Кто не любит вторники

      Григорий Петрович — бухгалтер алкогольной компании «ВАКХ», приятной наружности усатый мужчина, находившийся в том возрасте, когда многое уже не принято, а многого ещё не хочется — не любил вторники больше всего на свете. Не просто не любил, а ненавидел, притом искренне, нежно, довольно давно и, кажется, взаимно. С самого детства каждую неделю каждого месяца этот день находил, чем вывести его из себя — побегом ли черепашки из старой обувной коробки, неудом ли за контрольную по тригонометрии, потерей ли очков. И вот с тех самых далёких пор, когда Григорий Петрович был сначала ребёнком, а затем юношей, он возненавидел этот день недели.

      И этот новый вторник исключением не стал.

      Григорий Петрович чувствовал, что сегодняшний день не сулит ничего хорошего. Ещё утром, когда первые лучи разгорающейся зари — розовые и тоненькие, как ломтики маринованного имбиря — упали на его лицо и заставили открыть глаза, он почувствовал, что что‑то очень противное и гадкое выползло этой ночью из своей грязной норы и теперь рыщет по всем дорогам в поисках пищи.

      — Вот же гадость! — думал он, стоя под горячим душем и разглядывая своё мутное отражение в смесителе — Я всегда чувствую гадость… и теперь я чувствую её вновь.

      Завтракая, Григорий Петрович как обычно смотрел телевизор. Рядом с ним, сидя на видавшем виды, но сохранившем уютность пуфике сидела его жена — ещё красивая женщина постбальзаковского возраста по имени Юлия. Она завершала утреннее наведение марафета, попутно поглядывая в телевизор и отдавая команды — поочерёдно, то мужу, то сыну, который завис над экраном телефона, подобно водомерке над озёрной гладью. 

      Всё было как обычно. Всё… кроме, конечно Григория Петровича, который стрелял глазами то в сторону жены, то в сторону сына, то в сторону телевизора, в постоянном ожидании, что ещё секунда — вот ещё одна секунда — и произойдёт нечто такое, что поставит весь сегодняшний день вверх дном, а, быть может, и перевернёт всю его жизнь. Но нет — отлаженный механизм под пошловатым названием «счастливая семья» продолжал мерно отстукивать уплывающие в небытие минуты. Каждая шестерёнка, каждый валик его выполнял свою работу безукоризненно. И Григорий Петрович, ещё более удручённый, чем в секунду своего пробуждения, выскочил из‑за стола, схватил свой портфель и поспешил на улицу.

      Улица, как известно, всегда полна неожиданностей. И опасностей. Однако всё снова пошло не по плану. Стояло прекрасное весеннее утро — дул свежий, тёплый ветерок, нежные прикосновения которого были почти позабыты горожанами за долгую зиму. Недавно проснувшееся желтоволосое солнце светило своим подсолнуховым светом, силясь отогреть землю. Люди, сбитые в небольшие колонны, спешили впрыгнуть в общественный транспорт. Григорий Петрович в последний момент успел заскочить в уходящую маршрутку и даже занять своё любимое место — на переднем сидении, прямо рядом с водителем. 

      — Господи, если я нормально доеду до работы и отработаю день без эксцессов, это будет настоящим чудом! Просто чудом, чёрт подери! — подумал Григорий Петрович, садясь в вагон метро.

      Каждую минуту этого дня наш герой ждал какой‑нибудь подлости или какого‑нибудь подвоха. Музыка, булькающая в наушниках сидящего рядом с ним паренька, лица людей в метро, чуть тронутые сном, смиренные синие тени, брошенные ему под ноги вековыми липами — всё это было для Григория Петровича очень подозрительным. То самое гадкое чувство, испортившее ему настроение этим утром, разрасталось, разбухало и становилось жирным и противным, как громадная жаба, лежащая на зеркальной глади пруда.

      Но за весь рабочий день с нашим героем не случилось ничего примечательного. Он пришёл в контору и практически всё время с девяти утра до шести вечера просидел за компьютером, сводя баланс. Баланс всё никак не приходил в норму — его как будто бил лихорадочный озноб. Виталий Альбертович, генеральный директор, несколько раз проходил мимо рабочего места Григория Петровича, как‑то загадочно поглядывал на него и что‑то бормотал себе под нос. Если бы наш бухгалтер знал, что такое «комедия дель арте», то он бы заметил, что в эти самые мгновения его директор сильно смахивал на Бригеллу. 

