеда Людмила Юрьевна предложила Денису прилечь тут же в гостиной на диване. Она достала из придиванной тумбы пуховую подушку, надела на неё чистую наволочку, взбила её как следует и пригласила Дениску.

      — Правильно‑правильно, — поддержал супругу Константин Владимирович. — Нужно немного отдохнуть с дороги‑то. А потом, Денис, потолкуем о твоей будущей профессии.

      И он стал помогать Людмиле Юрьевне убирать со стола.

      Денис с превеликим наслаждением растянулся на диване. Ступни его длинных стройных ног свесились над полом.

      — Ишь какой могучий атлет, — обратил внимание Константин Владимирович. — Ему и диван‑то наш коротковат. Придётся под него новый покупать.

      — А ты, Дениска, чуть повыше на подушке подтянись, — посоветовала Людмила Юрьевна. — А то конечно: положил головушку на самый её край…

      И со стопкой тарелок, собрав все косточки и объедки в самую глубокую верхнюю, отправилась на кухню. Константин Владимирович скомкал одной рукой использованные салфетки и с пучком ножей и вилок в другой последовал за ней. По дороге у него один нож выскользнул и, звонко ударив о паркет, разбрызгал по нему остатки масла пресловутых киевских котлет.

      — Вот растяпа! — сокрушённо воскликнул Константин Владимирович. — И, кряхтя от боли в пояснице, поднял злополучный нож и шагнул на кухню.

      — Оторви‑ка мне бумажное полотенце, — попросил он жену. — Пол вытру.

      — Я сама, — отрывая рифлёный белый листик, ответила она. — Что случилось?

      — Да нож уронил.

      — О‑о, значит, гость к нам спешит.

      — Ну нам это и не нужно вовсе, — насупился Константин Владимирович и добавил: — Нам теперь и так весело. Только знаешь, Людик, ты его, смотри, не балуй, а то распаскудишь парня.

      — Здрасте, пожалуйста! — удивлённо глянула на него Людмила Юрьевна. — Когда это я успела его побаловать?

      — Денисочка, приляг! — иронично скопировал жену Константин Владимирович. — Подушечку тебе вот взобью…

      — Вот даёт! — рассмеялась Людмила Юрьевна. — Ты ведь сам поддержал, что надо с дороги мальчишке отдохнуть!

      На том и примирились.

      После того как Денис немного покемарил, Константин Владимирович предложил ему пройти в свой кабинет, дабы, как он выразился, потолковать с ним о неожиданном его решении ступить на тернистый путь комедианта.

      Как только хозяин кабинета щёлкнул выключателем и под потолком вспыхнула яркая люстра, Денис обратил внимание на высокие книжные шкафы справа от входа и подумал: «Ого, сколько книжек! Неужели он их все читал».

      Между двумя этими шкафами в нише на узких полочках стояли золочёные статуэтки, а над ними висела в рамке под стеклом Благодарность Президента Путина на тиснёной, украшенной гербом, плотной бумаге. И Денис, беззвучно шевеля губами, прочитал: «За достигнутые трудовые успехи, заслуги в гуманитарной сфере, активную общественную деятельность и многолетнюю добросовестную работу».

      — Это призы за фильмы на разных кинофестивалях, — махнул в сторону статуэток Константин Владимирович. — Это не все ещё: многие на «Мосфильме» остались.

      А Денис уже уставился на фотографии, которые стояли в золочёных рамочках на письменном столе среди разложенных по его сторонам толстых разноцветных папок. На фото он узнал только своего двоюродного деда в обнимку с актёром Владимиром Гостюхиным, которого вспомнил по телесериалу «Дальнобойщики». Смотрел когда‑то мальцом с родителями несколько серий. На других фотографиях он узнал только Константина Владимировича, хотя тот на них был гораздо моложе. Но вот с кем он был запечатлён, Денис спрашивать не стал, да и какая ему была разница: всё равно имена Элины Быстрицкой, Светланы Крючковой, Нины Усатовой, Владимира Меньшова, а уж тем более Марлена Хуциева ему ни о чём бы не сказали.

      — Ну, присаживайся, дорогой, — указал Константин Владимирович на длинный диван у стены напротив книжных шкафов.

      Денис робко присел с одной стороны дивана на самый его краешек, дед уселся глубоко с другой, привалившись к мягкой спинке.

      — Ну так рассказывай, почто решил в актёры податься?

      — У них жизнь интереснее, — медленно и тихо проговорил Денис.

      — Понятно, — задумчиво ответил Константин Владимирович и после паузы спросил: — А хочешь, я тебе расскажу, почему она интереснее, чем у других людей.

      — Конечно.

      — Человек сколько жизней проживает?

      — Одну.

      — Правильно! Одну. А актёр — много жизней! Самых разных и самых ярких. Если он на сцене и в кадре не играет роль, а живёт ролью.

      Денис во все глаза глядел на Константина Владимировича.

      — Это очень сложная работа. Она требует глубоких знаний истории, литературы, психологии. Тут нужна лёгкая нервная возбудимость, богатая фантазия, то есть способность ясно и точно представить себя в предлагаемых обстоятельствах. Я уж не говорю о заразительном темпераменте и способности щедро тратить себя.

      — Как это? — раскрыл рот Денис.

      — А так! — оторвался от спинки дивана Константин Владимирович. — Раскрепостить, расковырять дар Божий, коли он у тебя обнаружен, и самозабвенно дарить свой талант людям.

      Константин Владимирович помолчал и опять откинулся на спинку дивана.

