Болезнь
Панкрата стали часто посещать запретные мысли. Он худел, не спал и чесался. А одним утром с него полезла кожа прямо кусками. С рук слезла как перчатки. Хоть надевай обратно и носи. Что интересно, сползла вместе с кожей и татуировка. Колол её Панкрат в далёкой юности по случаю глупых любовных переживаний. На запястье красовалось сердце в виде бубнового туза, пронзённое стрелой. И подпись «Маша». Кто такая Маша, Панкрат напрочь запамятовал. Поэтому потеря татуировки его не огорчила. Но чудно, однако. Жена, по настоянию мамы, потащила Панкрата к доктору. Тёща заботливо напутствовала дочку:
— Ежели его на анализы или для прочих иных научных целей захотят забрать, отдавай! С паршивым мужиком жить — последнее дело!
— Да, может, всё наладится, — слабо сопротивлялась супруга, — облезет и станет как новенький.
— Ага! Как новенький! Просто слепая! Да от него прежнего давно ноль копеек! А сейчас и кожа полезла как со змея! Всё потому, что требуха с характером напрочь изменились и прежней коже теперь на нём не место. Вот слезет с него шкура окончательно и увидишь, что нет тут твоего Панкрата!
— Как так нет моего Панкрата? А запись в ЗАГСе? Документ налицо! И прописан он на нашей жилплощади!
Доктор оказался внимательный. Расспросил подробно Панкрата про его жизнь. Даже родителями поинтересовался. Хорошо хоть до дедов с бабками не добрался. Врач полюбопытствовал, как Панкрат ест, пьёт и спит. Панкрат честно отвечал, что ест с удовольствием, пьёт ещё с большим удовольствием, а спит хорошо, если жена не лезет со своими женскими глупостями. То, что папаша пил и по голове частенько поддавал — это факт. Но тут всё как у всех. Другого воспитания, без подзатыльников, пока не придумано. Отчего помер папаша? Не по своей воле. От лошадиного поноса. Доктор минут пять чесал кадык, зажатый галстуком и бородой, затем листал тяжёлый том с золотым обрезом. Потом другую книгу аж на чужом языке, верно, немецком. В итоге, оглядев беспомощно массивный шкаф дубового дерева, плотно забитый учёными книгами, сознался, что не знает такой болезни. Да и в медицинских справочниках ни слова о лошадином поносе. Панкрат снисходительно разъяснил доктору, что у папаши лошадь понесла, и он с неё на полном скаку саданулся о столб. Разбился насмерть не сразу. Душу отдал на третьи сутки. Причём упал с лошади в состоянии непривычной для него трезвости. Оттого, наверное, и покалечился. Так как пьяный он ни разу даже пальца не резал. Шутил, что ангел‑хранитель живёт в его стакане. Доктор деликатно прервал историю про папашу, и тут влезла супруга. Наплела про Панкрата с три короба. Повторила тёщин бред, что с Панкрата слезла не только кожа, но и вся прежняя натура. После сбора анамнеза, доктор обследовал Панкрата, раздев его до подштанников. Целых полчаса Панкрата заставляли «дышать — не дышать», стоять на цыпочках с закрытыми глазами. Потом по Панкрату стучали молоточком. По голове и по коленкам. Звук оказался везде одинаков — глухой. Далее Панкрат высовывал язык, доставал нос пальцем опять вслепую, и делал кучу прочей нелепой хрени. Доктор довольно хрюкал и Панкрату казалось, что врач давно не бывал в цирке и потому устроил представление прямо на рабочем месте. Кончилось всё тем, что Панкрату выписали микстуру с бромом, направление на анализы крови с мочой и кала. Панкрату стало тоскливо от мысли гадить по баночкам и пить бром заместо вина. Жене доктор объявил, что диагноз не ясен и Панкрата отправят на консультацию к известному во всём мире медицинскому светиле. Благо тот живёт поблизости, на Петроградской стороне. Но это потом, а пока анализы и микстура. Панкрат удивился прозорливости доктора, умеющего лечить от того, что ещё неизвестно ему самому, и втихаря решил, что вино брому не помеха. Главное определиться, что пить в первую очередь — вино или микстуру.
