Фея секретаря

      Вечером Панкрат встречал любимую в Катькином садике. Шахматисты, обычно занимающие скамейки, разошлись. Сейчас на одной жалась явно бездомная парочка влюблённых. На другой беседовали двое мужчин, одетых с чрезмерной элегантностью для местного климата. Панкрат выбрал третью, с одиноким товарищем. Сел на противоположный конец. Сосед по скамейке, похоже, тоже ждал. Причём ждал напряжённо. В позе взведённого курка со сцепленными внизу живота руками. От него шла эманация гнева, смешанного со страхом и обидой. Коктейль обманутых мужей и любовников. Любимая Панкрата задерживалась. Но даже ждать её было наслаждение. Сосед же внезапно вскочил и быстрым шагом направился к театру. Прыгающая походка. Голова вжата в приподнятые плечи. Спина сгорблена. Руки в карманах. На скамейке осталась пачка папирос. Панкрат взял пачку и догнал соседа по ожиданию. Тот повертел пачку и молча сунул в карман. Уже отошёл на несколько шагов, затем повернулся и крикнул: «Н‑не понадобится!». Панкрат вернулся на своё место. С соседней скамейки подошёл один из элегантной парочки. От него пахло вином и одеколоном, который не продают в магазинах. Он погрозил игриво пальчиком, именно пальчиком, а не пальцем. Так он был беспредельно элегантен. «Ха‑ха, голубчик! Вы бесподобны! Это же фея Самого! А вы туда же! Голову свою пожалейте! Как говорят между нашими, даже задницу в этой стране надо рвать с оглядкой». Панкрат понял, что гражданин пьян и несёт какую‑то несусветную дичь. С таким говорить глупо и опасно. Но краем неясного сознания до Панкрата дошло, что сказанное как‑то касается его лично. Всё непонятно, туманно и зыбко. Словно он плывёт в лодке без руля и ветрил в ночном беззвёздном море. Один на один со своим тревожным счастьем. А бездонная пучина полна неведомых злобных тварей. Этот сон приснился днём. Бабушка в далёком детстве утешала, что дневным снам веры нет. Однако в Панкратовой жизни явь и сон перепутались хуже ниток бабушкиного вязания. Не стоит и распутывать.

      Дома он разогрел остывший ужин. На спиртовке, чтобы не ходить на общую кухню. Любимая была не в настроении.

      — Плохо станцевала?

      — Нет. Тут дело не в танцах. Просто мерзко.

      — Вот никогда не думал, что балет и мерзость совместимы.

      — Ещё как. У нас есть алкоголь? Хочется вымыться и напиться.

      — Тебя… Тебя трогали…

      — Хуже. Смотрели.

      — Но ведь на то и спектакль. Чтобы смотреть.

      — Знаешь, иные глаза бывают грязнее самых грязных рук…

      — Не придумывай. Ты просто настоящей грязи не видела. Вот на войне, например, …

      — Ты не поверишь, милый, но большей грязи нет, чем среди тех, кто на вид чище прочих.

      — Тебя кто‑то всё‑таки обидел?

      — Что ты, милый… какие могут быть обиды у лебедей, нимф и испанок прошлого века? Мы — тени прекрасного, дети фантазий и капризов. Бабочки, порхающие по воле смычка скрипки, утонувшей в нотах…

      — Нет, если серьёзно. Я тебе не говорил, но я тоже часто смотрю. Когда ты спишь.

      — Я знаю, милый. Оттого мне и тревожно.

      — Люди во сне обычно некрасивы. А ты…

      — Этому есть простое объяснение. Протанцуй «Спящую красавицу» пару сезонов и станешь спящей красавицей по жизни. А ещё наша старая наставница учила, что идеальная любовница должна уметь в первую очередь красиво спать. Так и говорила: «Учитесь держать головку на подушке! Чтобы утром проснувшийся рядом с вашим античным профилем более всего жалел на свете, что он не художник». Балерина должна состоять из движения прекрасных моментов. Это не я сказала, поэтому не надо смотреть на меня так. Я вовсе не такая умная. И не сплю пока ещё.

      — А тебе как раз надо поспать. Завтра опять прыгать целый день.

      — Всё‑таки ты ужасно милый. «Прыгать». Сто лет назад и на другого можно было бы обидеться. А в наше время самое точное слово. Но … у меня просьба. Ты меня сегодня это… не трогай меня… ну сам понимаешь. Нет, ничего особенного. Всё в порядке. Просто настроение. После спецпоказа. Мерзкое слово. Даже слово…. Нет, нет, всё в порядке… не бери ничего в голову. Разве Можно Верить Пустым Словам Балерин. Это же все знают…вплоть до улиц… Я поглажу твои брови, чтобы они не хмурились. Мизинчиком. Ты сам говорил, что это твой самый любимый пальчик… Вот, ты уже и не сердишься… всё…я сплю…

      Панкрат, как обещал, не притрагивался к спящей. Только тайком целовал воздух вокруг неё и пьянел от лёгкого дыхания с губ. Глупости говорят марксисты! Реальность вовсе не материя, данная нам в ощущения, а любовь, лишь любовь, единственная и самая главная реальность! И каким же надо быть обездоленным ублюдком, чтобы придумать, что «жизнь есть всего лишь форма существования белковых тел». Панкрата не остановил в опасных мыслях тот факт, что фраза принадлежит самому вождю. Да. Понятно, с чьей кровью оказался злополучный клоп.