      Поначалу он напряжённо провожал директора взглядом, но потом снова с головой погружался в работу. Однако неприятный осадок от этих взглядов всё же оставался. 

      Пару‑тройку раз Григорий Петрович выходил покурить со своим приятелем, менеджером Олегом. Снова ничего необычного. Жена не звонила, сын тоже. Дочь и подавно… где уж ей позвонить отцу! Межгород нынче дорог.

      Дети редко бывают благодарными. Григорий Петрович частенько об этом думал в последнее время — с тех самых пор, как дочь, плод предыдущего брака, поступила в институт и уехала из отчего дома. 

      День как день, всё, как всегда. 

      Но этого просто не может быть!

      В третьем часу на пороге конторы появилась девушка. Она удивлённо вертела головкой, словно вошла не в обычный офис на окраине города, а в украшенный чудесной росписью старинный храм, и всё время спрашивала у всех встречных сотрудников, где можно найти Виталия Альбертовича. Белокурая красавица с чуть вьющимися волосами, в тёмно‑коричневом в клетку пальто и обворожительной белой блузочке, она сразу приковала к себе внимание Григория Петровича. 

      — Боже мой… — только и смог прошептать бухгалтер.

      — Да… — с задумчивостью протянул логист Сёма — в былые бы годы мы бы её с тобой! — и как‑то гадко рассмеялся. Но Григорий Петрович не замечал его — он, слегка опершись на свой хлипкий рабочий стол и не видя ничего вокруг себя, любовался чудесной незнакомкой. 

      И любоваться было чем… Белые локоны, выбивающиеся из‑под тёмно‑синего берета, обворожительно спадали на плечи. Ясные голубые глаза поблёскивали из‑под кристаллов очков светом нежным и тёплым, словно свет забытой настольной лампы, возле которой заснул усердный школьник. И её фигура — фигура греческой статуи, фигура позабытого совершенства — и её облик, всё это заставило сердце Григория Петровича биться и трепетать. Трепетать так, как оно не трепетало уже очень давно. Руки его задрожали, внизу живота разлилось таинственное и сладкое тепло, а перед прояснившимся взором поплыли картины далёкой юности, когда он, будучи ещё студентом‑второкурсником, впервые увидел свою будущую жену. И ведь эта девочка, пришествие которой было так неожиданно для Григория Петровича, была так похожа на Юлю… в молодости. 

      В конце концов девушка подошла и к нему. Григорий Петрович затрясся пуще прежнего и попытался отвести глаза. Однако же взгляд его был пойман.

      — Мужчина! Мужчина, у вас сейчас чашка упадёт!

      — А?

      Одно неловкое движение — и чашка, которую бухгалтер только что наполнил чаем, рухнула на пол с оглушительным грохотом. 

      Девочка с сочувственным вздохом бросилась подбирать крупные осколки, а Григорий Петрович принялся чем‑то, первым попавшимся под руку, вытирать лужу. 

      — Мужчина, вы этим ничего не вытрете! — сказала девочка и с премилой улыбкой отобрала у нашего героя файлик с бумагами.

      — Вот ёлки!.. Чёрт, слава Богу с документами всё в порядке! — протараторил бухгалтер, не отрывая глаз от красавицы, собиравшей осколки. — Да я сам, сам! Не пораньтесь!

      — Да это же керамика! Тут не поранишься! — они встали с колен и теперь снова могли вести цивилизованный диалог.

      — Спасибо, дево… девушка.

      — Да не за что! Вы аккуратнее в следующий раз.

      Её улыбающиеся глаза смотрели прямо на него, и от этого светлого взгляда душа бухгалтера расцветала буйно и пышно.

      — Меня Алиса зовут! — и она протянула Григорию Петровичу руку.

      — Григорий!..

      — У вас такие холодные руки. Что с вами? Вы не больны?

      — Нет, что вы… это так, просто! 

      — Григорий… как здорово!

      — Что именно?