Наконец весна заявила о себе в полный голос. Солнце, лужи, воробьи. По случаю выходного супруга вытащила Панкрата в центр. С ними увязалась и тёща. Бабы моментом с прогулки переориентировались на магазины и увязли в торговых рядах. Панкрат же сбежал от них в «Катькин сад» и присел на лавочку. Он щурился на яркое солнце, что множило свой блеск в лужах с тонким льдом. И вот из этого нестерпимого солнечного блеска возникла Она. Да! Панкрат был готов поклясться, что она появилась не из толпы с ближайшей остановки и не шла по аллее. Нет! И ещё тысячу, нет, миллион раз Нет! Она выткалась из солнечного света в весеннем воздухе! И оттого вся такая воздушная, светящаяся и … Боже! Как скудна человеческая речь! Как ничего не значат самые прекрасные слова перед прекрасным! Она шла, не касаясь земли! Панкрат видел тысячи людей. По походке без труда отделял рабочего от интеллигента, солдата от офицера и даже беременную бабу угадывал по поступи прежде, чем она сама поймёт отчего её вдруг потянуло на солёное. В походке виден норов, а характер и того яснее. Даже каблук врезают в тротуар по‑разному. Знакомый сапожник говорил, что каждый снашивает каблук согласно своей натуре. Большинство людей ходят на манер животных. Одни ступают как лошадь, другие семенят гусем или уткой. А там косолапит медведь, топает бык с законной коровой, крадётся лиса, подпрыгивает воробей пятидесятого размера. Иного в упор не видно, но слышен его шаг. Тот ставит ногу петухом в пришлёпку всей ступнёй, а этот тянет носок, словно купальщик, что пробует воду. И так до бесконечности. В зоопарк ходить не надо. Все походки видел Панкрат, но как ступают ангелы, узрел впервые. Ангел нёс в руке маленький чемоданчик. Именно не сумку, не авоську, а чемоданчик. С которым ни в дорогу, ни в магазин. В общем, абсолютно бесполезная вещь. Но разве когда‑нибудь ангелы были замечены с полезными грузами и на производстве!? Она прошла мимо, а Панкрат так и не понял — это была реальность или видение? Потом полчаса мучительных гаданий, перешедших в ежесуточную тоску. Кто она? Кто? И где та линия небес, по которой к нам спускаются эти ангелы?
Следующий выходной Панкрат с утра сидел на той самой скамейке. Погода оказалось типично питерской. Тучи, дождь и порывы ветра. Совершенно нелётная погода для ангелов. Панкрат вымок на трёх дождях, промёрз и колотился как отбойный молоток Стаханова. Но со скамейки не сдвинулся и на сантиметр. Его терпение было вознаграждено. Ангел проплыл мимо так же безмолвно. Панкрат хотел соскочить и броситься вслед. Но то ли ноги онемели от долгого сидения, то ли душа от непривычной робости. Он остался на месте соляным столбом под каплями питерского дождя. И вдруг сидевший рядом чудак с напарником, из тех безумных любителей шахмат, что играют в саду в любую погоду и сезон, задумчиво заметил.
— Что‑то рано сегодня балерины пошли. Верно, на репетицию…
— Ты сам давай ходи, а не по сторонам пялься! — обрезал его напарник, — а то цейтнот объявлю.
Хриплый от курева и простуд голос оказался для Панкрата гласом небес. Как он сам не допёр! Рядом ведь балетное училище, пережиток царских времён. А чемоданчик! Это же балетка! Панкрат искренне удивился, какой он идиот. Полный идиот! Панкрат влюбился по‑настоящему впервые и не знал, что состояние идиотизма и есть первая и главная стадия высокого чувства.