      — А теперь расскажу тебе о скрытых шипах этой профессии, — спокойно начал он.

      — Шипах? — переспросил Денис.

      — Да, шипах. Ты ведь знаешь, я думаю, только о её венце, который как раскрывшийся бутон розы. А на длинном‑то стебле, о, Господи, сколько колючих, ранящих в самое сердце шипов! Сказать только хотя бы о том, что это самая зависимая профессия. Знаешь, я был безумно счастлив, когда ещё до режиссуры в семнадцать лет поступил на актёрский факультет театрального института. И вот педагог по мастерству актёра Николай Алексеевич Соколов собрал нас, счастливчиков, в аудитории и первым делом объявил, что мы избрали самую рабскую профессию. Да‑да, актёр — раб! Он зависит от всех. От сценариста, который может написать подходящую ему роль и не написать её. От режиссёра, который может пригласить или не пригласить на роль. От продюсера, который может утвердить или не утвердить решение режиссёра. От оператора, который может так снять, что на экране из обычного человека может получиться красавец, а может из красавца получиться урод. В конце концов, актёр зависит даже от осветителя, от гримёра, от костюмера… но самое главное, судьбу даже уникального таланта решает его величество случай! — Константин Владимирович с особым пафосом произнёс это слово, вновь оторвавшись от спинки дивана и воздев указательный палец. — Я уж не говорю об интригах, которые всегда были, есть и будут, ибо, как говаривал мой старший товарищ Владимир Валентинович Меньшов, успех вызывает зависть коллег, а большой успех — порой даже ненависть. Но это уже отдельный разговор. Тебе об этом лучше пока не знать, а только целеустремлённо любить и верить, — Константин Владимирович глубоко вздохнул. — Ну что, готов ли ты продираться сквозь тернии к звёздам?

      — В смысле? — не понял Денис.

      Он слушал как завороженный, стараясь уловить смысл каждого слова. Однако информации на него навалилось сразу много, и многое казалось новым.

      — Ну‑ну, не теряйся, дружище, — подбодрил его Константин Владимирович. — Проглоти всё, что я тебе сказал. Усвоишь не сейчас, но со временем. Ну‑ка встань. Подними вот так руки и резко опусти! И сбрось с этим всякое напряжение. Готов ты мне какое‑нибудь стихотворение прочитать?

      Денис встал, проделал манипуляции с руками и уверенно ответил:

      — Да.

      — Валяй! — обрадовался дед.

      И тут Денис выпрямился всем телом, будто его неведомая сила за макушку к потолку потянула, на щеках проступил румянец яркими пятнами, руки вытянулись по швам, и сжались кулаки. Константин Владимирович заметил даже, как у парня под футболкой напряглись и одеревенели мышцы.

      — Но только ты не робей, — добродушно улыбнулся Константин Владимирович. — Что ты так испугался‑то? Не волнуйся, никто тебя не съест. Кроме меня, тут хищников нет, а мы пообедали, и я сыт, — и Константин Владимирович рассмеялся, довольный своей шуткой. — Нет, милый, я, конечно, всё понимаю: быть в центре внимания — непростое испытание. Ты замечал? Например, готовишься на дне рождения своего друга произнести в его честь торжественный тост. Всё красиво сформулировал, нужные слова подобрал, а как только встал из‑за стола, заметил, что все гости на тебя смотрят и ждут, — тут же всё, что готовился сказать, забыл. Всё из головы вылетело. И вот стоишь и кое‑как что‑то мямлишь. И неловко уже себя чувствуешь, да и всем за тебя неловко. Бывало такое?

      — Наверное, бывало, — пожал плечами Денис.

      — Ну вот! А почему? А потому что ты встал в центр круга всеобщего внимания. Так вот актёр, работающий на сцене или съёмочной площадке, всегда в центре такого круга. Это всё равно что на каком‑нибудь официальном приёме или балу, где все в вечерних праздничных нарядах, он, актёр то есть, абсолютно голый. Или наоборот: он единственный во фраке в бане среди завсегдатаев парилки. Казалось бы, всегда в невыгодном положении. И при этом актёр должен чувствовать себя вполне комфортно. Ощущать себя в этаком публичном одиночестве, чтобы действовать, совершать поступки, с соответствующей степенью эмоций реагировать на события, прописанные в сценарии или пьесе, то есть естественно существовать, проще говоря, жить. И всё это согласно роли, логике персонажа, его характеру, образу, который ему доверили воплотить, — Константин Владимирович сделал паузу и улыбнулся, сам удивляясь своему вдохновению. — Ну, Денис, надеюсь, ты успокоился немного, пока я читал тебе эту вступительную лекцию?

      — Ну, не знаю, — Денис опять неловко пожал плечами.

      Константин Владимирович вновь откинулся на спинку дивана, выпятил нижнюю губу и уставился почему‑то на Благодарность Президента на стене. В этот момент на неё как раз упал солнечный лучик из окна над письменным столом. Денис, затаив дыхание, во все свои карие глазищи глядел на деда. Пауза затянулась. Наконец режиссёр, как он сам выражался, отблагодарённый Президентом, резко оторвался от спинки дивана, выдвинулся на самый его край и скомандовал:

      — Ну‑ка, племяш, скидывай футболку!

      Денис вытянул шею и от удивления ещё больше вытаращил глаза.

      — Снимай‑снимай! — настаивал Константин Владимирович.

      Денис медленно подчинился и отбросил футболку на диван.