      Опять сапог

      Сапоги знали одну непреложную истину: пока они на хозяине — город под контролем. Потому как они рабочая обувь, а не какие‑нибудь тапочки. В которых расслаблено отдыхают. Обувь говорит о человеке больше, чем он сам за себя. И гораздо честнее. Можешь рассказывать всем подряд, какой ты трудяга, но ежели на тебе лаковые штиблеты, то враньё очевидно. Это в сапогах страна работает, воюет и строит светлое будущее. А тьма туфлей, ботинок и сандалий лишь путаются под ногами и мешают строительству социализма. Если кого сапог и уважает, то только портянку. За простоту, надёжность и бесхитростность. Они, портянки, как народ — их можно с любого конца наматывать, и всё в пору. Носки же ненадёжны, как Бухарин с Зиновьевым вместе взятые. Вечно сползают с правильных позиций, а в ответственный момент их никогда не найти. На тему носков у сапога было несколько правильных мнений, считай, афоризмов по буржуазному. Ведь если левый носок одеть на правую ногу, он станет правым носком. Другое дело сапоги. С ними такой фокус не проходит. Сапоги всегда принципиальны. Левый — это левый, а правый всегда правый. Хоть сразу к стенке ставь, как меньшевика. Конечно, шутка. Сапоги тоже юмора не чураются. Но если серьёзно, то только менталитет сапог обеспечивает правильный образ мыслей хозяину. Такой вот факт. В стране, где народ ходит в ботинках с носками, коммунизм никогда не построишь.

      В Питере у сапог особый счёт с историей. Основатель города сапоги не любил и даже запрещал носить. Указы издал, по которым в сапогах запрещали ходить по городу. Виновных же ловили, штрафовали и секли. Поэтому сапоги как никто другие питают классовую ненависть к царизму. Если французская революция родом из длинных штанов, то российская из сапог. Все вожди революции как один — в сапогах. Ленин только в ботинках ходил. Однако знающие люди рассказывали, что у Ильича с рождения обе ноги — правые. Потому он ботинки и носил. В них не так заметно это было. Опять же Арманд его вечно за сапоги третировала. Она, вишь, благородных кровей, и ей западло было, что когда Ильич у неё ночевал, то портянки на ночь для просушки на спинку кровати вешал. У неё нос от этого воротился. И Коллонтайке она на вождя постоянно жаловалась. У той‑то Дыбенко по морской части, в ботинках служил, и проблем окромя шнурков не было. Хотя от этих самых шнурков он порой готов был волком выть. От усердия в алкоголизме и обилия кокаина, тряска в руках у комиссара по морским делам была неимоверная. Круче девятого вала. Оттого путаница в шнурках, а уж попасть в петли вообще невозможно. С сапогами тут проще. Когда Дыбенко турнули с руководства флотом за трусость и тупость, он мигом переобулся в сапоги. Как прямо в них и родился. А вот Ильича так затюкали, что до самого мавзолея он, бедолага, в ботинках и проходил. С душевным дискомфортом. Потому как для тирана и узурпатора ботинки — самая неподходящая обувь. В них демократы с либералами шастают по своим кривым демократическим дорожкам. Сапоги же печатают парадный шаг на брусчатке площадей и стройными рядами идут к великой цели. Как у монарха корона, так у диктатора сапог. От Калигулы до Наполеона и далее. Левый сапог вообще считал, что обезьяна человеком сделалась не тогда, когда слезла с дерева, а когда в сапоги обулась. Да и поныне армия делает из сброда настоящих людей всего за три года ношения сапог. Сапоги — главная сила, что объединяет массы. Кто‑то придумал глупость, что все люди разные. А левый сапог твёрдо знал, что люди различаются лишь размером сапог. Он служил главным сапогом города, и с ним никто спорить не смел. Такие вот дела.