Посреди недели супруга объявила Панкрату, что подошла очередь на консультацию к профессору. Готовиться начала к консультации вечером предыдущего дня. Накрутила волос на обрывки газет, а морду на ночь измазала сметаной. Словно мало она у неё блестит и без сметаны. Кот от такой косметики впал в резкое возбуждение и норовил лизнуть хозяйку в лицо. Супруга гладила кота и приторным голосом причитала, что он один‑единственный её любит и целует. Камень, понятно, в огород Панкрата, но лишь представив картинку поцелуя масляной физиономии, он испытал спазмы в желудке. Скривившись, посетовал в ответ, что зря они кота кастрировали при таком раскладе. Жена помимо рожи нагладила и примерили платье на выход. Зелёный цвет платья очень шёл жене. В нём она была похожа на стог свежескошенной травы с сидящим наверху крокодилом. И вообще возникало ощущение, что это не Панкрат идёт на консультацию, а жена на свидание. Чтобы не опоздать, вышли пораньше. Потому как трамваи так и не приобрели после революции привычку ходить регулярно и норовили при первой возможности улизнуть в депо.
Профессор внешне оказался похож на писателя Тургенева, утопившего несчастную собачонку дворника Герасима. Даже сюртук такой же. Опять начались долгие расспросы. Теперь уже любопытство дошло до бабушек с дедушками. Наверняка профессор копнул бы и глубже, но Панкрат как всякий русский не знал своей родословной. Потом попросили подробно вспомнить последние события. Причём доктор пошёл в обратном хронологическом порядке. Так дошли и до подушки из дворца с клопом. Эту историю Панкрату пришлось повторить, дважды не упуская ни мельчайшей детали. Профессор возбудился от рассказа так, словно не Панкрат перед ним с супругой, а гимназистка из его молодости. Позвонил в колокольчик и велел вошедшей медсестре отвести Панкрата на анализы. Мало ему показалось сделанных ранее, пенял про себя Панкрат, но вслух ничего не сказал. Сестра привела Панкрата в кабинет с кушеткой накрытой белой простынёй и велела ложиться. Панкрат снял сапоги и лёг как велели. Сестра деликатно поинтересовалась, что он ел на завтрак и когда мыл ноги. Панкрат ответил, что ел на завтрак сало с чесноком и картошкой, а ноги мыл вроде как на прошлой неделе. Сестра ответила — «заметно». Но что заметно не уточнила. Только плотнее подвязала медицинскую маску. Крови из Панкрата нацедили аж на пять пробирок. Считай месячную норму клопа со всем его отродьем. Потом Панкрату измазали руки чёрной тушью и припечатали на бумагу. Прямо как в милиции. Тоже проделали и со ступнями. Здесь чёрная краска гармонично легла на естественный цвет ног Панкрата. Пока Панкрат отмывал краску и обувался, его отпечатки унесли профессору. Тот смотрел на руки Панкрата и цокал языком, как конь по брусчатке. Затем спросил, есть ли в доме вещь, которой пользовался исключительно Панкрат и как минимум за месяц как с него полезла кожа. Панкрат сказал, что если только томик Гомера. «Гомера?! — вскричал профессор и со всего маха хлопнул по столу ладонью — Так я и предполагал! Именно Гомера! Или на худой конец Шекспира!». Книгу попросили принести, но со странными предосторожностями. Кроме Панкрата её не должен никто касаться, а ещё необходимо завернуть в плотную бумагу. В три слоя. И нести в сумке, чтобы не замочить под дождём. Словно книга эта сахарная. Дополнительно профессор велел принести что‑нибудь из одежды. Тоже старой, не ношеной последнее время. Достаточно даже носового платка. Более смешного и не придумать. Носовой платок! Отродясь такой глупости не водилось. Хватит с профессора и носка. На этом и распрощались. Профессор назначил повторный визит через три недели. Обещал порадовать диагнозом. А пока опять бром, прогулки на свежем воздухе, диета без чеснока, здесь профессор мельком глянул на медсестру и добавил в рекомендации ежевечернее мытьё ног. Жена на обратном пути возмущалась последним советом доктора: «Ишь ноги придумал мыть, ирод! Да ежели каждый вечер мыть ноги под краном, то от холодной воды ревматизм заработаешь. А если воду греть на керогазе, то керосину не напасёшься. Да и соседи не поймут такого барства — каждый день ноги мыть!» Панкрат же решил следовать советам доктора. Потому как, судя по медсестре, у нетрудового элемента обострён нюх. Это у медсестры, что всякое, верно, повидала. А представь в таком контексте балерину? Та, верно, вообще от Панкратовых сапог чувств лишится. Потому как балерины — народ неземной и по сцене порхают в образе лебедей и прочих нимф. И окромя пудр с одеколонами других запахов по жизни не нюхали.