      — Ну, у меня папа Григорий — она вдруг рассмеялась — папа Григорий! Как будто он не мой папа, а папа римский!

      — Да, верно! — Григорий Петрович нервно захихикал — А вы тут… вы тут работаете теперь, да?

      — Да нет, я только на собеседование.

      — Ах, значит только будем коллегами?

      — Видимо… я была бы совсем не против.

      Григорий Петрович сел на своё рабочее место.

      — Волнуетесь перед собеседованием? — он всё глядел на свою новую знакомую и никак не мог привыкнуть к счастливой мысли, что, возможно уже очень скоро они будут работать вместе. Мало того работать — возможно, он сможет провожать её до остановки, а по пятницам они вместе будут ходить в японское кафе за углом. Быть может, она бы разрешила обнимать себя на прощание? 

      Кажется, молодёжь не видит в этом ничего зазорного. 

      В дверях кабинета появилась физиономия Виталия Альбертовича. Увидев Алису и Григория, он, как показалось нашему бухгалтеру, немного поперхнулся, но затем его морду вновь стянула улыбка, и он пригласил Алису к себе в кабинет.

      Григорий Петрович проводил её взглядом и впервые за весь день улыбнулся. 

      Ближе к вечеру пошёл дождь, притом довольно сильный. Григорий Петрович вымок до нитки, несколько раз поскользнулся, однако, когда он вошёл в квартиру, скинул мокрую одежду и, наконец, с разбегу плюхнулся на диван, он вдруг ощутил себя дьявольски счастливым. Весь последующий день — и даже ночь — образ прелестной Алисы не выходил у него из головы. Казалось, что свет и тепло её лучезарных глаз разлились в нём, и теперь сердце его нежилось в сладостном ладане воспоминания, а по коже бегали бархатистые искорки электричества.

      — Слушай, может, в выходные к маме съездим?

      — Что? — Григорий Петрович даже не заметил, что пока он предавался грёзам, лёжа на диване, к нему подсела жена. 

      — Я говорю, надо к маме съездить в выходные!

      — А… ладно… посмотрим!

      — Ты чего?

      — А чего?

      — Да не знаю… — Юля хмыкнула и, бросив на мужа взгляд, полный недоумения, вышла из комнаты.

      — Ну и хорошо! — резюмировал Григорий Петрович и, чуть прикрыв глаза, подобно мыслителю эпохи рококо, снова предался созерцанию прекрасного образа, теперь навсегда запечатлённого в его сердце. 

      Григорий Петрович не помнил, чтобы он хотя бы раз в жизни, окрылённый и счастливый, летел в офис. Конечно, он и раньше спешил туда, боясь опоздать и остаться без работы. Но тогда в нём не было такой лёгкости, такой беззаботной, юношеской мечтательности, а душа, которая, как ему казалось, уже давно свыклась со своим положением придаточного органа, не была исполнена таким неземным блаженством. Даже тень той мысли, что сегодня он увидит Алису была для него сладостна. В какой‑то момент, сидя в вагоне метро, Григория Петровича вдруг испугал один вопрос: уж не влюбился ли он в эту маленькую девочку. «Маленькая девочка… со взглядом волчицы» — невольно пришла ему на ум песня его молодости. 

      У дверей конторы его уже ждал Виталий Альбертович. Судя по всему, сегодня утром он, брезгливо скривив лицо, отбросил маску Бригеллы в сторону и натянул личину хилого Панталоне.

      — Ах, Григорий Петрович! Прошу вас, зайдите ко мне в кабинет!

      «Кабинет директора — не каторга!» — промелькнуло в голове у бухгалтера и он, такой же счастливый и окрылённый, каким был до этого, пересёк порог.

      — Да как так‑то, а! — Юля металась по кухне, как бешеный тигр. Казалось, ещё несколько секунд — и из неё хлынет поток всепожирающего помпейского пламени. — Ты проработал в этой фирме грёбаных шесть лет! Да как этот козёл вообще смеет тебя увольнять! 

      — Кадры… текучка… — задумчиво протянул Григорий Петрович, ковыряясь вилкой в тарелке.

