День выдался понурым, казалось, вот‑вот нагрянет осенний дождь. Пасмурно, и пасмурно у меня на душе. Стою у старого клёна на набережной реки Днестр, стою и не в силах отойти от него. Мне жалко клен, жалко себя. Листья клена пожелтели, заметно пожухли, готовились оторваться с насиженных мест на ветвях. Клён старый, у него потесана кора, в ней прячутся от природной тоски муравьи. И мне тоже ужасно хочется спрятаться от тоски, уйти туда, где безумная любовь, где царит улыбка, где царит благоденствие. Я вспоминаю этот самый клён летом, он стар, но тогда он переживал вторую молодость, был в пышной зелени, его ветви рвались ввысь, устремляясь к теплому ласковому солнцу, и оно дарило его молодыми жизнерадостными лучами.

      Летом я, казалось, был счастлив, жил в ожидании встречи с девушкой 17-ти лет. Ах, как она была прекрасна: голубые глаза, смуглая фея из древнеэллинского леса с распущенными темными волосами, с прямым римским носом на миловидном лице! Мы часто летними вечерами ходили по городской набережной, прижавшись друг к другу, ощущая тепло, тишину, необыкновенный покой. Где‑то шумели люди, но мы не слышали их, мы упивались вином нежности под напевное колыхание реки.

      Сейчас я вновь у реки, и в предвечернем полусумраке ее течение кажется мне зловещим, словно хочет поглотить меня. Страшно! Прислоняюсь плечом к старому клёну. Он потерял молодость. Я несколько дней назад потерял, как мне казалось, любовь. Мне хочется обнять клён, прижаться к его стволу, нежно о чем‑нибудь поговорить. Он молчаливый, но сколь многое говорит его вид. Мы оба, наверно, несчастны, и это роднит нас. Он укрывает меня своими сухими ветвями, но для меня они живые, мне верится, что в них ещё текут жизненные соки.

      Я знаю, что не могу уйти от тоски куда‑то ввысь; как ввысь ушло безвозвратное лето, но здесь, у клёна, чувствую себя не одиноким. Рад, что могу прижаться к нему, рад, что мы можем погрустить вместе, и друг друга мы никогда не осудим. Грусть сблизила нас. Черные тучи натягиваются, словно зевая, надо мной и клёном. Сердце щемит. Вижу, как мой клён зашатался, клонится к земле, касаясь её ветвями. Я прижался щекой к его грубой коре, но, Боже мой, сколько в ней жизни, нежности, грустной любви. Наше лето уже ушло, но чувствую, как бьется сердце у клёна, знаю, что он так же как и я хочет солнца. Осень! Кленовые листья золотые, но они сморщинились, предчувствуют свою гибель. Клён мил, в нем есть живое, в нём нет той темноты, которая вдруг ощущается в человеке, особенно в любимом. Я с грустью отошел от дерева. Иду по вымощенной плитами набережной, и вспомнилась фея из древних мифов. Ее звали Татьяной. Она часто исчезала. Внезапно появлялась. Но я всегда ждал встречи с ней. Меня переполнял романтизм. В воображении жили герои Гюго и Вальтера Скотта.

      А между тем опустились сумерки. Был странный вечер, какой‑то темно‑серый, как тучи. С каким бы удовольствием я разорвал бы все эти ненавистные мне тучи. В темноте показалась знакомая фигура девушки. Это была Татьяна, появившаяся, как всегда, внезапно. Обрадовался несказанно. Таня, увидев меня, улыбнулась. Сверкнули белые зубы на милом лице древнегреческой нимфы. Я засмотрелся на её изящную фигуру. Как‑то бессознательно обнял её, привлек к себе, но Таня вежливо отошла от меня, как говорили в молодежной среде, на пионерское расстояние. Я немного огорчился, но ненадолго. Предложил ей прогуляться по набережной, она согласилась.

      Ах, как хорошо было идти, ощущая рядом тепло, человеческое тепло, чувствовать руку, руку, в которой бьется пульс, живой пульс. Среди наступающей темноты видеть светлое лицо.

      — Почему ты молчишь? У тебя плохое настроение? — спросила Таня.

      — Отчасти да, — ответил я, — но я рад, что встретил тебя.

      Таня слегка улыбнулась. Милая, прекрасная улыбка. Из романов Жорж Санд и Александра Дюма.

      — Ты что‑то грустен, — сказала Таня.

      Мне не хотелось говорить о том, что тоска замучила меня, а моя романтическая фея исчезает, как бабочка, взмахнув крылами. Но вдруг почему‑то заговорил о своей грусти, которая оттого, что не наполнена душа любовью, и пребывает в скучной пустоте. Говорил что‑то бессвязное, похожее на романтические монологи героев немецких поэм. Замаячили тени Гельдерлина, братьев Шлегелей и Гримм! В моих словах сквозило презрение к будничному, душа алкала Красоты, и девушка, которой я говорил слова, казалась мне древней богиней.

      Таня слушала, вначале замкнулась в себе, а потом стала чаще посматривать в мою сторону. Я видел в её глазах, что ей стало жаль меня. Не люблю, когда жалеют. Но во время рассказа коснулся её руки. Не оттолкнула.

      Мы продолжали идти по набережной, прижимаясь друг к другу. Солнце уходило за лес. Красный диск наполнял сердце радостью. Девушка, о которой мечтал, шла рядом со мной под руку. Не спрашивая разрешения, поцеловал Татьяну. Она ответила. Почему кричат «горько». Поцелуй сладок, сводит с ума!