Следующий визит к профессору занял у Панкрата почти целый день. И оказался более чем странным. Книгу, принесённую им из дома, опрыскали какой‑то хренью для выявления отпечатков пальцев. Словно она краденая, а не законно взятая из заводской библиотеки. Профессор даже не поленился представить зловредного вида старикашку, что возился с книгой, как известного учёного, основателя дактилоскопии в России. Панкрату он не оказался известен, как и неизвестна показалась причина сравнений отпечатков пальцев в книге с его же отпечатками, откатанными в предыдущий визит. Далее и того хуже. Устроили настоящий цирковой аттракцион. Привели пса из районного отделения милиции. При псе состоял милиционер с нерусской фамилией Кинолог. Панкрата и ещё трёх человек попросили сесть на стулья и не вякать. Псу давали нюхать забранные ранее вещи граждан, и он безошибочно находил их хозяев. Нашёл и Панкрата по его варежке. Но когда псу дали понюхать старый непарный, а потому уже давно не ношенный носок Панкрата, пёс растерянно походил вдоль ряда сидевших и, жалобно повизгивая, вернулся к хозяину. Кинолог только руками развёл. А Панкрат почувствовал вину за испорченный нюх собаки его носком. Но ладно Панкрат, человек малообразованный! А профессор‑то должен понимать, чего он собаке под нос суёт! Носок рабочего с Путиловского способен испортить нюх не то что одной ищейке, а всем псам Питера! Чему только их в университетах учат?! Элементарных вещей не разумеют! Однако профессор, вопреки печальному вроде факту с собакой, сильно обрадовался и даже руки потирал от удовольствия. Всё потому, что врачи — врождённые живодёры и с малолетства опытами на собаках забавляются. Но оказалось, что радовался он не собачьему несчастью, а Панкратову горю. О чём и заявил спустя полчаса им с супругой. Вначале он торжественно заявил, что старые Панкратовы отпечатки пальцев не совпадают с нынешними. Супруга и Панкрат не поняли, что здесь такого особенного. А профессор сообщил, что и пёс не смог идентифицировать сегодняшнего Панкрата с прежним Панкратом. Супруга сказала, что это собачье дело самого пса, а у Панкрата документы в порядке. Профессор ответил, что дело вовсе не в документах, а в факте произошедших изменений в организме пациента. То есть Панкрата. Панкрат вроде как уже совершенно не Панкрат. Супруга подозрительно глянула на профессора, затем на Панкрата и выдохнула тяжёлый вопрос:
— Подменили? Шпионы? Империалисты!
— Нет! Нет! — заверил профессор — Всё произошло, так сказать, естественным путём! Но факт с научной точки зрения феноменальный! Помните, любезный, вы рассказывали про клопа? Так вот, я связался с известным учёным Ш., заведующим кафедрой энтомологии нашего университета. И вот он поведал мне удивительные факты про этого представителя отряда полужесткокрылых! Оказывается, клопы способны в засушенном состоянии существовать годами! При этом в их желудках хранится кровь жертв, которых они кусали много ранее. При каждом новом укусе клопы отрыгивают старую кровь из желудков в ранку хозяина. Такая вот у них технология. И получается, что при каждом укусе клоп из вашей подушки, отрыгивал в вас кровь тех, кого кусал во дворце. А в итоге произошло заражение, термин тут некорректный, но я так говорю, чтобы вам понятно было. Да! Заражение, так сказать, и полное перерождение организма! Генетическая перекодировка генома! Меня, правда, как профессора психиатрии интересуют более психологические аспекты перерождения вашей личности. Физиологией вашего организма пусть занимаются терапевты и хирурги, а меня интересует исключительно мозг!
— А я вот, боюсь, что случаем перерождения его органов могут заняться совсем иные органы. Тогда ничего хорошего не жди, — вставила своё слово жена. — А я женщина уже в возрасте. Мне второй раз замуж идти несподручно. Нет среди мужиков на старых баб охотников.
