Поскольку ты опять была со мной,

И вновь на мир с восторгом мы смотрели,

Я помню всё, что было той весной.

Особенно тот день (и ночь) в апреле.

Пред самой Пасхой в Юрьев мы Польскóй,

Оставив на два дня родной Владимир,

Приехали в районный центр, — такой

Безлюдный, словно он, не то, чтоб вымер,

А, пообедав, спал субботним сном:

И улицы, и площадь пустовали.

Лишь на валу старинном крепостном

Две девочки синхронно танцевали.

Но перестали вмиг, увидев нас,

Уселись на траве вполоборота

И пили то ли колу, то ли квас

Из горлышка, коричневое что‑то.

Закрытые торговые ряды,

Фигуру Ильича на пьедестале

Оставив позади, мы у воды,

На бугорке над Колокшею стали.

«Смотри‑ка, утка!» — рассмеялась ты. —

«Где?» — «Вон же, вон!» — рукою указала.

Стремительно в прибрежные кусты

Она, сливаясь с ними, заплывала…

А горничная в номере, когда

Ты дать ей чаевые попыталась:

«Вам что‑нибудь купить, — спросила, — да?»

Поняв же, от купюры отказалась.

А воскресенья ночь среди друзей

Мы встретили, в монастыре, в котором

Был местный краеведческий музей,

Но с действующим в праздники собором.

На крестном ходе свечку через тьму

Несла с таким ты лучезарным взглядом,

Как будто освещала путь тому,

Кто пребывал незримо с нами рядом.

На паперти топтались пареньки

(Два полицейских, два бесцельных стража)

И ёжились, подняв воротники.

А вот в соборе было жарко даже.

«И кто пришёл в одиннадцатый час

Не опоздал, ждёт и его награда, —

Читал священник («Это же про нас!» —

Сказала ты). — И никому не надо

Рыдать о недостоинстве своём.

Отныне всем прощенье воссияло!»

И верилось: ведь снова мы вдвоём

И жизнь, по сути, начата сначала.

День рождения

Странно, — каким бы он ни был по счёту,

Ждёшь в этот день каждый год:

Вдруг да случится чудесное что‑то,

Дивное произойдёт.

И от напрасной, но всё же надежды

Зорче становишься ты.

Складки домашней, на стуле, одежды,

Словно Тянь‑Шань с высоты.

Стол. Карандашик измученный рядом

С книжкой твоей записной.

Может, сегодня их трогать не надо?

Может, им дать выходной?

Утренним светом, как соты, сочится

Тополя тень на стене…

Даже пускай ничего не случиться, —

Хватит и этого мне.

*

Приснилось, говорит Толстой мне, Лев:

«Я Библию читал в оригинале

И согрешал: впадал всё время в гнев.

Негодники, чего насочиняли!

И Бог их беспощадный им под стать:

Обидчивый, ревнивый и жестоко

Отступников готовый покарать.

У Иезекииля, у пророка,

Бесстыжего, написано: «Страна,

Где не запрещены чужие боги,

Преступна, как развратная жена,

Что перед всяким раздвигает ноги».

Бог что, наш муж? А мы жена его?

Создатель он, отец, в известной мере.

Прав Иисус, в чьё богосыновство,

Особое какое‑то, не верю!

И в воскресенье тоже! Что за бред!

Душа! И чтоб вернулась в тело снова?!..»

Я не согласен, но молчу в ответ:

Мне хочется послушать Льва Толстого.

*

Нас в такси встречает всякий раз

Или Богородицы иконка

(Словно бы таксист не только нас —

Женщину подвозит и ребёнка),

Или… Наготове у меня

Пальцы: в троеперстии, в щепотке.

Хвать, перед глазами — пятерня,

Хáмса то есть, с глазом посерёдке

Или полумесяц со звездой.

Значит, не судьба перекреститься.

Если же водитель молодой,

Может и нагая быть девица…

На дорогах столько всяких бед!

Если день прошёл без злоключений:

Не бежал никто на красный свет,

Не было наездов, столкновений, —

То водитель вправе (разве нет?)

Наградить улыбкой благодарной

Талисман свой верный, амулет,

Оберег (здесь первый слог ударный).

Седьмое июня (2026)

Ты улыбаешься во сне.

Да, сновидения — фантомы.

И всё же хочется, чтоб мне,

А не кому‑нибудь другому,

Ты радовалась в той стране,

Где нелогично всё и зыбко.

А вдруг (ревную) не ко мне

Обращена твоя улыбка?

Но (утешаюсь), может, свет,

Игру лучей, разбег прибоя

Ты видишь?.. Жаль, что шансов нет

На это всё глядеть с тобою.

ANNO DOMINI MMXXIII

А. С.К.

У православных нынче Новый год

(Замечу: старый был не слава Богу),

И в храме снова текст читают тот,

Где Иисус, пришедший в синагогу,

Всем говорит, что свыше послан Он,

Чтоб утешенье принести народу,

Тех исцелить, кто сердцем сокрушён,

А узникам и пленным дать свободу;

Чтоб возвестить благие времена —

Господне миру проповедать лето.

И верится… Сентябрь, а зелена

Листва по‑летнему. И так отрадно это.

Про деда Ивана

1

Думает он, я уснул уже. Нет!

Ночь, и приёмника звук приглушён, но

Мне‑то известно, чтó слушает дед.

«Голос Америки» из Вашингтона.

Что он нашёл интересного там?

Диктору даже язык наш неведом:

«Слушайте нас на волна́х… по среда́м…»

Вот недоучка! На во́лнах, по сре́дам!

Дед же, внимая, сидит. Замерев,

Словно пред ангелом с вестью святою.