      — Текучка!.. а вообще, этого стоило ждать! Вот чего ты ждал? Чего ты ждал! Я тебе говорила, что надо было идти к Лёшке, когда Лёшка звал к себе. Он мой брат, он в беде не оставит! Ну, где нам — мы же сами с усами, мы ж хозяева жизни! И на брата жены мы работать не будем, мы ж самые важные!

      — Юль, вот чего ты опять с Лёшкой со своим. Ну что, я бы в его палатке что ли бухгалтером работал — да не смеши меня! А тут хоть рассчитают по‑людски.

      — Ой, да ну тебя в пень! По‑людски! Кого хоть взяли‑то? Или никого ещё?

      — Миша из отдела продаж говорил, что, мол, какая‑то не то племянница, не то ещё кто‑то… самого!

      — Сучки мелкие. Племянница, как же! Знаем мы их!

      Григорий Петрович отправился в гостиную. Он был невероятно раздосадован сегодняшним происшествием. Конечно, было очень неприятно потерять работу — особенно сейчас, когда работы нигде днём с огнём не сыщешь и придётся идти пахать за копейки в ЖЭК или же, что ещё хуже, в контору недоделанного деверя, что означает отдать свой мозг для совершения с ним развратных действий сексуального характера всей жениной семье.

      Удручала и ситуация с Алисой. Григорий Петрович не был идиотом — скорее всего, той самой «племянницей или кем‑то ещё самого босса», как назвал нового бухгалтера Миша из отдела продаж, была именно она. Именно поэтому заслуженный артист компании «ВАКХ» Виталий Альбертович так странно смотрел на него вчера, так испугался, когда увидел, что будущий бухгалтер мило воркует с прошлым. А всё‑таки ему надо отдать должное — он достаточно неплохо сохранял самообладание все прошедшие сутки.

      Но Алиса… знала ли она, что говорит с человеком, которого завтра уволят, чтоб освободить ей место? Хотелось бы верить, что нет. Но всё‑таки — она уже взрослая девочка и не могла не понимать, что в такой большой компании, которая бесперебойно работает вот уже десять лет, не может не быть главного бухгалтера. Можно, конечно, предположить, что ей солгали, сказав, что фирма гибнет, а всё оттого, что хорошего главного бухгалтера нет — ищут пожарные, ищет милиция, ищут три года, не могут найти! Свежо, как говорится, предание, да верится с трудом… а он‑то, дурачина, поплыл! Арлекин, да и только…

      Григорий Петрович вышел на балкон. За окнами, мокрая и свежая, пахучая и чистая, возрождалась природа. После дождя, который шёл всю прошедшую ночь и половину дня, в воздухе разлился невероятный, пьянящий запах. Дочь говорила, что он называется петрикор — запах земли после дождя. Казалось, что мать‑земля, скинувшая холодные снежные оковы, теперь счастливо глядела на своего благоверного Небо, а Небо дарило ей сладкий певучий аромат. 

      Григорий Петрович закурил. Его одолевали тяжёлые, безрадостные мысли, а чувства его были серы, как папиросная бумага. Он глядел на оживающую природу, освящённую последними лучами закатного солнца — розовыми и тонкими, словно ломтики маринованного имбиря — и думал:

      — И всё‑таки себя надо слушать. И чего я, дурак, вчера так радостно летел с работы? Вторники никогда не сулят ничего хорошего. Кому вообще могут нравится вторники и вообще дни недели! Эх, слушать себя надо…

      Докурив, Григорий Петрович потушил бычок, бросил его в пепельницу и отправился спать. А свежий западный ветерок, шаловливо лизнувший балкон, подхватил бычок и понёс его — далеко и ещё дальше.

      Первый снег

      Чёрный кофе. Без сигареты, не думайте! «Курить вредно», как говорил Шерлок Холмс. «Видите, какой я худой! — добавлял он — Это от курения!»

      Он вышел — нет, его вынесли — на морозную ноябрьскую улицу толпы студентов, и воздух, замороченный первым снегом, наполнился дымом. Задний двор института стал похож на поле брани времён Наполеоновских войн. Как раз их сейчас проходили на паре. Тулон, генеральский чин. Надо бы сходить на «Наполеона» сэра Ридли, если фильм таки попадёт в кинотеатры.

