Сын рассказал, как была устроена литературная жизнь в Древнем Египте. Писал, предположим, какой‑нибудь древнеегипетский член литературного процесса, про соседний ном (это у них наподобие наших округов было такое деление). Вот он, значит, и писал про соседний ном, или соседний квартал, даже, пускай, соседний двор. Где его читатели были, может, даже не раз. И ещё требовалось уснастить повествование различными бытовыми деталями, тоже в целом знакомыми читателю. И тому писателю, который соблюдал эти требования, древние египтяне ставили древнеегипетский лайк.
А что там происходило за тридевять земель в Тридесятом царстве — это никого не интересовало.
Я немедленно прикинула на себя. Ну, о чём я пишу?
Вот, пошла я в соседний двор, в соседний пункт выдачи забирать заказ. Прихожу — все примерочные заняты.
В одной армянская мама с сыном и ворох верхней одежды. Тут же, на банкетке, валяется одежка, которая не влезла за занавеску в примерочную плюс та, в которой дитя пришло с улицы.
Вечер, мама вернулась с работы, сын — из детского сада, все устали. Из‑за занавески поминутно слышны крики: Артурчик, перестань! Артурчик, я кому сказала?! Артурчик, повернись! Не ложись на коврик, он грязный! Куда ты, Артурчик!
То и дело большеглазый, круглоголовый, разрумянившийся от примерки жарких зимних вещей Артурчик вырывается из маминых рук на свободу. Мама, сама большеглазая и вспотевшая от попыток совместить Артурчика с ворохом объемных одежд на узенькой банкетке в тесной примерочной, ловит дитя за что придется: рука так рука, пухлая нога, живот — хвать поперек пуза — и тащит назад, в тесное, скучное пространство с постылым зеркалом.
Артурчику скучно, всем остальным очень даже весело.
За соседней занавеской наоборот скрывается некто «мистер спокойствие».
Слышен одинокий женский голос: Постой ещё минуточку! Вот так, молодец! Нет, это не годится, снимаем.
Давай теперь эту примерим. Иди сюда.
В ответ ни звука: поистине нордический темперамент демонстрирует этот ребенок.
Вне примерочных тоже происходит жизнь: кто забирает заказ, кто сдает; те, кому требуются уединение и примерка, ждут, пока освободятся кабинки.
Молодому человеку, ведающему заказами, звонит армянская мама.
Мальчик‑приемщик: Мама, я сейчас не могу говорить. Мама, у меня люди. Мама, подожди, у меня люди, я говорю. Мама, я позвоню, мама…
Наконец удается унять беспокойную маму обещанием перезвонить.
Наконец ворох детской одежды исчезает под прилавком.
Наконец Артурчику выбрали теплый комбинезон на зиму. В нем можно валяться в снегу, и Артурчик, уж будьте уверены, непременно станет — вон он уже и так валяется на коврике, который сам же и выволок из примерочной, лежит прямо на пути к прилавку‑выдаче: изнемог, бедняга.
Раскрасневшаяся, разгоряченная мама дожидается списания и поскорее вытаскивает упирающегося сына на воздух.
Крики: «Артурчик, перестань, я кому говорю!» И — в ответ — басистое: «Не хочу! Не пойду! Не буду!» — стихают вдали.
Занимаю освободившуюся разгромленную примерочную, куда юноша‑приемщик перед этим заботливо возвращает похищенный Артурчиком коврик.
Задергиваю занавеску — наконец можно присесть в тишине. Из соседней кабинки по‑прежнему слышны лишь скупые команды: Стой прямо! Повернись! Снимаем!
В ответ все так же ни звука.
Тем временем приемщик выполняет обещание — звонит маме: «Мама, ну, вот, я звоню тебе. Ты что хотела? Как ничего не хотела? Нет, на работе, просто людей отпустил и звоню. А ты что хотела? Ничего не хотела? Да, утром поел. Что ты оставляла. Не помню. Нет, вкусно. Нет, не потому, что невкусно — вкусно. Нет, не помню. Вкусно. Не помню!»
Пока сын успокаивает безутешную маму (надо же, не помнит, что ел на завтрак, наверное, плохо сготовила), в кабинках все заняты своим делом.
Тем временем разговор с мамой принимает совсем другой оборот: «Где ты это взяла? Кто тебе сказал?!»
И — со всей южной страстью: «Неправда! Она со мной не спала! Я говорю это! Она со мной не спала! Ты меня слушать не хочешь — не спала! Нет, я говорю! А я говорю, нет!»
Всё замирает, всё стихает вокруг. Я давно оставила попытки прикинуть на себя мужскую водолазку не моего размера и сижу, обратившись в слух.
«Нет, мама, ты не права! Если хочешь знать, она вообще со мной не спит давно!
С кем, с кем — с тобой она спит, я сам видел!
Из второй примерочной слышится изумленное хрюканье.
— Она тебя больше любит. А я говорю, да!»
В соседней кабинке, кажется, даже дышать перестали от изумления.
Дальше что‑то уж совсем загадочное: «Она, если хочешь знать, вообще спит на столе!»
Оба‑на, вот так поворот!
«И с тобой. С тобой она спит. А со мной — нет. Разлюбила меня, потому, что… А потому, что ты ее кормишь. И гладишь больше всех. Корм я покупаю, да, но откуда ей знать!»
Невидимая соседка шумно переводит дух. Я оставляю в покое третью мужскую водолазку и принимаюсь распихивать заказ обратно по пакетам.
Тем временем юноша тепло прощается с мамой: «Нет, мама, я не говорил! Нет, мама, я не пойду никуда — сразу домой! Нет, я поел. Нет, я не говорил! — и поднимает на меня большие восточные глаза — Вот это забираете? И вот это?»
Тем временем в дверном проёме показываются дама с собачкой, и собачка немедленно берет на себя роль маленького Артурчика: заполняет пространство вокруг неистовым, бурлящим шумом: Гав‑гав, ррррр! А‑ррр, а‑ррр.
На меня она не обращает внимания, на юношу, маминого сына, тоже, а лает почему‑то исключительно на невидимых посетителей. Хозяйка злой собачки получает из рук приемщика ворох хитро упакованных собачьих и человечьих одежд и уволакивает за занавеску. Но и оттуда слышно — собачка сердится: Аг‑ррр, рррр, гаввв‑ррр.
Наконец показались соседи по кабинке — разгадка неистовой собачьей злобы. Это степенная дама в летах, на руках кто‑то крошечный с седой мордочкой. Вот почему загадочный ребенок не возражал, не визжал, не топотал и не рвался прочь — просто это был не человечий, а седой, умудренный жизнью собачий ребенок.
Дама отдает назад теплые попонки и сокрушается:
— Представляете, ни одна не подошла, все велики!
Юноша сочувствует:
— Вы в другой раз придёте, что‑то подойдёт, вот посмотрите! А моя мама вообще нашей кошке заказала на зиму одежду, да! Кошке! Боится, что я замерзну. Боится, что брат замёрзнет. Боится, что кошка замёрзнет. Что сама замёрзнет — не боится.
Дама степенно кивает:
— Мамы — они такие!
Собачка степенно кивает:
— Да, мамы — они такие.
Я тоже степенно киваю, исключительно за компанию.
С другой стороны, ведь и правда: мамы — они такие. С этим точно не поспоришь.