— Что вы, голубушка, так мрачно! Ваш муж феномен во всех смыслах этого слова. Да за него завтра все академики рядами биться будут. От энтомологов с генетиками до нас, психиатров! Это же революция в науке! Да Жан‑Анри Фабр в гробу крутится от зависти по такому случаю!
— Вы, профессора, слабо представляете жизнь, — вздохнул Панкрат. — Я вот опасаюсь, как бы за компанию с вашим Фабром в гробу не оказаться и мне. Ни хрена не смыслю, что за хрень ваша энто…энтомология с генетикой, но чую — добром всё не кончится. Поэтому просьба, профессор, может быть, мы обойдёмся без феноменов и научных потрясений, и я доживу свой век спокойно? Рабочим с Путиловского, без претензий на научные революции. Хватит с меня Октябрьской.
— Не стоит возводить личный эгоизм в приоритеты! — ответил вместо профессора, неизвестно откуда появившийся гражданин. Хоть он не назвался, и никто его не представил, Панкрат сразу догадался, что это парторг. Парторг, что на заводе, что в научном институте, сделан из одного материала и по единому лекалу. — Наука — вот бог двадцатого века! И она порой требует жертв! Неумолимо! А вы мелочно цепляетесь за своё бытие в то время, как мы стоим на пороге успешной переделки человеческого материала! Перспектива создания нового человека открывается элементарной трансфузией крови!
— От кого будет браться кровь? — неожиданно вмешался старикашка‑криминалист. — Кого будут доить для массового производства человеков новой формации?
— Однозначно лучших людей страны! Коммунистов. Настоящих коммунистов. Так сказать, из золотого запаса страны. А, главное, открываются невиданные просторы торжества гуманизма! Весь тот сорный человеческий материал, что подлежит уничтожению по своей классовой сути, будет перекован в сознательные массы строителей социализма! Без всяких репрессий.
— А кто тогда Беломорканал достроит? — опять влез въедливый старикашка.
— Те же заключённые, — моментально ответил парторг. — Только они будут уже заключёнными новой формации. Понимающими и горячо поддерживающие репрессии наших органов против них. При таком высоком сознании не потребуется уже ни колючей проволоки, ни охраны. Колоссальный экономический эффект. Уже не только на свободу с чистой совестью, но и в тюрьму с ней же народ пойдёт! Но что мы всё про тюрьму? — спохватился парторг. — Словно у советской власти нет других светлых перспектив для народа.
— Перспектив завались. Но тюрьма самая реальная, — вмешалась опять несознательная жена Панкрата. — Вы нам дайте справку, что моего мужа укусил политически правильный клоп. Преданный делу партии и так далее. Чтобы эта ваша наука и треклятая подушка нам боком не вышла.
Справку Панкрату не дали. Только сообщили, что в самое ближайшее время его положат на исследование в медицинский институт. Но вначале доложат вверх по инстанции и напишут про него в научном журнале. А пока может идти домой. Рекомендовали меньше пить и больше гулять на свежем воздухе. Однако после событий сегодняшнего дня Панкрату хотелось больше пить и совершенно не имелось желания дышать свежим воздухом. Знает он, где этот свежий воздух находится. В местах весьма неотдалённых. Томик Гомера тоже не отдали. Аргумент, что книга библиотечная, в расчёт не приняли. Теперь придётся платить в пятикратном размере за утерю. А, главное, что теперь читать по ночам? Панкрат вспомнил про свежий ещё нечитанный номер «Правды» и к горлу неожиданно подкатилась тошнота. Случайное совпадение, решил Панкрат. Бедный Панкрат!