      Хотя и среди сапог встречаются исключения. Попадаются отщепенцы. Один из таких особенно не приглянулся левому сапогу. Аж голенище сводит, когда его видит. А хозяин того не замечает. Более того привечает этого проходимца более прочих. Завёл с ним столь деликатную историю, что не то, что вслух, даже мысленно упоминать опасно. Про Юлия Цезаря говорили: «Муж всех жён и жена всех мужей». У древних римлян разврат шёл нормой жизни. Разлагались до полного распада и краха империи. Среди российской аристократии и богемы этот грешок тоже водился. Тут, видимо, закономерность прослеживается, когда всё идёт через задницу, то она и выступает на первый план. Ей же всё и заканчивается. Беда, что на проклятой царской каторге к этому делу и революционеры пристрастились. Дружили на брудершафт анусами. У самых сознательных революционеров даже график существовал, кто дежурит по камере поясницей. Царская охранка по своей глупости принимала этот график за распорядок по уборке помещения. Что взять с недалёких и непродвинутых солдафонов? После октябрьского переворота прыти в этом деле поубавилось. Возраст не тот, да и несолидно стало народным комиссарам так шалить. Лишь Наркомат иностранных дел с руководством внутренних органов не бросали старых привычек. Ну и нарком культуры, конечно. Бастард, сын бастарда и пасынок бастарда. Та же картина и по материнской линии. Династия бастардов в чистом, вернее, в грязном, виде. Потому как красивое слово «бастард» в переводе на русский звучит «ублюдок» и «выродок». Анатолий Васильевич считал себя реинкарнацией эллина со всеми вытекающими. И бисексуальностью в том числе. Однако времена изменились, и упоминать фривольные обстоятельства написания «Апрельских тезисов» в Разливе уже чревато. Как и обстоятельства стремительной карьеры Тухачевского в … штабе Троцкого. Поэтому тайну Полишинеля про Первого хранили строго. Однако главная беда была не в самом извращении, а в личности любовника. Это оказался совершенный мезальянс. Молодость, конечно, очевидное преимущество, но неужели нельзя найти более достойного человека? Не истерика и невропата? Надлежит понимать, кого запускаешь в … на свою голову. Охрана шушукала, осуждала, но поделать ничего не могла. Их дело охранять Первого, а не его зад. Приближённые тоже были в курсе, но сплетничать опасались. Лишь полз меж людей пущенный какой‑то эмигрантской сволочью анекдот «про Питерскую традицию». С подменой третьей буквы. От дружбы Меньшикова с Петром до Ленина с Зиновьевым. И так далее. Но Меньшиков и Зиновьев — уже прошлое. Одно забытое, а другое тщательно забываемое. А «так далее» — сегодняшний день и сегодняшняя головная боль охраны. Потому как влюблённый заимел привычку приходить к своему «голубку» с наганом. И что тут поделаешь. Разрешение на оружие имеется. Поэтому формально не изъять. Получается самоуправство. А ко всему он сердечному, скажем так, дружку пожалуется, и потом проблем не оберёшься. Нет! Нет ничего сложнее, чем охранять порок и общественную нравственность одновременно. И ладно крутили бы свои дела на квартире. Там территория охране не подведомственная. Так заладили в Смольном свои делишки обделывать. Тут, понимаешь, колыбель революции, а они прямо на её пелёнках гадят. Охрана же стой истуканами и делай вид олухов царя небесного. Сапог понимал переживания охраны. Потому как у сапог связь с друг другом на ментальном уровне. Через сапожную щётку. Но также сапог понимал, кто он и кто они. Он сапог Хозяина, а они — обувка вертухаев. Опять же устои и принципы. Тут только нельзя путать принципы с моралью. Мораль ценится высокой, а принципы твёрдыми. Обычно о морали любят рассуждать те, кто судит выше сапога. Находясь частенько ниже каблука. С принципами иное дело — тут у каждого — своё. Как кому, но для сапога преданность выше чести. Куда нога — туда и сапог. Может, конечно, и наоборот. Тут материя тонкая. Почти метафизика. Запутаться пара пустяков. А жизнь ныне требует простоты и ясности. Только забывать, что своя портянка ближе к пятке, тоже не стоит. Чтобы не стереть хозяйскую ногу в кровавую мозоль. Непростое это дело — служить первым сапогом города. От такой ответственности сносишься раньше времени и сам того не заметишь. Сапог мог поклясться гуталином всей страны, что он с самого начала и до последнего момента был против. Потому как сколько верёвочка не вьётся, а конец ей придёт.

       *

      Весны двухлетней давности для сапог не существовало. Их тогда ещё не пошили, и они пребывали в прошлой жизни. О которой ничего не помнили. Или упорно старались не помнить. В той жизни, в конце апреля, они пытались щипать первую травку, вылезшую на ярком, но ещё нежарком солнце. Голодную колхозную зиму удалось пережить немногим. Глядя на поредевшее стадо, что пыталось сжевать всё подряд от прошлогодней травы до коры деревьев на манер зайцев, председатель колхоза заметил.

      — Зря стараются, между прочим. Сегодня из района пришёл план на шкуры для кожевенной промышленности. К концу недели всех пустим под нож.

      — Да только‑только до весны дотянули! Могли бы молока для детишек добыть да телят дождаться! — Пытался возразить несознательный деревенский элемент. Председатель колхоза, двадцатипятитысячник, то есть как раз сознательный питерский пролетарий по призыву, передразнил и оборвал.

      — Могли бы… Не могли! Мы, факт, в стране социализм строим, а не молоко с телятами и сопли разводим! Ишь, детишки! Тут, понимаешь, важный правительственный заказ, а они вражью агитацию своими детишками устраивают. Кто ещё слово поперёк скажет, с того тоже шкуру на сапоги спустим. Понятно сказано?! Чтобы в пятницу шкуры были сданы на фабрику, и точка! Факт!

       *

      На Московском вокзале Ленинграда одна из платформ пустовала. Пассажиры вообще случаются тут редко. Обычно она используется для так называемых технических нужд. А в этот день её перегородила цепочка людей полувоенного вида. Около одинокого вагона прохаживались двое. Со стороны местечковый фармацевт в европейском платье и красный директор из рабочих. Но это только со стороны. Ледок утреннего заморозка потрескивал под ногами. Жить ему на весеннем солнышке оставалась меньше часа. И почти не скользко. Но хозяин города подосадовал. Не дай бог, гость поскользнётся. А придержать под руку нельзя — не тот уровень отношений. Надо будет указать начальнику охраны. Пусть разберётся с саботажниками, не посыпавшими солью платформу. Разговор шёл непростой. Не тот, что привык вести с трибуны и с товарищами. Когда слова открытые, честные и прямые. Собеседник ещё тот, а тема ещё та. И зачем‑то приспичило московского гостя на разговор. Где белое и чёрное не упоминать, Да и Нет не говорить, имён не называть, а выводы не делать. Разговор вроде зряшный и отвлечённый. Однако ради зряшного разговора не бросают все дела и не забывают завтракать. Пустые необязательные фразы и сентенции. Даже нашлось место анекдоту.

      — Прямота не только свойство характера, но и ума. Ильич был дьявольски умён. Такого казуистического ума со времен софистов не водилось. Но прям. Прямее перпендикуляра по принципиальным вопросам и с товарищами. Сегодня. Тут иное…

      — Колеблющиеся и сомневающиеся всегда жалуются на непонимание, а жёсткость принимают за жестокость. (Насчёт неудачного упоминания перпендикуляра (поосторожнее в присутствии лица с высшим техническим образованием) собеседник не упомянул).