Прямо в лицо ему ламповый «ВЭФ»

Светит настройки шкалой золотою.

2

Детство… Зачем сочинять про него:

Каждый, мол, день — это новая тайна?

То мне запомнилось крепче всего,

Что подсмотрел и подслушал случайно.

«Нам‑то в Неклюдове на трудодни

Рожью, овсом выдавали и гречкой,

А в Митрофанове — только одни

Палочки…» — слышу я, лёжа за печкой.

«Не голодали при нём и в войну…»

Бабушка это, с Татьяной‑соседкой.

Не шелохнусь я: боюсь, громыхну

Низко провисшею панцирной сеткой…

Дед на октябрьских, восьмого числа

Умер. И мама зимой, а не летом,

Помню, в деревню меня привезла

К бабушке: та попросила об этом.

«Верил, — я слышу, — народ ему, да,

Верил. И в двадцать девятом‑то годе,

Помнишь, Наталья? Вернулся когда

С промысла он, из Иванова, вроде,

Порассказал мужикам кой‑чего,

Что не житьё, мол, в коммунах, а слёзы.

Все деревенские до одного

Повыходили тогда из колхоза». —

«Позже‑т и сам записался он, как

Всюду пошла окулачка сплошная.

Держишь две лошади — значит кулак,

Иль у кого маслобойка ручная…»

И, помолчав, запевают они,

Бабушка первой, за нею Татьяна:

«В Царстве Небесном его учини,

Боже, раба Твоего Иоанна!»

3

Снежно. Светло даже пасмурным днём.

С бабушкой вместе мы, ближе к обеду,

Мимо колодца и фермы идём

В лес придорожный, на кладбище, к деду.

Вместо того, чтоб, как учит печать,

В скорбном молчанье застыть над могилой,

Бабушка выть начинает, кричать:

«И на кого ж ты покинул нас, милый?

А и глубóко ж тебя погребли,

Нас присудили на злую разлуку,

И не подымешься ты из земли,

Не поглядишь на любимого внука!..»

Ошеломляет меня этот вой.

Кровное в нём, но и стыдное что‑то.

Так — городскому сельчанин и свой,

А признаваться в родстве неохота.

Только когда: «Не озяб ли?» — она

Мне говорит как ни в чём не бывало,

С радостью чувствую: всё, отдана

Дань архаическому ритуалу.

4

Дед мой Иван… Что я помню о нём?

Брился с утра каждый день непременно

И подпоясывал брючным ремнём

Косоворотку длиной до колена.

По воскресеньям, садясь за обед,

Пил самогона не больше, чем стопку.

И никогда не читал он газет:

Их на раскурку пускал, на растопку.

Помню с рубанком его, с мастерком,

Свежую глину, кудрявую стружку.

Помню, как бондарским он молотком

Обруч стальной набивал на кадушку.

Как выходил он косить на зады:

Ряд от забора пройдя до колодца,

Там зачерпнёт он брусницей воды,

В землю литовку воткнёт и напьётся.

Как, раскрасневшийся, потный, домой

Шёл, припадая на правую ногу.

Он говорил: «Потому что хромой,

Вот и остался в живых, слава богу.

В здешнем работал колхозе «Вперёд»,

А не сражался, сынок, на войне я».

«Был председателем вдов и сирот», —

Бабушка мне уточнила позднее.

Загодя гроб смастерил себе дед.

Бабушке тоже. Меня не пугая,

Бабушкин ждал ещё множество лет

Стоя с овсом или с луком в сарае.

5

Близкие — те, кто скончал свои дни…

Если мы снова увидимся с ними,

Вряд ли сумеют узнать нас они:

Были при них мы совсем не такими.

Да и они будут явлены нам,

Думаю, в образах мира иного.

И потому я лишь здесь, а не там

Деда увидеть могу как живого.

Вот он — с привычной косою в руках,

В белой, как ризы Христовы, рубашке,

А под ногами, в зелёных рядках,

Клевер пестреет, зубовник, ромашки…

Старый журнал

Купил у букиниста: тот не слишком

Уж много запросил с меня, — и вот

Лежу, читаю «Красной нови» книжку,

Январскую, за двадцать пятый год.

Рассказ. Известный. Тут — сто с гаком сабель,

А там — всего один аэроплан.

Правдиво, беспощадно пишет Бабель,

Как врезал командарму «польский пан».

Есенин. Тоже знаю: переливы

С рефреном «Шаганэ ты, Шаганэ!»

Я их любил, «Персидские мотивы».

Цыганские, скорее: «Ай, нэ‑нэ!»

Но на страницах не один Есенин.

И Безыменский. Пишет, что в бреду

Лежал он, и ему явился Ленин,

Умерший в завершившемся году.

«То солнышко уселось у постели!»

Впадает автор в комедийный тон.

«Ах, если б, — восклицает, — все умели

Прищуриться мы так же, как и он!»

И говорит заботливо (кому же? —

Да солнышку!): «Не холодно, родной?

А то укройся шалью!» Точно мужем

Его считает, а себя — женой.

Воронский, критик. О! ему, однако,

Быть тонким не мешает партбилет.

Цитируя, он хвалит Пастернака,

А чтобы Маяковского — так нет,

Журит… Вот очерк. Чей? Акульшин. Смело!

Не по нутру Советы мужикам:

«Большевики не любят делать дело,

Им должность бы занять, большевикам».

Бесстрашный двадцать пятый! Через сорок

Лет с небольшим я появлюсь на свет.

Риторика, псевдомарксистский морок —

Всего, с чем я столкнусь, в журнале нет.

Пиара нет, и опечаток тоже,

И модернистов (я от них устал).

Хоть раз бы задремал, читая лёжа

Сто‑с-лишним‑летней давности журнал!