Бедная Лилька

      — О, Лилька куда‑то бежит… — сказал в телефонную трубку молодой человек, выгуливавший ребенка в коляске. — Что? Какая Лилька? Ну, Лилька, соседка наша, к которой мы вчера на день рождения ходили. Подожди минутку…

      Он сунул телефон в карман и стал высмаркиваться в носовой платок, поморщиваясь, как если бы поедал пирог с клюквой. Высморкавшись и утерев покрасневший нос платком, он приложил телефон к уху и продолжил разговор:

      — Куда Лилька побежала? Не знаю… с каким‑то чемоданом побежала. Такой большой коричневый чемодан…

      Откуда было ему знать, что в чемодане пробежавшей Лильки были наскоро собранные ею вещи, с которыми она спешила на вокзал, чтобы умчаться, куда угодно, хоть в тундру, только подальше от ужасного позора, поразившего ее вчера, в тот момент, когда она на своем дне рождения, пытаясь задуть тридцать свечей на торте, неожиданно для самой себя громко, как бы даже с показной отчетливостью пукнула, и свидетелями этого стали всякие уважаемые персоны, присутствовавшие на торжестве, такие как личный водитель местного олигарха Сергей Полуэктов, которого, как и жениха Лильки здесь все запросто называли Серегой, а некоторые даже Серым, заместитель председателя комиссии по городскому благоустройству Каблученков, вкупе с беременной своей женой и лупоглазым помощником, надменный председатель некоего благотворительного общества Пупонович, старшая сестра юбилярши в шикарном черном платье с блестками и с мужем, Ион Цинга, молодящийся тренер городской футбольной команды, которая, хотя и не радовала земляков успехами, зато имела уважаемых спонсоров, а также гости, можно сказать, случайные, вроде уже преклонных лет Виктора Сергеевича, неизвестно кому и кем доводящегося и, кажется, не сказавшего за весь вечер ни слова, а только согласно кивавшего, когда ему наливали и накладывали и покинувшего вечеринку, что называется по‑английски, бывшей одноклассницы Лильки рыжеволосой троечницы Петрищевой, позванной на юбилей по чистой случайности (на улице встретились и разговорились) и уже вчера начавшей по телефону рассказывать лукавым, как перламутровая серьга, голосом о бомбическом позоре Лильки, от которой еще во время празднования ее дня рождения сбежал жених Серенька, хотя уже подарил ей обручальное кольцо на свадьбу, а также и всяческие другие малозначительные гости, вроде выгуливателя ребенка и его супруги, приглашенных на торжество в качестве соседей, недавно помогших Лильке разобраться с электрощитком на лестничной площадке и вчера тоже ставших свидетелями позорного пука, пустившего под откос всю предыдущую жизнь юбилярши и понудившего ее бежать из родного города, куда глаза глядят — хоть в тундру, хоть в столицу.

      — Ладно, мне некогда, много работы, — перебила высморкавшегося жена. — Ты шапочку ребёнку надел?

      — Надел.

      — Какую?

      — Голубенькую.

      — Хорошо, молодец. — сказала женщина, отключила телефон и, подойдя к окну, стала закрывать жалюзи.

      — Кто звонил? — спросил мужчина, сидевший в кресле в углу офиса.

      — Муж. Гуляет с Алёнкой.

      — Как она?

      — Вылитая ты, — сказала женщина, решительно смела по углам стола все лежавшие на нем бумаги и стала расстегивать блузку — Когда смотрю на нее, твоё лицо вижу. 

      Тьма египетская

      В коридоре было темно, и Костя Евтушенко никак не мог воткнуть ключ замочную скважину. Он притоптывал ногой, матерился, пытался найти на мониторе мобильника место, на которое можно было нажать пальцем и включить телефонный фонарик, чтоб увидеть замочную скважину. Но никак не находил это место на мониторе, тыкал в дверь ключом и, толкая слюну языком, ругался и шипел.

      — Давайте я вам помогу! — вдруг раздался женский голос.

      Костю покоробило: он был уверен, что один в этом коридоре и не подозревал, что пока он корячится перед дверью, кто‑то наблюдает за ним.

      — Если у вас есть фонарик или зажигалка, сделайте одолжение, посветите, — сказал Костя и подумал: «Хорошо ещё, что это не мужик с топором».

      Костя был адвокатом и знал, что мужиков с топорами куда больше на свете, чем думают те, кто не посещает адвокатов.