      — Людей пугает не жесткость. К этому давно привыкли. Пугает непредсказуемость. И непонимание правил. Они точно есть, они жёсткие, но совершенно непонятные. Двояко, вернее трояко, если не более, то есть порой даже противоположно трактуемы. Причём без разрыва во времени. Можно понять смену правил по настроению, с течением времени и по обстоятельствам. Но тут всё одномоментно или, наоборот, абсолютно беспричинно! В большинстве голов это не укладывается. И они летят. Ещё больше готовится слететь. Причём ничего не подозревающих и уверенных в собственном благополучии.

      — Без этого нельзя. Враги есть открытые, есть замаскированные, а есть враги, которые даже не понимают, что они враги. Искренне считают себя честными коммунистами и настоящими большевиками.

      — Логично. Но тогда не зря наш злобный друг Перо каркает о термидоре?

      — Помешательство на аналогиях с Французской революцией — интеллигентская истерия. Пора забыть. И французскую революцию, и вашего Перо в первую очередь.

      — Вполне так. Но Перо не мой, — ответил москвич. А про себя подумал: «Да и наш Марат ещё не зарезан. Не стоит такое предсказывать. Кассандры умирают первыми. Но. Ленин, Каплан — это тот случай, когда фарс случается раньше драмы, а не наоборот. Как положено. Всё ещё только впереди». Вслух же добавил. — Народ суетится. Пытается угадать. Это я снова про правила. Грамотеи искали аналогии в истории. Этих уже нет. Самые умные на сегодня пытаются анализировать, разделять, обобщать. Другие положились на пролетарское чутьё или классовую интуицию. В сумме они все дураки. Причём обречённые дураки. Опасней всего как раз узнать правила. Это как в религии. Всякий, кто пытается понять Бога, оказывается еретиком на костре.

      — Бога нет!

      — Всегда уважал тебя за большевистскую прямоту. Но учитывая, что кроме нас и Бога тут никого, надо быть повежливее с присутствующими. Шучу, как всегда. А Бога вспомнил не напрасно. Просто Богу тоже надо уметь молиться, а ещё быть крайне осторожным в своих просьбах. Бог исполняет всё по своему усмотрению, а не нашему хотению. Это как в еврейском анекдоте про красавицу‑жену. Когда жена писаная красавица и все соседи на неё пялились и облизывались. Муж извёлся от ревности, надоело ему это всё и взмолился он Богу, чтобы перестали к ней приставать и глазеть. Бог услышал его молитву и сделал бабу кривой, рябой и хромой. Так и с Кобой.

      — Мы не молимся и не просим богов, мы сами. Только сами. У большевиков союзников, кроме них самих, нет!

      — Занижаем смысл и переходим на лозунги? Может, лучше тогда сразу прямо как на митинге? Повторно восхищусь твоей большевистской прямотой. Я её приметил ещё когда ты при меньшевиках состоял и поддерживал Временное правительство. Иногда перечитываю те твои статьи и даже слезу пускаю. Хорошо написано. Чертовски хорошо! Именно не божественно, что тебе противно, а чертовски!

      — Эти статьи и моя биография — не тайна. И в первую голову для Самого. Сам понимает, что вернее соратников, чем искупивших ошибку, нет. Такие служат и за страх, и за совесть. Причём с совестью тут особый счёт. И последнее. С ошибок случается начинать биографию. К сожалению, именно так некоторым приходится начинать. Примеров среди наших тьма. Даже среди руководителей карательных органов такие имеются. Причём вместо раскаянья отдельные товарищи пытаются скрыть эти факты. Тут уже иной коленкор, а не ошибки молодости. Главное предательством не заканчивать. Дважды Иудой оказаться невозможно. Подломись та осина, порвись тогда верёвка, и более верного апостола было бы не сыскать. А вот нераскаявшийся Иуда — Иуда на все времена. Мы тоже кое‑что в партийном богословии понимаем. Как и то, что сейчас время не рассуждающих, а верующих. В партию большевиков.

      — Да, верующих. Вера — это способность отрицать истину, не видеть реальности, пренебрегать логикой. Но хватит об этом. Кстати, как дела на моём подшефном линкоре «Марат»?

      — Иному стоит вспоминать его старое имя. Заехали бы. Краснофлотцы будут рады.

      — А кое‑кому надо помнить его нынешнее имя. Оптимизм — вот самая главная ошибка в политике. Не думаю, что получится проверить, но всё одно попомните, что выживут только шуты и ничтожества. Ну и как не вспомнить вашу (неожиданный переход на вы не мог не насторожить. Война!?) похвалу ЧК‑ОГПУ, как мы ударно умножаем население потустороннего мира. Всё так. Стараемся. Стараемся…

      На этом они раскланялись. Даже рук не пожали. В вагоне «фармацевту» подали чай. Он долго смотрел как ложечка подрагивала в такт колёсам. Мелкая рябь билась на зажатой стаканом поверхности жидкости.

      — А «Марат», как пить дать, переименуют. Чтоб не напоминал… Но вначале…

      Что «вначале» он так и не договорил. Лишь досадливо вытащил, нет, выкинул ложку из стакана.

       *

      Начальник охраны часто позволяет себе лишнее. Нет, полстакана коньяка с утра — это не лишнее, а необходимое. Лишнее — второй стакан и слова. После коньяка язык щёлкает без погонялы. Вот и сейчас, глядя как Первый скрылся за дверью в театр, зачем глупо острить?

      — Вот это здоровье! Сейчас бабы, а через час Этот!