      Первый снег навевал мечтательность. Кофейно‑снежную мечтательность, столь свойственную студёному ноябрьскому полудню. Особенно, если ты не спал всю ночь, думая о постороннем. Особенно, если семинар прошёл не самым лучшим образом… и настроение твоё — паршивое и вместе с тем по‑своему приятное и задумчивое.

      Так холодно. И тепло одновременно. Как в их старой квартире с холодными стенами.

      Но ты под пледом. И со старым телевизором.

      А тебе девять лет. И папа принёс на диске сборник новогодних фильмов. Старых, которые надо посмотреть!

      И папа небритый. И такой же студёный, как мир за окнами.

      Первый снег запорошил раскидистое дерево под окнами кафедры Средних веков. Ещё вчера оно было черно, словно нарисовано на остекленелом воздухе гуталином.

      У отца волосы чёрные. Он это ещё тогда, в девять лет, заметил. И причёска, как у Максимуса из «Гладиатора». Хороший фильм, папа показал.

      Первый снег — как первые седины в шевелюре твоего отца. Это зрелость мира, вот что такое первый снег. Ты думаешь: «Нет, ещё рано». «Не так уж и много». «Может, ещё пропадёт»…

      Он решил позвонить отцу. Немедленно.

      Хотя… он сейчас, наверное, ещё на работе.

      Напишу СМС.

      Пробегая мимо

      Сюжет ненаписанного рассказа № 1

      Несколько молодых людей, возрастом примерно от 10 до 17 лет, рассредоточились по углам баскетбольной площадки неподалёку от моего дома. Рассредоточились точно по возрасту: более младшие кидались чем‑то друг в друга и верещали, средние — тихонько стояли, перешёптываясь и иногда в голос матерясь, а самые старшие, расправив плечи, подобно атлантам, активно изображали из себя Майклов Джорданов и Лебронов Джеймсов, пытаясь достать непослушным мячом корзину.

      В этот самый момент мимо площадки, которая была огорожена зелёной решёткой и больше напоминала загон для скота, чем спортивное сооружение, прошла довольно привлекательная дама неопределённого возраста. Красот и достоинств в этой самой даме было изрядно, и предаваться описанию её мне сейчас не досуг. Облегчите мне работу и вообразите себе наиболее привлекательное женское существо. 

      Речь не о том.

      Сколь по‑разному отреагировали на её появление те, кого мы именуем общим именем «молодёжь». Младшие, кажется, вовсе не заметили её, идущую, как каравелла по зелёным волнам. Средние смущённо и тупо уставились на неё, как тот самый баран на те самые новые ворота. А самые старшие продолжили весёлую игру, активнее навалившись на ни в чём не повинный коричневый мячик. Лишь один из них, прильнув плечом к решётке, мечтательно проводил красавицу взглядом.

      Интересно, как изменятся их взгляды на эту же самую даму, когда они станут постарше. На пять, семь, десять, пятнадцать лет?

      Интересно, как сам я изменился в лице, глядя на всё это? Кто бы подсказал…

      Мимолётные мысли, как трассирующие пули — летят мимо, но свист их ещё долго слышен в голове. 

      Разговор за чаем

      Он налил себе большую чашку чая — свою любимую, с красными цветами — и уселся на диван. Холодные тонкие руки легли ему на плечи. Он потягивал чай и старался не шевелиться.

      — Как прошёл день? — спросил ласковый голос, паривший над его ухом.

      — Устал… как собака вообще…

      — Опять отчёты с табличками?

      — Но… замаяли…

      — Ты обедал сегодня?

      — Да где там!

      — Поедешь в субботу на рыбалку?

      — Да чёрт его знает… пацаны звали, а я думаю — оно мне надо?

      Холодные руки погладили его по спине. Ловкие тонкие пальцы проплыли по порожистой стремнине его позвоночника вниз и вверх. Большой палец правой руки упёрся в его тёплый мягкий затылок. На его шее белел старый шрам.

      — Мне пора!

      — Эль… — он повернулся к той, кому принадлежали руки. — Эличка!

      — Я люблю тебя, Серёжа…

      — И я тебя…

      Она погладила его по небритому три дня лицу… и растворилась в воздухе…

      Она проснулась среди ночи, мокрая от слёз и холодного пота. Она пошарила глазами по комнате, глубоко задышала, стараясь прийти в себя. Взгляд её упал на фото, укутанное ночными тенями. На фото была черная ленточка… а Серёжа на нём улыбался.