      Зашуршало платье, и еще до того, как щелкнула зажигалка — во всяком случае так почудилось Косте — в темноту явился крошечный огонек.

      — А у вас есть вообще свет? — спросила женщина. — А то тут просто тьма египетская!

      — В коридоре у двери выключатель, — Костя махнул рукой в сторону, где едва брезжил свет из другого коридора.

      Костю обступали разные мысли.

      «А ведь пока я суетился у двери, она наблюдала за мной, — думал он, вспоминая в подробностях, как топтался у двери, как ругался, полагая, что он здесь один, и никто его не услышит.

      При этом ему не приходило в голову, что человек никогда не бывает один, что он всегда на виду у кого‑то. Даже когда идёт по пустынной улице, по нему всегда ползет чей‑то случайный или не случайный взгляд. Выпроставшийся ли из‑за занавески какого‑нибудь окошка, из подворотни ли, или, быть может, — из облака. И, конечно, в этом офисном лабиринте Костя тоже был наблюдаемым. Впрочем, для этой женщины, он наверняка был не столько человеком, сколько силуэтом, ничтожной куклой в театре теней.

      Женщина приблизилась, пометила огоньком замочную скважину и сказала:

      — Я пришла сюда, а никого нет. Села на скамейку и стала ждать. Во сколько ваша контора открывается?

      — Обычно в десять, — сказал Костя и повернул ключ. — В это время наш бухгалтер, как правило, уже на месте. Только сегодня она, как назло, что‑то запаздывает.

      Они вошли в контору.

      — А адвокаты во сколько приходят? — спросила женщина.

      — По‑разному, по предварительной договоренности с клиентом. А вы к кому из адвокатов на прием записаны? — спросил Евтушенко, направляясь к своему столу.

      — К тебе, Костя.

      — Ко мне? — Евтушенко повернулся к незнакомке. Перед ним стояла бывшая его одноклассница Надя Спиридонова,

      Костя стал испускать слова, долженствующие показать его удивление и радость от встречи, а сам тем временем разглядывал Спиридонову

      Она постарела, но при этом, однако, всё ещё оставалась симпатичной. Прежде она была похожа на молодую весеннюю берёзку, из которой каждый норовит добыть сок и полакомиться им. А теперь она заматерела, и, если и оставалась похожей на берёзку, то на берёзку крепкую, с твёрдой корой, которую не прокусит ни муха, ни шершень, а гвоздь хоть и продырявит, но никакого сока не добудет.

      — Ну, присаживайся, Надя, — сказал Евтушенко.

      Сам он уселся в свое кресло, а Спиридонова села напротив, на стульчик посетителя.

      — Рассказывай, как ты до такой жизни докатилась, — сказал Евтушенко.

      — В смысле?

      — Ну, шучу я, шучу, рассказывай, зачем пришла.

      — Да вот со свекрухой у меня проблемы, — Спиридонова потянула из черного пакета папку с бумагами. — Поможешь по юридической части?

      — Ну, со свекрухами у всех проблемы, дело известное.

      — Так поможешь?

      — Все, что в моих силах — для тебя Надюша, — улыбнулся Евтушенко. — Даже пятьсот рублей не возьму с тебя за первую консультацию.

      — Спасибо, Костя! — сказала Спиридонова и вытащила из папки бумаги.

      Евтушенко стал читать их. Это была судебная тяжба за земельный участок.

      — Слушай, а кем тебе приходится Труфяков К. И.? — спросил Евтушенко.

      — Это мой муж, Труфяков Константин Иванович. Ну в смысле — бывший. Он умер, и я теперь соответственно его вдова.

      — Сочувствую. Так, значит, ты теперь не Спиридонова, а Трюфякова?

      — Понятное дело. Не менять же назад фамилию. Только лишние хлопоты, да и платить ещё надо.

      — А это кто — Спиридонов К.К?

      — А это сын Константин Константинович.

      — А почему у сына твоя фамилия, а не мужа?

      — Он родился до того, как я замуж вышла. А, — посетительница махнула рукой. — долго рассказывать.

      — Понятно, — сказал Евтушенко, вновь запуская глаза в бумаги. — Но это значит, что и у сына есть доля на землю.

      — Нет, его доли никакой нет.

      — Это почему?

      — Он погиб в прошлом году.

      Евтушенко поднял глаза на одноклассницу и, изобразив в них печаль, вздохнул и сказал:

      — Да‑а, как говорится, жизнь прожить — не поле перейти… Ну, что поделаешь… надо продолжать жить, Надя. Надо.