      У Этого имени нет. Его вообще нет. Для охраны его нет и всё. Друг друга в упор не видим. Он проходит мимо, а у нас даже глаз не ведётся. На муху больше внимание. Она не имеет право пролететь мимо охраны. А Этот проходит беспрепятственно, хотя намётанный глаз угадывает в тяжёлой болтанке галифе наган. Но приказ пропускать и не замечать! В охране служат люди маленькие и исполнительные. Начальник — иное дело. Он персона возле персоны. А без понятия. Чему там обучен, не наше дело, но чуйка должна иметься! Тут без доктора видно, что крендель психует и дёргается. Как карась в пустом ведре. А при револьвере. С таким раскладом жди беды. И ничего нельзя сделать. А если случится что, то отвечать будешь всё одно по полной. С охраной всегда так — виновата в любом случае. И балет этот полная хрень. На что там смотреть нормальному человеку? Как почти голые бабы ногами дрыгают? Дык бабы эти до того тощие и несуразные, словно жерди. Такими только тын городить. Вон кругом полно женщин, на которых приятно взглянуть. Всё при них. С какой стороны не подойди. Была бы воля… Да бодливой корове бог рога не даёт. В итоге стой истуканом, изображай остолопа и жди, когда загремишь по чужой глупости. Вот товарищу повезло. В лагерь получилось устроиться. Там сам себе хозяин и над другими бог. Харч, может, и скромней, но воли от пуза. А если в женский сумеешь определиться, то веселее, чем в раю, заживёшь. Ну вот и он появился. Лёгок на помине. Пока Первый в театре, он будет издалека маячить. С мордой в виде великого несчастья. Ревнует, мол. Тьфу! Расскажи такое своим на селе — не поверят. Скажут — брешешь. И не докажешь. Потому как на деревне принято никому не верить и ничему не удивляться. Особенно после революции. В городе иначе. Народ здесь малахольный, интеллигентный и сплошь образованный. Оттого много бестолочи, разврата и бесхозяйственности. Города вообще придумали, чтобы ненужный люд из деревни мог жить бездельно. Завели для скуки библиотеки, театры с музеями и всякую прочую глупость. Стоящий человек туда по своей воле не сунется. Хотя кино — это кино. За десять копеек да со жменей семечек удовольствий бездна. Но у нас тут своё кино. И ко всему дождь. Отсыреешь, простынешь на такой работе, и никто тебе даже спасибо не скажет. А здоровье и так дрянь. Расклеился не по возрасту. Каблук скосился, подмётка сносилась. Весь разбился о булыжную мостовую раньше времени. Прошли те времена, когда подковкой цокал бойчее рысаков. Теперь спешишь с риском развалиться на ходу. Что и говорить, служба у сапога охраны не сахар. Сутками не снимаясь, в любую погоду, по грязи, лужам, снегу, бездорожью. Как тут не позавидуешь сапогам Первого?! Они по коврам да паркету шастают. Не жизнь, а малина! Обидно! Да, обидно! Ведь с одной коровы начинали!

      Однако левый сапог Первого воротил носок от бывшего родственника. Не признавал за своего. Зазнался однозначно. Если со стороны судить. Но ведь сапоги военных не калоши старух с лавочки. Должны службу понимать досконально. А служба в том, что субординация для всех. Что для людей, то и для сапог. Петлицы не сами по себе кубиками да ромбами красуются. Они знак твоего звания. Вот и смотри чётко, какого ты звания сапог. И соответствуй этому. Ежели в тебе сержантская нога потеет, то не жалуйся на службу, а исполняй и старайся. Потому как сапоги — это лицо солдата. Ну а если с ногой комкора вышагиваешь, то не срамись отсталостью, а развивай стратегическое мышление. Опять же культура. Без неё никак нельзя. Завтра, может, по Европам шагать придётся. Перед разными народами. Поэтому срамиться негоже. Имидж — великое дело. Считай, два сапога пара. А один, однако, сапог оккупанта, а другой освободителя. Такие вот политические игры устраивают с обувью. Ну а если ты сапог Первого, то обязан быть не просто политически грамотным сапогом, но и умелым руководителем. Держать носок по ветру, а подчинённых под каблуком.

       *

      — Это спецпоказ. Ты или глуп, или упорно не желаешь понимать? Помнишь я про кавалергардов рассказывала? Это были повесы, кутилы и поэты. А сейчас мы во власти похотливых извращённых жлобов. Они трусливы, лицемерны и нечистоплотны во всех смыслах. Ублюдки, ублюдки и ещё раз ублюдки. Тупые ублюдки. Извини, просто не остановиться. И самый главный — среди них. От его ног пахнет даже сквозь сапоги. Он презирает народ и жаждет всенародной любви. Он сатрап и диктатор. Раб и хозяин. А другой… Просто козёл. «Всесоюзный козёл», как его прозвали. Даже борода похожая. Как вижу его портрет в газетах, сразу тошнить начинает. Мерзкий лживый старикашка. Для удовлетворения своей похоти он и придумал «Красную стрелу». Чтобы с удобствами наезжать к нам в театр и училище. Обожает учениц младших классов. Все знают и молчат!

      — Ка‑а-к??

      — А так! В своё время Луначарскому рассказали про балерину, что танцует босиком. И получает миллионы. Он только ухмыльнулся и ответил, что у него целый театр танцует не то, что босиком, а голяком. И всего‑то за паёк.

      Существуют ли степени отчаяния? И кто их придумал? Боль. Где грань, когда она становится нетерпимой? Бессильная ярость. Тупик чувств и убеждений. Оказывается, мир может легко перевернуться. Легко и ужасно. Несколько оброненных слов, оговорка, и то, что было твоей жизнью, долгом и совестью, оказывается гнусностью и грязью. А ещё есть бремя выбора. Выбора между необъятным, всегда правым отечеством и худющей, как ребёнок, вечной девочкой‑балериной. Отечество неисчислимо километрами пространств, реками, морями. В нём миллионы людей, спаянные партией для великой цели. А рядом всего сорок килограммов косточек, несколько слезинок и бьющееся прямо под рукой сердце испуганной птички.