      И чего его тогда понесло на эту рыбалку?

      В безопасности

      Ну вот, все и кончилось, — говорил арестованный, 

      благожелательно поглядывая на Пилата, 

      — и я чрезвычайно этому рад.

      Михаил Булгаков

      «…одна секунда. Синева, чернота. Глухота.

      Море не жалеет. Никого и никогда. Господи…

      Всё случилось очень быстро. В тумане мы налетели на айсберг. Траулер не «Титаник» — ушёл разом. Вниз.

      Я слышал рёв страшного зверя по имени Море. Оно жадно заглотило наше несчастное судно.

      Чёрт дёрнул меня броситься за борт.

      Поганое чудо. 

      Меня не засосало в чёрную пасть. И теперь я болтался посредине океана на потёртом спасательном круге. Нутро моё сжималось от холода и боли — так, словно в животе какой‑то великан единым дуновением порвал кузнечные меха. Солёное солнце — белое, как гнойная простуда на лице темнеющего небосвода — жгло меня, давило… и мучило.

      Пусть жжёт.

      Море не жалеет. Небу всё равно.

      Как удержаться, чтоб не глотнуть солёной зудящей отравы, разлившейся злобным океаном вокруг? Глотая слюну, которой с каждым разом всё меньше и меньше, я предпочёл считать себя мёртвым. Постарался забыть свою улицу, свой подъезд…

      Маму.

      Жену. Света, прости…

      В голове мелькало множество картинок… даже обрывки незамысловатого скетч‑шоу, которое смотрел в последний день на берегу. Белобрысый актёр изображал инструктора по вождению, учившего своих студентов ругаться на других водителей.

      Музыка волн. У этой музыки есть свои жанры. Каждый лёгкий обертон может означать спокойствие, приближающийся ветер… или же акул. За три дня на спасательном круге я стал самым настоящим музыковедом.

      Но эти звуки не были похожи не на что. Да и я уже был не в состоянии различать мелкие обертона. Для себя я решил, что уже мёртв. А там…

      Тень сбила свет солёного солнца. Плеск, скрип… тихий шёпот. Британский флаг. «James Cook».

      Лодка… спасательная лодка.

      В последнем порыве жизни я открыл глаза во всю ширь. Прокопчённое загаром усатое лицо. Рядом с ним — похожая на яйцо женская физиономия. Речь на английском.

      Люди!

      Плеск волн стал глуше. Я был скрыт за куском пластика.

      Лодка!

      Теперь я был на её борту. Я был в безопасности.

      Холод пластика баюкал. Не валил, как удары солнечного гонга, а нежной прохладой заговаривал: не переживай, вот всё и закончилось.

      Я понимал английский. Дай бог мамочке здоровья. Таскала в эту чёртову «Simple School» даже с температурой. Пригодилось.

      Сказать им, мол, русский я.

      Рыбак. «Наина», траулер.

      I’m wrecker. I need help. Russian… чёрт, как же будет посольство?

      И еда… food!

      Снова речь:

      — Потерпевший?

      — Он жив?

      — Не уверен…

      — Здесь было ещё кораблекрушение…

      «Ещё»? Что значит «ещё»?

      Здесь шторма… давайте скорее выбираться!

      Do you have a food?

      Мама, я живой!

      Света, я буду дома…

      — Усох совсем… но вроде жив.

      — Помирает.

      — Дождёмся?

      Тишина.

      Чего «дождёмся»?

      — Да чего ждать…

      Адская боль.

      На секунду проснулся. Точно — усатый вцепился в руку… зубами.

      — Алекс! Он ещё жив!

      — Я не жрал три дня! Пошла на…

      Это не спасатели. Это wreckers.

      Море не жалеет. 

      Небу всё равно. 

      Люди хотят есть…»

      Ниточка

      Каждый день я просыпаюсь ради неё. Было бы подло с моей стороны умереть от апноэ посреди ночи, чтобы утром она обнаружила мой хладный труп. Зачем?.. Я не хочу, чтоб она расстраивалась…

      Суровая нить, привязанная к моему митральному клапану. Сбившимся дыханием я нащупываю узелок… каждое утро.