      — Теперь потряси руками… — потребовал Константин Владимирович, — одной ногой… другой… головой… Смотри только, чтоб не отвалилась. Голову потерять нам никак нельзя. Ну, теперь полегче стало?

      — Вроде, — Денис попытался улыбнуться.

      — Вот видишь, какая, оказывается, футболка‑то твоя была тяжёлая? Как на плечи давила. Она будто латы железные тебя сковывала. Под одеждой, особенно нарядной, красивой, как раз и прячется стеснение, мышечный зажим. У человека ощущение, что он таким образом скрывает свои изъяны, свои комплексы. Ну а тебе‑то чего стесняться. Вон как сложён прекрасно. Просто античная скульптура. Недаром спортом так серьёзно занимался. Ну, хорошо! Молодец! Вот теперь читай своё стихотворение, — предложил Константин Владимирович. — Только объяви чётко: кто написал, как оно называется…

      — А названия там вроде нет.

      — Тогда валяй, объявляй автора и вперёд.

      — Иосиф Бродский, — возопил вдруг Денис нарочито громко и начал нараспев:

      Переживи всех.

      Переживи вновь,

      Словно они — снег,

      Пляшущий снег снов…

      Константин Владимирович взирал на него поражённо. А тот всё взвывал протяжно:

      Переживи углы.

      Переживи углом.

      Перевяжи узлы

      Между добром и злом…

      Денис закончил. Константин Владимирович помолчал, опустив голову. Потом спросил:

      — Скажи, мой дорогой, а как это можно «пережить углом»?

      — Ну, я уж не знаю как, — дёрнул плечом Денис. — Как‑нибудь.

      — Здрасьте- пожалуйста, как наша Людмила Юрьевна говорит! — усмехнулся Константин Владимирович. — Что значит «как‑нибудь»? Вот видишь, ты сам не знаешь, как это углом пережить, а пытаешься меня учить.

      — Да я же не учу, — удивился Денис. — Я же просто так, стихи читаю.

      — Ну как же? Ты меня призывал только что пережить углы. Вероятно, ты считаешь, что с углами мне будет трудно. Так докажи мне это. А то вот, например, другой поэт, Павел Коган, утверждал обратное. Он писал: «Я с детства не любил овал, я с детства угол рисовал». Если бы ты читал это стихотворение, ты должен был бы мне доказывать, что угол как раз — это то, что нужно. Понимаешь? Вот просто так стихи читать неинтересно, а нужно своей цели добиваться. Вкладывай в меня своё понимание действительности, учи меня, как достойно существовать в этом мире. Бродский ведь тут нас пытается научить, разве не так? А раз ты его стихи читаешь — значит, это уже твоя наука, твоя школа для тех, кто тебя слушает. Ну, добре! Хорошо. А ещё что‑нибудь?

      — Гиппиус…

      — Да что ты?! — вскинул брови Константин Владимирович. — Ну что ж, валяй, то есть давай, читай. Внимательно слушаю тебя, дорогой. Мадам Гиппиус — баба дюже серьёзная. Валяй!

      Денис опять прокричал:

      — Зинаида Гиппиус, — и запричитал нараспев:

      Медный грохот, дымный порох,

      Рыжелипкие струи,

      Тел ползущих влажный шорох…

      Где чужие? Где свои?..

      Константин Владимирович уткнулся локтями в колени и закрыл руками лицо. А Денис продолжал «валять» Гиппиус:

      Все едины, всё едино,

      Мы ль, она ли… смерть — одна.

      И работает машина,

      И жуёт, жуёт война…

      Денис замолчал.

      — Всё? — взглянул на него Константин Владимирович.

      — Всё.

      — Тебе интересна тема войны?

      — Да.

      — Почему?

      — Я раньше военным хотел быть. Ещё когда меня отец на хоккей водил.

      — Ясно, — Константин Владимирович поднялся, подошёл к шкафу, взял с полки небольшую тонкую книжицу. — Вот, держи. Выучи любое понравившееся стихотворение.

      Денис открыл книгу, прочитал: «Имена на поверке. Стихи воинов, павших на фронтах Великой Отечественной войны». Тут же надпись авторучкой размашистым почерком: «Дорогим моим родителям! Когда‑нибудь я расскажу о вас в кино. Чтобы знали все. Я имею право на это, потому что война для меня — совсем не кино. Ваш Костя. 9 Мая 1975 года».

      Константин Владимирович, стоявший у стола лицом к окошку, будто услышав немой вопрос внучатого племянника, пояснил:

      — Твои прабабушка и прадедушка много пережили в ту войну. Чуть постарше тебя были. Не ныли, не прятались. Били фашистов и разбили их к чёртовой матери, — Константин Владимирович глубоко вздохнул и повернулся к Денису. — Вот я в праздник и подарил им книжку эту. Я тогда такой же вот мальчишка был, твоего возраста. Бери и учи стихи.

      — Хорошо, — согласился Денис. — Спасибо!

      — Вот и договорились. Давай пойдём на свежий воздух, Москвой полюбуемся. Ты из окна‑то такси что мог увидеть?