      Панкрат предлагал бросить к чёрту этот чёртов балет, чёртов театр и город. Уехать, убежать, скрыться. Она ответила, что чертыхаться на ночь не положено. Она всё ещё ребёнок, что слушается бабушку, которой давно нет. А потому она бесхитростно сказала, что она — балерина! Балерина и всё тут. Без рампы, строя смычков в оркестровой яме, тёмной немоты зала, взрывающейся овацией, её просто не будет. Она как цветок. Сорвать можно, но в тот же момент — это пусть красивый, но уже мёртвый цветок.

      Есть вещи, без которых можно жить. Но не нужно. Увы.

      Ожидания после спектаклей превратились из сладкой муки в горькую печаль. Надо улыбаться и мириться. Делать вид, что ничего не происходит, и избегать даже мыслей. Потому что мысли бросают тени.

      В Катькином садике они оказались опять рядом. И не удивились друг другу. Два вулкана, взрываемые потребностью излить клокочущую внутри магму.

      Проводив тяжёлым взглядом балерину, что прошла мимо них выворачивая ступни, сосед сказал:

      — Я бы всех их убил!

      — Их? Их‑то за что?

      — Всё из‑за них! Они исчадие греха и соблазна. Стандарт разврата! Они развратницы, наследницы гетер. Они жрицы седьмого смертного греха.

      — Я вижу, вы совершенно не любите балет. И не слишком ли много тяжких обвинений на хрупких существ в кисее, что усердствуют в изображении лебедей и нимф?

      Однако собеседник был далёк от иронии Панкрата. Чувствовалось, что к балеринам у него особый, свой счёт. В этот момент Панкрат было решил, что перед ним собрат по несчастью. Обманутый муж, вынужденный терпеть невыносимые муки ревности и позора.

      — Нашли кого жалеть. Этим тварям всё равно с какой руки жрать и перед кем трясти срамом. Они пропасть разложения и разврата. Они исчадия! Коммунизм и балет несовместимы! Они погубят всё!

      Насчёт гибели всего Панкрат почему‑то не пожалел. А ведь всего‑то несколько месяцев назад он порвал бы любого за такие мысли. Однако собеседник стал для него совершенно непонятен. Озлоблен, пышет ненавистью и истекает ядом. Но из‑за чего? Можно, конечно, не любить оперу с балетом, но не до такой же степени, чтобы сжигать театр и четвертовать танцовщиц! И перерожденец, в которого превратился бывший пролетарий с Путиловского, между социализмом и балетом, коли они так не совместимы, выбрал бы совершенно не социализм. Цвет кумача начал вызывать у него аллергию. Профессор в клинике, хоть и профессор, не допёр, что кожа с рук Панкрата полезла после первомайской демонстрации, когда он нёс флаг.

      А сосед продолжал.

      — Ужасно жалко, что нет возможности их всех перестрелять физически. Всех!

      Панкрат не знал, как разговаривать с этим человеком. Вроде как не болен, но и не здоров. Самое разумное — уйти прочь и не продолжать этот бессмысленный разговор. Но что‑то держало Панкрата. Некий магнетизм, шедший от этого злобного существа, и интуитивное ощущение связанности всего его бреда с тяжкими мыслями Панкрата

      — Вы знаете, моя бабушка как‑то сказала, что если человеку мешают многие, то причина в нём самом. Нет, бабушка была вовсе не профессор и даже читать толком не умела, но часто говорила дельные вещи.

      — Идите вы со своей бабушкой к чёртовой бабушке, — огрызнулся сосед. — Выкопали тут премудрость.

      Минут пятнадцать Панкрат сидел ещё на скамейке, а потом встал размяться. Когда он проходил мимо шахматистов, один сказал другому.

      — Обычным людям надлежит играть исключительно в шашки. Там пешки знают свой цвет.

      — Думайте лучше за своего слона… — обрезал его соперник — и не мешайте ходить каждому, как подсказывает его глупость.

      Разговор с известным незнакомцем о любви, поэтах и девочке, катящей серсо

      Около скамейки, где скучал чересчур элегантный мужчина, неожиданно и прямо под ноги Панкрата упала трость. Словно шлагбаум. Трость была из тех, коими пользуются исключительно ради пижонства, а не по причине хромоногости. Рукоять её была в виде мужской рогатой головы, переходившей в долгое тело и бесконечные ноги, заканчивающиеся копытами‑набалдашником. Панкрат было по инерции нагнулся поднять трость. Как‑никак орудие инвалида. Однако хозяин трости оказался не менее проворен. Их головы оказались склонёнными так близко, что Панкрат почувствовал не только запах одеколона, но и меню завтрака незнакомца. От него пахло помимо кофе и одеколона чем‑то иным. Особенным. Чем Панкрат не понял. Запах был порочный и одновременно манящий. Благоухающее разложение. Незнакомец даже не соизволил поздороваться, а заявил сразу.

      — Вы очевидно влюблены! Не тревожьтесь оправдываться. Но вас однозначно мучит то, что совершенно несущественно. Причина этого страдания исключительно в вашей голове. Кстати, у вас совершенно неудачная причёска. С такой причёской и правильных мыслей не завести. Вам надлежит перестричься. Однозначно. Я вас рекомендую к весьма хорошему мастеру.