      Каждое утро я иду в душ, зная, что Лиза уже встала и готовит мне завтрак. А могла бы ещё понежиться в тёплой постели. Хотя… не такой уж и тёплой. У моей любимой в роду наверняка были эскимосы, а как иначе можно объяснить её непреодолимую тягу открывать нараспашку окно на всю ночь, даже если на улице бушует метель, лупит дождь или бродит Годзилла.

      Нить намокла от воды, но всё ещё держится.

      Каждый раз после душа меня ждёт хороший завтрак. Обычно это овсянка, но иногда это яичница с помидорами. Когда я первый раз увидел это кулинарное извращение, я даже не думал, что буду благодарить Бога всякий раз, как увижу на столе это нечто. И хоть готовит Лиза весьма посредственно — скажем прямо, в вакансии шефа мишленовского ресторана ей отказали бы — я всегда завтракаю с большим удовольствием.

      Когда мы сидим рядом, нить лежит на полу, изогнувшись, подобно струне, сорванной с грифа гитары. Теперь я вижу, куда ведёт эта ниточка. Она бежит от моей груди к её. У неё та же ниточка привязана к её митральному клапану. А, может, к правому предсердию…

      Каждое утро я прокручиваю в голове дела на грядущий день. Поехать туда‑то, забрать того‑то и отвезти зачем‑то к кому‑то.

      Но сначала надо отвезти Лизу на работу.

      Работает она едва ли не на другом краю города и каждое утро говорит мне: «Ну куда ты поедешь! Тебе в другой район! Я такси возьму!»

      Иногда я соглашаюсь, но чаще всего — везу.

      Она целует меня и выпархивает из машины. 

      В этот самый момент, когда холодный воздух врывается через открытую дверь в салон, я чувствую, как узелок тихо разжимает свои объятия. Его больше нет…

      Весь день я чувствую режущую боль на месте, где должен быть узелок. Если Лиза звонит мне или сбрасывает SMS, натёртая узелком область начинает саднить, как от соли.

      Рану эту можно было бы чем‑нибудь промыть, наложить на неё повязку… да только рана эта так мала и так нежна, что любой, даже самый слабый раствор выжжет всё до самого основания, а повязка попросту задушит моё бедное сердце.

      Выход тут только один. Чем бы я не был занят днём, я всегда стараюсь встретить Лизу после работы.

      Когда она выбегает из бизнес‑центра — такая смешная в своей жёлтой шапочке колпачком — боль вдруг резко обостряется. Но это сладкая боль… ведь я уже вижу, что вот‑вот, ещё секунда, и ниточка обвяжется вокруг своего привычного места на моём митральном клапане.

      «Приветик, милый! Ну как прошёл день?»

      Дни бывают разные. День на день не приходится. Но каждый вечер я засыпаю с молитвой: «Боже, если ты есть… прошу, сделай так, чтоб завтра утром она была здесь, на митральном клапане. Очень прошу, пусть здесь будет этот узелок!..»

      А как иначе я буду просыпаться по утрам?

      Саксофонист

      — А вы играете на чём‑нибудь? — спросил я.

      — Увы, нет! — ответила она, обнажая в улыбке свои прелестные жемчужные зубки — Но если бы и выучилась играть на чём‑то, то это был бы саксофон!

      Мы стояли под коралловым закатным небом, дыша воздухом, в котором растворялся петербургский вечер, голоса миллионов горожан и чуть сиплый голос саксофона. Ради него мы и прервали наш ход по мостовой, остановились, чтобы прильнуть душой к его призывному разговору в стиле джаз‑фьюжн.

      — К сожалению, мелочи нет… — сказал я, по возможности тихо, чтобы не спугнуть момент. Моя прекрасная спутница, кажется, вовсе не обращала на меня внимание. Из недр сумочки она достала телефон, чтобы запечатлеть, как молодой парень в шляпе и клетчатой рубахе под ритм‑секцию, рвущуюся из колонок, выдавал виртуозные саксофонные соло. Каждый новый номер он начинал немного неуверенно, будто прощупывал короткими музыкальными вздохами тонкий лёд, отделявший его от остальной улицы. И мы с моей возлюбленной спутницей глядели на него сквозь эту тонкую ледяную корочку, стараясь не разрушить хрупкое равновесие, воцарившееся между нашими душами и хрипом саксофона, дружища Сакса, который разогрелся, расходился и постепенно приходил в странное броуновское движение, которое разбрасывало часы, минуты и секунды в разные стороны… 

      Я почти не слышал музыки. Слышал, но не слушал. Слушал, но не слышал.