      Надо тут заметить, что неслучайно так потянуло Константина Владимировича на свежий воздух. Тяжеловато дышать ему стало от этих Денисовых Гиппиус и Бродского. И, пожалуй, дело не в мрачных стихах этих пиитов, занявших вполне достойное место на поэтическом Олимпе. А тяжесть на душе у деда возникла от того, как известные ему строфы прозвучали из уст внучатого племянника. И это, конечно, озадачило его как кинорежиссёра, снимавшего в своих картинах и Светлану Крючкову, и Владимира Гостюхина, и Нину Усатову, и Юрия Назарова, и Богдана Ступку, и Ирину Мирошниченко, да скольких ещё просто лучших представителей отечественной актёрской школы. А как чудно в какой‑нибудь компании по его просьбе читал стихи Пушкина или Семёна Гудзенко великолепный Василий Лановой! Любое проявление актёрского божьего дара бесконечно радовало Константина Владимировича. В то же время он категорически не принимал фальшь на сцене или в кадре. Вскипал до бешенства. Даже говаривал: «Так и хочется по морде дать!» Неслучайно однокашники ещё по актёрскому факультету прозвали его «Камертон сценической правды».

      Когда вернулись из кабинета в столовую, Людмила Юрьевна предложила перед прогулкой выпить кофейку.

      — О! Это дело, — одобрил идею Константин Владимирович.

      — Не‑э, я кофе не люблю, — заявил Денис.

      — Почему? — удивилась Людмила Юрьевна.

      — Ну, не знаю, — скривился Денис. — Не люблю и всё. Горький.

      — Так с молоком, — предложила тётя Люда.

      — Ну не хочет — не надо, — строго одёрнул жену дядя Костя. — Что ты пристала? Завари чай. Это ему. А нам с тобой давай кофе с молоком.

      К чаю и кофе Людмила Юрьевна водрузила на стол два торта.

      — Это вот «Птичье молоко», — занесла она над первым широкий нож.

      — Я с шоколадом не люблю, — поморщился Денис.

      — А с чем же ты любишь? — растерялась добрейшая тётя Люда.

      — Я, например, «Медовик» люблю. Или «Наполеон».

      — Так вот же «Медовик», — и тётя Люда отрезала и положила Денису на тарелку кусок высокого многослойного торта.

      — Но «Медовик», вообще‑то, люблю тёмно‑коричневый, а этот светловатый…

      — Милый мой мальчик, ну ты попробуй.

      Константин Владимирович, отхлёбывая мелкими глотками горячий кофе, искоса поглядел на «милого мальчика». Подумал: «Здесь он как будто ничуть не стесняется. И всякий зажим улетучился».

      — А вообще, милый, какое твоё любимое блюдо? — ласково поинтересовалась Людмила Юрьевна.

      Константин Владимирович звонко цокнул донышком пустой чашки о блюдце и исподлобья глянул на супругу. Та ответила ему кротким взором и, опустив глаза, наконец присела на краешек стула. Денис, уплетая медовик, продолжил экскурс по карте своих гастрономических пристрастий:

      — Я люблю пельмени… куриные крылышки… спагетти, только если они хорошо сварены. У нас мама вечно то не доварит, то переварит, и они слипнутся…

      — Ну, допивай свой чай, — перебил его строгий дядя Костя, вставая из‑за стола, — и пойдём. Я хочу в Третьяковку тебя сводить. Надо поторопиться, а то не успеем до закрытия. А потом по центру прогуляемся. Я пошёл переодеваться.

      Когда вышли из дому и поспешили к метро, Константин Владимирович спросил:

      — Скажи, Дениска, а кто тебя надоумил выбрать и так читать наизусть именно эти стихи, этих авторов.

      — Руководительница нашей актёрской студии в Доме Москвы в Риге Алиса Борисовна Файн, — ответил Денис, почувствовав что‑то неладное в интонации, с которой был задан этот вопрос. — А что?

      — Да нет, ничего. Пойдём быстрее. Надеюсь, мне спину не прихватит.

      — Кто прихватит?

      — Радикулит.

      — А‑а. У нашего тренера Лиепиньша тоже радикулит. Страшный.

      — Понимаю и сочувствую вашему тренеру.

      — А знаете, дядя Костя, хорошо массаж помогает.

      — Знаю. Мне даже в юности пришлось курсы массажистов заканчивать для роли.

      — Какой?

      — А я играл массажиста. Был такой фильм «…И прекрасный миг победы».

      — Между прочим, меня, бывает, тоже радикулит прихватывает.

      — Рановато вообще‑то в твоём возрасте. Но намёк понял. Массаж организуем.

      — Да я не напрашиваюсь. Это у меня после тяжёлых тренировок бывает. Спина начинает побаливать, особенно когда нервничаю.

      — Вот и у меня, когда нервничаю. Слушай, Денис, а ты деда своего, брата моего покойного, тоже на «вы» называл?

      — Нет, на «ты».

      — Тогда давай и меня на «ты». Теперь же я твой единственный дед.

      — И дядя одновременно, — усмехнулся Денис.

      — И дядя, — согласился Константин Владимирович. — Значит, дядя Костя и на «ты». Договорились?

      — Хорошо, попробую. А знаете‑э, то есть знаешь, дядя Костя, а я этого фильма про прекрасный миг не видел. Не знаю…

      — Неудивительно. Вы нашего советского кино не знаете и знать не хотите.

      — Кто вы?

      — Вы, ваше поколение.

      — Почему это знать не хотим? Я хочу. Я вообще не такой, как все…

      — Судя по кулинарным вкусам, несомненно.

      — И не только. Кстати, а почему тётя Люда с нами не пошла?

      — Потому. Всё из‑за твоих пристрастий. Она пельмени осталась стряпать, — проворчал дядя Костя. — Вот и метро. Спускаемся. Ты ведь и не представляешь, какое оно, московское метро. Поверь, есть на что посмотреть. Одна станция «Площадь революции» чего стоит. На обратном пути проедем. Потрёшь нос овчарке. На удачу.