      В речи незнакомца толпился избыток слов. Но эти лишние слова почему‑то располагали к доверию и рождали ощущение сопереживания. Вдобавок незнакомец был из иной реальности. Попробуй Панкрат поделиться переживаниями мятущейся души с рабочими своего цеха. Нелепо и представить. А тут вроде как и посторонний, но не чужой. И Панкрат неожиданно для себя выпалил.

      — Я люблю необыкновенную женщину!

      В ответ незнакомец захохотал. Причём смех его оказался совершенно искренним и необидным. Просмеявшись, он сказал.

      — Любят всегда необыкновенных женщин. Мимо обыкновенных вы проходите за день по сотне раз. Не замечая. Тут главное не обмануться. Чтобы необыкновенная женщина через пару лет не оказалась самой что ни на есть обычной дамой. И хуже всего — в роли жены. Нет! В смысле, ДА! Если женщина вас не поражает, не удивляет, и вы её понимаете — бегите прочь! Это самка, а ваше чувство всего‑навсего мимолётная похоть. Не смейте стать животным!

      — Вам легко говорить. Со стороны.

      — Мне? — тут опять рулады смеха на все октавы. — Нет уж! Если в моей жизни вы найдёте что‑то приемлемое и обычное для обывателя, то изволим пройти до Фонтанки, чтобы я мог утопиться прямо на ваших глазах. Не хочу хвастать, но мой любовник первый среди живущих ныне поэтов, а моя любимая подобна жемчужной нитке, на которую нанизаны любовные страсти всего Серебряного века. Её любили и боготворили люди, имена которых переживут все эти прекрасные камни вокруг. Камни рассыплются в песок, металл источит ржа, могилы превратятся в сады и снова в могилы, а имя её будет благословенно. Царским венцом так не украсить голову, владением бескрайней империи не добыть той славы, грудами золота не сыскать того богатства, что есть на губах у неё. Поверьте, существуют женщины, один поцелуй которых стоит всего остального. Того, что мы принимаем за жизнь, славу, богатство и веру.

      — И вы не ревнуете?

      — Ещё как ревную. И горжусь одновременно. У поэтов спутанное сознание и жизнь. Её первым мужчиной был ужасный совратитель женщин и одновременно поэт всех поэтов. Затем она стала музой злобного небожителя. Уж на то пошло, то не будь её, не стало бы и его. Он женат на такой ведьме, что не стихи писать, а проклятьями сыпать только впору. Но он великий поэт. Однако как только затухнет последняя искорка того пламени, что она зажгла в нём, поэт умрёт. Останется труп поэта на правах обывателя с хорошим аппетитом. Если собрать все стихи, что прошли через её тело в мир, — в этом океане утонет не только сегодняшний день, но и наше проклятое светлое будущее со всеми коммунистами. Они сгинут, как кошмар и морок. Пусть перед этим сумев погубить нас. Наши тела и жизни. Они будут радоваться, ничего не понимая в сути вечного. И вот к чему этот мой утомительный монолог? Тщательнейшим образом выбирайте любимых! Любовниц или любовников, как вашей нравственности или пороку угодно. Остерегайтесь тривиальных людей — среди них много подделок. Особенно как ваш последний знакомец. Вульгарный тип самого мелкого пошиба. Уверен, что он говорит общепринятые ныне пошлости совершенно искренне, от всего сердца. У него внутри так мало пространства, что ему потребно оно снаружи. Его страсти требуют не красоты, стихов, музыки, а поступков. Причём поступков не души, а физического свойства. Движений и событий. Он сам себе Каин!

      — Да Бог с ним! Не знаю, подходит ли это слово, меня тревожит положение моей любимой. Нет, не тревожит. Бесит, убивает, терзает. Я готов уничтожить того, о ком даже думать плохо запрещено! Дошло, что я уже ненавижу газеты, где его имя, портреты с первых станиц до последних. Я даже мимо газетных ларьков сейчас прохожу, зажмурив глаза. Ненавижу! Тысячу раз!

      — Ваша беда — это беда обывателя. Уходите с этого мелководья. Не опутывайте себя паутиной отношений, принципов и обязанностей общественной морали. Абстрагируйтесь от конкретного. Люди в своей массе организованные животные, коих научили пользоваться одеждой и вилками. Первое полезно, а второе напрасно. Разглядите и разделите в своей любимой деяние и порыв. И кто вы сами. Что вам требуется. Вы желаете, чтобы всё укладывалось в мещанские нормы морали человеков, их правила, или вам важна бездна того, чего для прочих не существует? Небесное небытие важнее земной обустроенности. Вы знаете, я тут написал вещь. Внешне глупую и чуть‑чуть хулиганскую. У меня там не люди действуют, а скелеты. Ласково так — «скелетики». Они там и по улицам, и в гости ходят. И на трамваях с авто ездят. Даже не стоит вдаваться в сюжет. Главное — иное. Просто представьте, что вы — это просто скелет, что ходит, ест, ругается и любит. Нелепо! Но ведь так и есть! Просто вы тот самый скелет в мясе и покрытый кожей! Взгляните так и почувствуйте всю нелепость ситуации. Посмотрите, вот идёт скелет в форме военного, вон скелет милой дамы кокетничает со скелетом провинциального донжуана. А на перекрёстке скелет в шлёме, свистком и при полосатой палке мешает скелету лошади со скелетами извозчика и седока проехаться по паре зазевавшихся скелетов рабфаковцев. Мы себя совершенно неверно представляем. Анатомию знаем, со строением организмов ознакомлены, а всё одно фантазируем. В бога не верим, а всё равно выслужившейся перед природой обезьяной себя не считаем. А ведь так и остались обезьянами! Только бреемся да в сапоги обуты! Обезьяны в сапогах. Это поудивительнее кота в сапогах будет. Мы держим за естество хамски понятый материализм. К чему это всё? А всё к тому, что не придавайте так много внимания бытию скелетов. В том числе и своего и своей любимой. Сосредоточьтесь на том бесценном даре, что расцвёл в ваших соединённых сердцах! Физические отношения нужны всего лишь для душевной близости! Поверьте мне, измена возможна только в душе! Тело — проходной двор для пищи, воздуха и жидкости. В него могут заходить врачи с клизмами, стоматологи со свёрлами, мужья с супружеским долгом, знакомые по дружбе и даже случайные люди по капризу. Не стоит ревновать любимую ко всем ним, скопом и избирательно. Вы ведь в храме, когда молитесь, не переживаете, что не в одиночку там? Не оскверняйте святое неверием. В любом случае вы у неё один. Даже если есть другой, он — другой…