      Она была прекрасна, жива и чудесна. Стояла с телефоном и розой, которую я преподнёс ей несколько часов тому назад. Её юный птичий профиль, блеск чёрных глаз, нежность плеч, созданных для того, чтоб обнимать их, завораживали. Прекрасная фигура, дивные волосы, ласковые губы околдовывали… и пока лилась мелодия в стиле джаз‑фьюжн, я смотрел на неё, боясь собственного дыхания… смотрел, смотрел, смотрел…

      Я не знал, что между нами будет, — да и кто скажет о таком наверняка? Может, она, наконец, полюбит меня, а, может, не захочет более видеть и знать, и это свидание покажется ей глупостью уже завтра утром. Но что гадать? Ведь есть эта улица, есть эта роза… и есть саксофон!

      — Вы прекрасны, спасибо! — сказала она и слегка похлопала музыканту кончиками пальцев. Я подбежал к нему и сказал, что хочу перевести деньги на карту: «Мелочи нет, извините». Тонкий лёд хрустнул и рассыпался.

      — К‑к-к‑кон‑н-нечно! — с трудом выдохнул он, — З‑з-з‑зап‑п-писывайте н‑н-н‑номер…

      Мне стало жаль его. По злой шутке природы он не мог говорить ясно и чётко, и за него говорил дружище Сакс — блестящий, напоенный золотом, хриплоголосый поводырь, который вёл по жизни этого чудо‑музыканта и будет вести дальше, что бы не случилось. И дальше будут разливаться над старинной мостовой этого странного, химерического города его рулады. Также, как и сейчас, когда мы с моей возлюбленной спутницей прервали свой ход ради этой музыки.

      Я проводил её до метро. Издалека всё ещё раздавалось пение дружища Сакса. Коралловое небо всё также расстилалось в недосягаемой вышине, в воздухе носился запах позднего лета, а в мыслях моих пылал образ той, что скрылась за тяжёлыми дверями станции метрополитена, слегка прижав розу к своему милому носу.

      Уже завтра этот вечер превратится в воспоминание. Одно из лучших воспоминаний этого лета…

      Тремя днями позже я проезжал мимо по каким‑то делам. Моя Роза, моя недавняя спутница, не выходила со мной на связь, а воздух гудел от несносной жары. Я бросил взгляд туда, где ещё недавно был саксофонист. Место его было пусто…

      Торговец картами

      Торговец картами…

      Много всяких побрякушников повидал я на своём веку. И крючки для ванн они метали и скатертями перед лицом размахивали… Но карты? Это что‑то новенькое!

      Благообразный, но бедно одетый, видом сходный со сказочным лешаком седобородый старик развернул одну из своих карт в непосредственной близости от моего носа.

      На ней пёстрым лоскутным одеялом раскинулись реки и озёра далёкого южноамериканского континента. А ещё города с диковинными испанскими и португальскими именами, массивы вечнозелёных лесов в окладе грозных гор. В углу карты я успел разглядеть старомодную розу ветров — точно как в книге о пиратах — и забавную ламу.

      Секунда — и Южная Америка исчезла!

      Сказочный старичок, видно, решив не тратить время на бесперспективного зрителя, который не собирается покупать, пошёл дальше.

      — Станция «Удельная»! — произнёс надо мною мягкий магнитофонный голос. Как брошенный волной далёкого Атлантического океана, я вывалился из вагона и ринулся к эскалатору…

      В секунду я и думать забыл о Южной Америке со всеми её горами и лесами, перенаселёнными городами с испанскими и португальскими именами, вольными выпасами с ламами, гаучо и конкистадорами.

      Эскалатор повёз меня вверх. И вправду — станция «Удельная».

      На стенде слева от меня меняли рекламный плакат…