      Мы молчали. В её молчании ощущалось понимание моего душевного состояния. Мы узнавали друг друга. Два лепестка одного цветка! Я не удержался, всё‑таки спросил:

      — А что же ты думала обо мне?

      — Я, честно признаться, никак не думала — в глазах блеснула синева — ты дорог мне!

      Мы почти одновременно улыбнулись. Я привлек к себе Таню, она не сопротивлялась, наоборот, она нежнее прижалась ко мне. Я млел от счастья. Вот уже несколько дней я в черной меланхолии, но моя богиня впустила в мою душу свет. Все перевернулось: темнеющее русло реки уже казалось не зловещим, но сказочным протоком, по которому текла ладья любви. Наступающая ночь шептала листвой нежные слова.

      — Ты очень нежный, — вдруг тихо заговорила Таня, — ты мне очень нравишься, странно, странно, что раньше я о тебе редко думала.

      Её признание окрылило меня. Почувствовал, как в меня вливается решительность, и я уже не могу совладать с охватившей меня страстью.

      — Милая, милая, — тихо заговорил я с щемящей нежностью, — я влюблен в тебя, пойми меня, я… желаю, понимаешь, желаю тебя!

      Таня колебалась, в её глазах отразилась какая‑то мучительная борьба, борьба продолжалась долго, ужасно долго, и я уже потерял всякую надежду.

      — Я согласна, — тихо проговорила она, пряча глаза.

      Ах, Боже мой, как я счастлив. Я улыбаюсь, я обнимаю Таню, целую её, соприкасаюсь с ней, веду, веду её в темноту, я жажду любовного прикосновенья, когда свет победит тьму! Тоска и скука побеждена великим прикосновением любви. Что ещё нужно для счастья человеку?!

      ***

      Помню, растаял весенний снег, меня призвали в Советскую Армию. За два года жизнь изменилась. Я стал другим. Но вот увидел свою фею, повзрослевшую, стройную, идущую неспешно куда‑то вдаль. То же красивое лицо из эллинского мифа. Встреча на старом месте, у клёна, ветви которого обнимали пространство, оставляя прогалины вечернего синего неба. Но, увидев её, не услышал в себе прежних чувств, что‑то неуловимое мелькало в сознании, да пробегали картины двух минувших лет, интересных разве что мне.

      Таня заметила мою угрюмость, но подошла. Заметила, что я равнодушно смотрю в её прекрасные синие глаза, и все же подошла ко мне, ласково положила руку на плечо.

      — Что с тобой? Ты не рад нашей встрече? — тихо спросила она.

      Она смотрела себе под ноги. Я молчал. Я чувствовал себя виноватым за своё угрюмое равнодушие. Ведь это я предложил ей приоткрыть таинство любовного алькова, а теперь стыдливо прячу глаза.

      — Почему мы расстались? — неожиданно спросил я.

      — Не помню — и взглянула пристально в мои глаза — наверно, тебе не нужна уже была женщина. Я всегда для тебя была феей из чудной сказки. А тут всего лишь женщина. Их так много!

      Я боялся услышать именно эти слова. Она произнесла их. И я ничего не мог сказать в ответ. И каждый пошёл своей дорогой, разбрасывая нетвердой походкой в разные стороны палую листву.

      Прошло тридцать лет. Та же набережная реки, и все тот же знакомый клён стоит на моем пути. Удивительное место, где прошлое сливается с настоящим. Осень! Дует сильный ветер, и желтые листья медленно, с плачущим лицом тянутся к земле. Деревья гнутся под тяжестью исчезающего счастья. Листопад густой, ветер безжалостен к отжившим трепетаньям. Тучи мрачные, но дождя нет. Сверкнула поздняя молния, освещая своей пронзительной синью постаревшую природу. Мне стало холодно. Ушла в безвозвратное прошлое фея из Древней Эллады.

      Помнится, в тот вечер читал бунинские «Темные аллеи». А потом лежал с закрытыми глазами во дворе своего дома под аркой из виноградных листьев и лоз, начинающих жухнуть и желтеть. Лежал, не мог долго заснуть, мучаясь томлением духа, как писал когда‑то библейский царь Соломон. В ту ночь утро для меня не наступило…

      ***

      И вот опять стою возле своего старого клёна. Вдали знакомая фигура женщины, которую узнаю из тысячи. Она прошла мимо, возможно, не узнав меня. Усталой походкой стареющей женщины она вела за руку маленькую черноволосую девушку, фею из эллинской сказки, с карими глазами. Наверно, это была ее внучка!

      — Ты не бросишь меня? — когда‑то лепетала Таня тридцать‑сорок лет назад.

      Она плакала. Мне было жалко её, я хотел обнять её, но… я исчез так же внезапно, как когда‑то внезапно исчезала она. Нет, это не было формой мести. Это случилось. И найти объяснения я не могу. Ветер жизни уносил меня в разные стороны, вдаль от милой моему сердцу набережной.

      Я присел на скамью у старого клёна, низко склонив голову, а листопад усыпал её, стал накрапывать дождь, последние листья падали, с тяжестью покидая свои пристанища — деревья, оголяя их. В памяти лишь «Темные аллеи» Бунина да «Песнь Суламифь»!