      — Так чёрт‑те до чего можно договориться, — возразил Панкрат. — У вас тут гладко всё выходит, а … а по жизни хоть в петлю лезь! Всё прекрасно и всё ужасно! Даже не понимаешь отчего скорее повеситься. С радости или горя.

      — Как вы, наверное, поняли, я писатель. А также поэт, артист и художник. Чуточку гениален. Везде понемногу. Это мой главный недостаток. Ещё я жуткий эгоист и нарцисс. Вот вы думаете, что я всё про себя и про себя. А это вам может статься интересным. Сейчас скажу точно. Да, шестнадцать лет назад. Друг у меня погиб. Талантливейший поэт и чистый юноша. Мы с ним были необыкновенно близки. Можете криво усмехаться — это именно так. И даже более того. Его невеста теперь моя вечная невеста. Я про неё вам уже говорил. Вы его знать не могли, хотя и слышали его имя. Город один, но вы тогда на ином полюсе обитали. Полюсе ненависти. А он — любви, совести и чести. Потому и застрелил председателя ЧеКи. Из‑за того случая красный террор начался. И вот теперь де жа вю. Снова хотят убивать злодея, и снова всё кончится смертями невинных. Но как низко пал мир террора! От идейных убийц‑поэтов мы скатились к убийцам‑невеждам! Деградировали во всём. Писатели, поэты, художники — просто беда со всеми нами! При таком раскладе к подонкам предъявлять претензии, что они совсем опустились, нелепо. Люди измельчали донельзя тотально. Из их деяний сюжетов для Шекспира не слепить. Да даже Горькому для нового «Дна» или Скитальцу героев не найти. Страсти кипят из‑за керогазов и краж содержимого солонок. Я вас очень прошу не убивать того, кого вам так хочется убить. Просто умоляю. И прекратите его ненавидеть. Отнеситесь к нему как к обыкновенному клопу. Вроде тоже кровопийца, но насекомое. А насекомых ненавидеть глупо.

      От упоминания клопа Панкрат аж вздрогнул. Возразил.

      — Как вы упомянули, ваш друг, получается, тот самый Канегиссер. Как же, слышали. Контрреволюционер и белогвардеец. Удивительно, что вы продолжаете его держать в друзьях.

      — До белогвардейцев он элементарно не дожил. Юнкером стоял у Зимнего — это да. Но не больше. И повторюсь, что таких порядочных людей в нынешние времена не сыскать. А в друзьях у меня он как талантливый и светлый поэт. И за дружбу эту я ответил не раз. Просто руки коротки оказались у тех, кто мечтал извести память о нем. Пришлось бы уничтожить, почитай, всех поэтов Серебряного века. Тут и за границей. Но что самое забавное, так это ваши обвинения. Сами готовы убить, а осуждаете убившего. Однако разговор сейчас не о моих друзьях, а ваших. Вернее, вашем, с которым вы только что на лавочке беседовали. В нашей среде… Нет, не поэтической, он известен. Мир тесен, а наш мирок просто ужасающе узок. Так вот, он сама вульгарность и низость. Просто извращённый хам. Сейчас таким самое время. На его месте и там никто иной, впрочем, оказаться и не мог.

      — На каком месте и где там? — ничего не понял Панкрат. Собеседник же встал и, собираясь уходить, бросил.

      — Перехожу для ясности на пролетарское наречие. Речь о том, что к иной заднице доступ открыт только с идеологически правильных … позиций и при партийном билете. На этом позвольте откланяться. Да, забыл представиться, ваш покорный слуга Ю… Ю…. . Не рекомендую путать с теми, кто уже ушёл и с теми, кого ещё нет. — Он уже отошёл, затем повернулся. — Де жа вю. Но на этот раз уцелеть окажется сложнее.

      Панкрат ещё с минуту постоял у пустой скамейки, переваривая мысль, что у поэтов весьма запутанное сознание и половая жизнь. Оттого и в стихах порой так сложно разобраться. Потом вспомнил про себя. Похоже, иные рабочие не очень далеко от поэтов ушли. Вернее, пришли. Будь они неладны, эти ладные рифмованные строчки.

Питерский топоним, помогающий запомнить порядок параллельных улиц в районе бывших казарм Семёновского полка. Разве Можно Верить Пустым Словам Балерин?

      (Рузовская, Можайская, Верейская, Подольская, Серпуховская, Бронницкая улицы). Помимо географии фраза отражает и знание семёновцами характера балерин))).

 Речь здесь о санкюлотах.

 Само его прозвище тому подтверждение.

 Одна из ранних кличек Троцкого.

 Юрий Юркун. Близкий друг М. Кузьмина и муж Ольги Арбениной (Актриса, художник, писатель. Муза Гумилёва, Мандельштама, Кузьмина и других. Автор мемуаров «Девочка, катящая серсо…»).

      Продолжение следует