      Труфякова‑Спиридонова опустила глаза. Евтушенко снова вздохнул и снова уткнулся в бумаги. Он слюнявил палец, листая страницы, а Спиридонова сначала молчала, а потом заговорила. О самом разном, не имевшим одно к другому внятного отношения: о своей работе в «Озоне», о пробках на дорогах, о подлой свекрухе, об их общей с Костей когдатошней классной руководительнице, которую недавно видела на улице.

      — И как она? — поинтересовался Костя, не отрываясь от бумаг.

      — Совсем уже старуха. А ты помнишь ее?

      — Честно сказать, очень смутно, — сказал Евтушенко. — А это кто — К. К. Спиридонов?

      — А это мой внук Константин, сын моего Кости.

      — Что такое? — изумился Евтушенко. — У тебя что — все Кости? И муж, и сын, и внук?

      — Просто мне нравится это имя. — Надя вдруг потупилась. — Это твоё имя. Оно самое красивое на свете!

      — Мое имя? — Евтушенко вытаращил глаза.

      — Да, для меня оно самое красивое. — Надя резко подняла голову и посмотрела Косте в глаза.

      Ему почудилось, что на краях её глаз вдруг возникли крошечные прозрачные пузырьки, что они лопаются, и из них вылетают прозрачные весёлые мушки.

      — А знаешь, Костя… ты ведь первая моя любовь, еще школьная, — сказала Надя. — Я тебя в девятом классе полюбила, когда мой девятый «А» с твоим девятым «Б» объединили. С тех пор и имя Костя — мое любимое. Вот, призналась наконец тебе в любви.

      Евтушенко откинул голову назад и приоткрыл рот, чтобы что‑то сказать, но не успел — в адвокатскую контору, громыхнув дверью, вторглась багроволицая богатырша.

      Буркнув что‑то вроде «здрасти» в сторону Кости и не удостоив посетительницу даже взгляда, она решительным шагом проследовала в дальний кабинет адвокатского офиса.

      — Это наш бухгалтер, Валентина Ивановна, — представил вошедшую Костя.

      Надя не обратила на эти его слова никакого внимания.

      — Запоздалое, конечно, признание, — сказала она, — но…

      Тут она замолчала, потому что в кабинете богатырши что‑то громко брякнуло‑шлепнуло‑хлопнуло, и бухгалтерша вновь возникла, такая же багроволицая, и теперь уже и с красным электрочайником в руке.

      Решительным шагом Валентина Ивановна направилась к выходу, и, как показалось, не успела выйти, как где‑то за стеной зашумела струя воды. Точно испугалась: вот явится Валентина Ивановна, а она, росомаха такая, все еще в кране, не готова изливаться в бухгалтерский чайник.

      Едва богатырша канула в коридоре, Костя сказал:

      — Для меня это…

      Он не докончил, потому что в адвокатскую контору вошел седой господин в черном галстуке и с черной тростью.

      — Надя, Надя, познакомься, — оживился Евтушенко — Это известный персонаж…общественный деятель Николай Яковлевич Заварунов.

      Заварунов галантно поклонился Спиридоновой, пожал Косте руку и спросил:

      — А что, Атоян еще не приходил?

      — Нет, Николай Яковлевич. Он и не придет — он сегодня весь день будет в суде.

      — Да‑да, он же мне это говорил! Как я мог забыть! — воскликнул Заварунов и вскинул руки так, что едва не задел тростью Надю. — Извините, мадам, извините!

      О посещении адвокатской конторы общественным деятелем Заваруновым можно было бы и вовсе не упоминать, если бы тот не подарил Наде книгу собственного сочинения «История династии Заваруновых». В этом сочинении утверждалось, что род Заваруновых повелся еще в доисторические времена с некоего Завария, третьего брата Ромула и Рема, ныне совершенно забытого, но когда‑то вместе с ними сосавшего волчицу и затем, как сообщалось в книге, «принявшего самое деятельное участие в основании Рима».

      Забегая вперед, отмечу лишь, что эту книгу Труфякова‑Спиридонова внимательно читала на протяжении нескольких вечеров, а потом, пренебрегши даже комплиментарной дарственной подписью автора, выбросила в помойное ведро.

      Мало‑помалу и адвокатская контора, и соседствующие с ней офисные пространства наполнились людьми. Звенели телефоны, шумела оргтехника, и свет — электрический и дневной — лапал стены офисного лабиринта и внутри, и снаружи, и во всех местах.