      Пока в кассе Третьяковской галереи Константин Владимирович покупал билеты, Денис топтался возле сувенирного лотка. Его внимание приковали маленькие макеты пушек. Уж так точно мастер их выполнил, со всеми мельчайшими деталями. Одна — времён Наполеоновских войн, другая — Великой Отечественной.

      — Что, нравятся? — спросил подошедший дядя Костя.

      — Ага, — робко улыбнулся Денис.

      Дядя Костя достал из бумажника крупную купюру — и вот уже обе пушечки оказались в руках внучатого племянника.

      «Всё‑таки душа у него лежит к профессии — «Родину защищать,“ — подумал Константин Владимирович. — Пожалуй, актёр из него никакой».

      И эта мысль всё не отпускала его, пока брели по залам, подолгу задерживаясь перед великими полотнами. Лишь только когда они, уставшие, присели на банкетку пред громадой «Явление Христа народу», Константин Владимирович решил: «Ну не могу же я его отправить в Ригу с вердиктом “бездарен“. Нет, надо поработать. Давай‑ка, Константин свет‑Владимирович, попробуй, постарайся. Ты известный папа Карло. Вон сколько успешных дебютов в твоих картинах, сколько имён ты открыл. И Женя Дмитриева, и Светка Иванова. Ну и пусть они на своих фестивальных тусовках и в интервью тебя не вспоминают, но ведь звёздами блистают — значит, ты не лаптем щи хлебаешь».

      А вслух дядя Костя попросил потенциального абитуриента ВГИКа:

      — Ты, Дениска, в этот рижский Дом Москвы больше не ходи. Достаточно тебя твоя Алиса Борисовна натаскала. Теперь, как сказал Владимир Ильич, мы пойдём другим путём. Давай выбирай и учи стихи из той книжки, что я тебе дал, а я ещё подберу тебе прозу, басню — ну всё, что там ещё для поступления во ВГИК требуется. Ты ведь именно во ВГИК хочешь?

      — Ага, — закивал Денис.

      — Ну вот и будем готовиться. Трудно будет, но ты же хотел когда‑то быть военным — значит, зачатки бойцовского характера у тебя имеются, значит, сможешь биться до победы.

      — Смогу, дядя Костя, смогу!

      — Ну и славно! И слава Богу! Гляди, вот и Христос нас благословляет.

       *

      Теперь на каждые школьные каникулы Денис приезжал в Москву. Деньги на железнодорожный или авиабилет высылал Константин Владимирович, да и пересекать границу особого труда не составляло, ибо по настоянию Альбины дети при рождении были записаны гражданами России. Да отец, собственно, и не возражал, тем более что при получении российских паспортов у сына и дочери как жителей страны Евросоюза сохранялась шенгенская виза, в коей Костя видел особую выгоду. Но и отправлять сына в Москву с российским зарубежным паспортом ему и Альбине тоже было как‑то спокойнее. К тому же российский паспорт предоставлял реальный шанс поступить на бюджетное место в московский вуз, а это о‑го‑го какая выгода!

      А Москва в каждый приезд окатывала Дениса волной новых впечатлений. Пушкинский музей, где и дня мало, чтобы побывать в разных эпохах и оглядеть сокровища былых цивилизаций. Поклонная гора и парк «Патриот» с его «Дорогой памяти». Священной памяти для Константина Владимировича, сына ветерана Великой Отечественной, и зрелища, безусловно, любопытного для Дениса, урождённого прибалта. А ещё любопытнее были Исторический музей и музей Вооружённых Сил, где у Дениса, и дед это замечал, зажигались глаза перед каждой витриной с воинскими наградами или оружием. А затем был древний и державно величественный Кремль с его музеями! Один Алмазный фонд чего стоил, где, как рассказывают, иные дамы падают в обморок, ослеплённые многокаратным сиянием. Воодушевление вызвала, конечно, Оружейная палата с санями и каретами семнадцатого века, кафтаном Петра I и коронационным платьем Екатерины II. Конечно же, побывали и на «Мосфильме». Прогулялся Дениска по выстроенному на натурной площадке фанерному городу конца девятнадцатого века с его церквями и вычурной архитектурой невысоких зданий. Залез на танк Т-34, на самую башню, и дядя Костя его сфотографировал для сыновнего фотоотчёта перед родителями. Потом Денис ловко перелез на стоящий рядом фашистский «Тигр», а дядя‑кинорежиссёр с профессионально выверенной композицией кадра вновь его запечатлел. Правда, немного покоробило Константина Владимировича восторженное замечание Дениса о том, что «Тигр» выглядит мощнее, чем Т-34, и он ответил юноше:

      — Вот именно, выглядит. И только.

      Он хотел тут же рассказать внучатому племяннику великую ратную историю танка Т-34, но решил, что лучше это сделать не по дороге, а дома, аргументированно и без суеты, да ещё показать ему фильм Юрия Озерова «Освобождение» и прежде всего «Освобождение. Фильм первый. Огненная дуга». Ясно, что тут надо действовать последовательно, терпеливо и доказательно, иначе не получится юную душу очистить от современной шелухи. Это Константин Владимирович понял, когда шагали по Красной площади. Денис задрал голову на кремлёвские башни и вдруг выдал:

      — А звёзды — это сатанинский знак!

      Константин Владимирович недоумённо взглянул на него:

      — Ну ты даёшь! Это кто же тебя такой глупости научил?

      — Да все это знают.

      — Ничего эти «все» не знают. И не надо, Денис, повторять такую чушь. Кремлёвские рубиновые звёзды салют Победы видели. Мы с ними страшного сатану победили — Гитлера.

      — А у нас в Риге каждый год бывшие эсэсовцы маршируют по центру города. Ну, бывших‑то уже единицы, это уже их наследнички.

      — Так это у вас в Риге! Змеёныши! Им, недобиткам, всё неймётся. Ты теперь в России. Вот и дыши свежим воздухом, лечи душу свою. Впитывай чистое и настоящее.

      И Денис, казалось, впитывал.

      В конечном итоге всё было бы чудесно и замечательно, кабы Константин Владимирович не валился к вечеру с ног после им самим же накануне спланированных ликбезо‑просветительских турне. Людмилу Юрьевну каждый раз пугала его бледность и безнадёжно измученный вид. Сама‑то она в походах не участвовала. Не до того ей было. Каждый божий день приходилось решать задачи не менее трудоёмкие. Теперь нужно было придумывать блюда отдельно для Дениса. Например, пельмени её домашнего приготовления он забраковал, а вот «Сибирские» из магазина «Рублёвский» пришлись по вкусу. Но ведь не будешь одними покупными пельменями мальчика кормить. Что родители скажут? Вот и вертелась тётя Люда как белка в колесе. Научилась хитрить. Они‑то с мужем, согласно совету опытного врача‑уролога и друга семьи Стасика Угодного, прежде предпочитали блюда из диетического мяса индейки, а отнюдь не курицы, в коей изобилуют столь неполезные пурины. Однако в процессе уже частых и вполне продолжительных пребываний Дениса в их доме выяснилось, что от индейки его просто воротит, а вот курицу он страстно любит, особенно, как сразу было заявлено, крылышки. Они, как он сам шутливо заметил, его просто окрыляют. «Ну что ж, — решила Людмила Юрьевна, — видно, таковы неординарные вкусы в странах Прибалтики». И вот тогда наша кулинарка отважилась пойти на подлог: покупая мясо индейки, выбирала крылья поменьше, делила по суставчикам, обжаривала, тушила с душистыми специями и, подавая аппетитное блюдо Денису, без тени смущения сообщала:

      — Дорогие мои, сегодня мы все едим курицу. Крупную купила, — и, незаметно подмигнув супругу, добавляла: — Б‑бройлерную.

      И Дениска, к радости тёти Люды, за милую душу уплетал крылышки индейки, а Константин Владимирович был избавлен от пуринов.

      Шло время. От приезда к приезду Денис всё основательнее осваивал Москву. Ему вручили ключи от квартиры, терпеливо научили, как открывать и закрывать сложно сконструированные два итальянских замка, и теперь он уже самостоятельно путешествовал по столичным площадям, улицам и переулкам. Ему удалось даже пятого мая во время репетиции парада оказаться на Тверской и вблизи полюбоваться военной техникой. Задрав голову и открыв рот, оглохнуть от гула проносящихся предельно низко вертолётов и самолётов. Это зрелище, эта техника будто перепахали его душу рёвом мощных моторов. Вернувшись из центра города, он устало плюхнулся в кресло и, глядя в потолок, выдохнул задумчиво:

      — А может, мне в лётчики пойти?

      Константин Владимирович повернулся, посмотрел на него, тихо кашлянул в кулак и, вновь устремив свой взгляд в мелькающий экран телевизора, через паузу поддержал:

      — А почему бы и нет? Достойная профессия.

      — А может, лучше в танкисты? — не унимался без пяти минут новый абитуриент московских вузов.

      — Можно и в танкисты, — дистиллированным тоном ответил дед. — Тоже сильная профессия. Главное — на все сто мужская. Это тебе не лицедействовать. По заказу плакать и смеяться.

      Такой ответ озадачил Дениса. Он уставился в дедову широкую спину, помолчал, накуксившись, и, будто парировав обиду, заключил:

      — Нетушки! Решено! В артисты — так в артисты! Там я и танкистом, и лётчиком, и кем угодно стану.

      — Возражений нет, — не поворачиваясь, улыбнулся дед.

      Рига ненавязчиво контролировала, как продвигаются дела. Время от времени связывались по скайпу. Отец Дениса всё добивался от своего московского тёзки, есть ли у сыночка необходимые способности или хотя бы задатки. И с пониманием дела утверждал: ведь тут нужно особое призвание.

      — Мы работаем, ищем эмоциональный рисунок образов, — уклончиво отвечал Константин Владимирович, про себя соображая, что в процессе своих подготовительных занятий добиться нужного результата он пока, как ни крути, не в состоянии.

      — Ребёнок у нас особой эмоциональной структуры, — вставила Альбина. — Из него, может быть, не просто чувства выбить. Он излишне замкнут, он как бы в коконе каком‑то, будто в броне. Это его хоккей таким сделал…

      — Да погоди ты! — раздражённо перебил жену Костя и обратился к сидящему на противоположной стороне связи между Константином Владимировичем и Людмилой Юрьевной «ребёнку»: — Послушай, сына, надо же во все московские вузы пробоваться. Мне кажется, ошибочно упереться только во ВГИК.Я вот тут в интернете нашёл, что есть ещё МГИК — Московский институт культуры.

      — Да на хера мне твой «кулёк»?! — вдруг заорал в экран компьютера Денис. — На хера мне учиться на массовика‑затейника?!

      Сидящая рядом Людмила Юрьевна чуть со стула не рухнула. А в Риге Костя отпрянул от своего ноутбука, вскочил и выбежал из комнаты.

      — Сынок, — пропела Альбина. — Ну разве можно так на папу?

      На этом сеанс связи со столицей Латвии решили прервать.

      — Вот, оказывается, какие из тебя эмоции можно выбить, — заключил Константин Владимирович.

      — Ну и выбивай, — мрачно промямлил Денис.

      — Да, но в таком случае за эту истерику, за такое хамство ты заслужил по заднице…

      — Ну и хорошо.

      — Что хорошо?

      — Заслужил — так заслужил.

      Константин Владимирович на минуту задумался и, положив Денису руку на плечо, примирительно сказал:

      — Знаешь, когда я в армии служил, у нас после первого года службы проходил так называемый перевод на второй год. Первогодок снимал штаны, а старослужащий его лупил солдатским ремнём.

      — Костя, но это же, как в газетах писали, неуставные отношения! — возмутилась Людмила Юрьевна.

      — Люда, ты оставь нас, пожалуйста, — попросил жену Константин Владимирович. — Иди лучше на кухню, чайник поставь. Что‑то в горле пересохло. Чайку бы, хоть и время уж позднее.

      Людмила Юрьевна тихо удалилась из кабинета.

      — И ничего, мы терпели, переносили без всяких истерик, — продолжил Константин Владимирович. — Считалось, что так воспитывается мужество.

      — Я готов, — тихо вздохнул Денис.

      — В смысле?

      — Готов терпеть без истерики.

      Константин Владимирович поднял брови, выпятил губы и помолчал.

      — Твой ремень в армии остался? — спросил племянник.

      — Почему? — взглянул на него дед. — Он в ящике стола. Храню на память.

      — Доставай.

      — Ты серьёзно?

      — Да. Ты же сам сказал, что заслужил.

      — Ну что ж, снимай штаны и ложись на диван, — решительно скомандовал Константин Владимирович, выдвигая ящик своего письменного стола…

      Денис растянулся на диване и терпел мужественно, не хуже армейского первогодка. Широкий кожаный ремень с честью выполнил давно забытую им функцию. Однако, то ли был он слишком мягкий, то ли рука Константина Владимировича была недостаточно твёрдой, урок этот был вскоре забыт, и Денис опять не к месту выплеснул свои эмоции.

      Как‑то поздно вечером он возвращался со своего очередного знакомства с полюбившейся ему Москвой. Людмила Юрьевна, заслышав скрежетание ключа в замке, бросилась в прихожую.

      — Подожди‑ка, Люда, — остановил её Константин Владимирович. — Пусть сам откроет, а то никогда не научится справляться с нашими итальянскими замками.

      Он подошёл к двери и прислушался. Денис всё возился и чертыхался с той стороны. Константин Владимирович в конце концов не выдержал:

      — Ну спокойно, Денис. Ключ и замок любят ласку. Ты тихонько вставь ключ и без дёрганья медленно его проверни.

      — Да говно ваши замки! — вдруг раздалось за дверью.

      — Сам ты говно! — не выдержал Константин Владимирович, щёлкнул замком и впустил внучатого племянника.

      А тот тут же бросил деду:

      — Ты что, охренел!

      Константин Владимирович еле сдержался, чтобы не съездить ему по морде, но круто повернулся и ушёл в свой кабинет.

      С этого дня до самого отъезда воспитанника никаких занятий и вообще, как прежде, духоподъёмных разговоров с Денисом у него не было. Тот общался только с Людмилой Юрьевной, да и то исключительно по поводу того или иного кулинарного изыска.

      И вот наконец была окончена школа, успешно сдан ЕГЭ, по российским новым общеобразовательным требованиям единый государственный экзамен, и Денису предстояло вновь отправляться в Москву, дабы попытать своё счастье, осуществить свою мечту. Он уже повзрослел и стал понимать, что почву для успешного взращивания этой самой мечты нужно заботливо готовить, а потому накануне своего отъезда из Риги позвонил Константину Владимировичу:

      — Дядя Костя, здравствуй!

      — Здравствуй, Денис.

      — Я приезжаю.

      — Хорошо.

      — Я опять заслужил твой ремень, и я готов…

      Константин Владимирович остановил его:

      — Как сказала тётя Люда, это «неуставные отношения». И потом… Короче, порка оказалась бесполезной. Это требует особого доверия и понимания. Я не хочу.

      — Что же мне теперь делать? — спросил Денис, чуть не плача.

      — Ничего. Приезжай.

      — Прости меня, пожалуйста, — взмолился племянник.

      — Что ж, прощать нужно. Великий Лев Николаевич призывал научиться прощать.

      — Это кто?

      — Толстой Лев Николаевич. У него есть такие слова замечательные: «Когда тебя предали — это всё равно, что руки сломали… Простить можно, но вот обнять уже не получается…»

      — Я не предам, — выдохнул в трубку Денис.

      — Я верю, — ответил Константин Владимирович и почувствовал, что глаза заслезились. — Ладно, приезжай. Ждём. Я тебя прощаю. Приезжай, будем бороться за твоё счастливое будущее. Надеюсь, ты выучил всё, что я тебе рекомендовал.

      И вот Денис снова в Москве, готовый к решающей схватке за свою желанную судьбу, ибо, как утверждал Константин Владимирович, судьба — это лодка. Океан жизни швыряет её с волны на волну, и готов перевернуть, и перевернёт‑таки, если не подгребать вёслами, то есть не трудиться.

      И они трудились не покладая рук и не жалея времени. В первый же день по приезде Денис предстал в благословенном кабинете пред двоюродным дедом своим, устроившимся всё на том же старом, в некоторых местах потёртом диване.

      — Муса Джалиль, — спокойно объявил он. — «Раб».

      — О! Интересно, — воскликнул Константин Владимирович.

      — Ну ты же мне сказал, что я выбираю рабскую профессию, — улыбнулся Денис. — Вот я и выбрал это стихотворение.

      — Отлично! Давай, читай. Слушаю, дорогой, внимательно.

      Поднял руки он, бросив винтовку,

      В смертном ужасе перед врагом…

      Зазвучала маловыразительная декламация, и это в очередной раз разочаровало и огорчило Константина Владимировича. Невольно он мыслями перенёсся в Казань, куда когда‑то привёз для премьерного показа свой новый фильм. В поездке по городу его самого, оператора и нескольких актёров сопровождала экскурсовод — молодая, отнюдь не по возрасту амбициозная девица. У знаменитого памятника Мусе Джалилю она вдруг с особым пафосом сообщила:

      — Муса Джалиль — патриот Татарстана.

      — То есть, простите, как это? — недоумённо улыбнулся Константин Владимирович. — Что за сепаратистские выдумки?! Муса Джалиль — патриот нашей общей Советской Родины!

      Девица хмыкнула и отвернулась.

      Константин Владимирович очнулся от малоприятных воспоминаний, как только Денис торжественно заключил:

      Быть героем — нет выше удела!

      Быть рабом — нет позора черней!

      — Ну что ж, — вздохнул Константин Владимирович. — Давай разбираться.

      И разбирали они подробно каждую строку, вникали в значение каждого слова, стремясь постичь выразительность каждого поэтического образа.

      — Понимаешь, Дениска, — объяснял дед, энергично расхаживая по кабинету и размашисто жестикулируя руками, — мне не нужно чтение стихов с выражением, как тебя, видимо, учили в школе. Я ведь и сам могу взять с полки томик поэта‑мученика. Взять и прочитать. Но мне другое нужно. Мне нужно слово поэта, которое ты оживил своей страстью, которое ты присвоил, сделал своим личным. Мне нужна твоя исповедь, откровение, рассказ о том, что ты лично пережил. Я должен услышать в твоих интонациях, как ты, именно ты страдаешь. Увидеть в твоих глазах отблески топоров, что занесли над тобой палачи. На твоём, именно на твоём теле увидеть кровавые шрамы от тех бичей, о которых ты говоришь…

      — Но меня никто так не мучил, — будто пожалев об этом, огорчённо признался Денис.

      — И слава Богу! — вдохновенно воскликнул Константин Владимирович. — Но ты же хочешь быть артистом — значит, ты обязан представить себя в любых, самых фантастических обстоятельствах. И заставить поверить в это зрителей. Поверить каждому твоему слову, твоему дыханию. Включи же свою фантазию. Тут нужна твоя искренность, твоя заразительность, детская непосредственность.

      Константин Владимирович остановился и поглядел на Дениса. Тот слушал, чуть приоткрыв рот. Дед продолжил:

      — Вот смотри! Пятилетний мальчуган возится в песочнице. Передвигает по песку тяжёлый кирпич с налепленной на нём сверху кучкой глины с воткнутой в неё веточкой. Это у него танк. И мальчишка так вдохновенно рычит, имитируя рёв мотора этого своего танка. Но вот отец дарит ему точь‑в-точь выполненный игрушечный макет танка с пультом управления. Ну, поначалу он счастлив, целый день играет этим танком, а на следующий день вдруг забывает про него и бежит к своему танку‑кирпичу. И опять рычит своим детским голоском! Почему? Да потому, что это будит его воображение! Он творит придуманную им жизнь. Вот давай и ты не декламируй мне с выражением стихи, а твори другую, новую для тебя жизнь и заставь меня в неё поверить. Заставь меня идти за тобой, не отказываться от борьбы, не бросать винтовку, не сдаваться в рабство! Давай, ну!

      Денис опять начал, теперь уже с пафосом, которым он был инфицирован ещё в драматическом кружке рижского Дома Москвы:

      …Над его головой молодою

      Палачи занесли топоры…

      — Стоп! — отчаянно вскричал Константин Владимирович. — Раздевайся!

      — Зачем? — удивился Денис.

      — Я тебя буду сейчас пытать!

      — Как это?

      — А вот так! Очень просто! Как пытают рабов палачи! Их раздевают догола, знаешь почему?

      — Чтобы легче по самым больным местам… — вдруг испуганно выговорил Денис.

      — Верно! Раздевайся, тебе говорят! — Константин Владимирович достал из ящика стола уже знакомый ремень.

      Денис снял футболку, стянул, подпрыгивая то на одной, то на другой ноге, джинсы. Подтянул белоснежные узкие трусики.

      — Всё снимай к чёртовой матери! — заорал на него дед.

      Денис, закусив нижнюю губу, подчинился. На глазах выступили слёзы.

      — Выпрямись! — опять скомандовал дед. — Чего сгорбился, как презренный раб. Вот так! Теперь читай!

      Денис набрал в грудь воздуха, тихо и медленно выдохнул и… И вдруг зазвучало живое слово:

      …Словно рабским клеймом ненавистным,

      Он отмечен ударом бича,

      И согнулось уже коромыслом

      Тело стройное, как свеча…

      Читал Денис, а по щекам его катились слёзы.

      Продолжение следует