Обыватели, то есть нормальные люди, искренне полагают, что они видят глазами, слышат ушами и осязают кожей. Совершенно не верно. Любой анатом легко объяснит механизм видения глазом. Физик поддержит его примером камеры‑обскуры. А химик занудит о фотохимическом процессе на сетчатке. То есть глаз с точки зрения науки есть род механического устройства и ничего более. Со слухом та же история. А итог тот, что человек слышит, видит и осязает мозгом. Поэтому изменения, произошедшие с органами чувств Панкрата, — фикция. Изменился мозг. Так объяснил Панкрату профессор. Понятно, что поповская штучка про душу научному светиле была чужда. Да и партия большевиков‑ленинцев дезавуировала душу, как и прочие нематериальные объекты. Всё вроде ясно и предельно ясно. Глаз — камера, мозг — орган из нейронов в жиру. А откуда эта хрень, эта фата‑моргана что колышется в сознании Панкрата? Мозг со своего жиру бесится? И почему микроскопическая капля чужой крови так всё поменяла? Не хочется впадать в антинаучное мракобесие, но, может, дело действительно в крови?! Правда, не в той красной жидкости, что вульгарно пульсирует в жилах, а той крови, что мы несём в себе от дальних предков в будущее. Кровь рода. Нет, это, конечно, совершенное средневековье. Но внутри нас средневековье никто не отменял. Как и прочие доисторические эпохи. В каждой клеточке организма плещется капелька Протоокеана, в котором рождалась жизнь планеты. А кто шёл там демиургом — Бог или Природа — имена придумывайте сами. Нет, нет, партия большевиков, конечно, переделает Мир, Природу и Человека. Кого не переделает — тем хуже. На всех у партии есть свои специалисты. Мичурины для природы, что учат не ждать от неё милостей, а взять силой и всё переделать. Мастера по переделке Мира обитают в Коминтернах и прочих Интернационалах всех номеров. А самым неподатливым человеческим материалом занимается напрямую НКВД. Советская власть уже вовсю открыла питомники по выращиванию новой формации людей и перековке старых. Народ это одобрял и единодушно поддерживал. Словно происходящее его совершенно не касалось лично, а Соловки дальше и нереальней Марса. Но не для Панкрата. То, что увидел вокруг себя Панкрат, его удручало. Но то, что открылось его взору внутри себя — ужасало. Внутри его разверзлась бездна. Та Кантовская бездна, которая пугала и манила одновременно. Тонкий дощатый настил марксистской идеологии не выдерживал уже полновесного сознания Панкрата и трещал под ним, ломаясь в куски. Панкрат со страхом и замирающей душой падал в бездну. И было это падение жутким и упоительным.
С балериной он познакомился совершенно банальным образом. Как всякие балерины и прочие люди искусства, она оказалась совершенно безалаберна. Даже свой чемоданчик — балетку толком не закрыла. Вот он и раскрылся совершенно некстати. Или как раз кстати, около скамейки, где Панкрат дежурно караулил свою воздушную фею. Нехитрый скарб танцовщицы вывалился прямо в лужу. Скомканная пачка расправилась в луже белым лебедем, а пуанты поплыли корабликами. Панкрат ринулся к луже, вернее даже в лужу как … скажи тигром, так впросак попадёшь. Тигры по лужам не кидаются. Подошло бы упоминание про джентльмена, однако этот зверь в наших широтах встречается ещё реже тигра. На полосатого можно хоть в цирке посмотреть. А джентльмена не то что увидеть, но даже слово это в наших широтах не написать правильно. Да и назвать так рабочего с Путиловского можно лишь в насмешку. В общем, Панкрат кинулся на помощь. Вылавливал пуанты, загребая воду сверх необходимости. Душа млела от восторга. Собрав вещи, он вызвался нести чемоданчик. Фея не возражала. На лёгком морозце из её алого ротика вырывался пар. Панкрат шёл чуть позади и пытался вдыхать этот пар в себя. Дышать её воздухом, наслаждаться эфиром её божественного небытия! Чудеса происходят! Чаще всего мы их просто не умеем замечать. Потому как прохожие даже не обратили внимание на нелепую пару. Скорее совершенно не пару. Балерина и рабочий. Более чем нелепо. Рабочим полагается с колхозницами держать молот герба мускулистыми руками. А хрупкость балерин понятна лишь эстету, привыкшему к прозрачности фарфора и пейзажа импрессионистов. Те же балерины Дега телесны, мясисты и грубы до примитивности. Французский балет родом и исходом в кафешантаны. Русские балерины — дети воздуха и существуют вне закона земного притяжения. Они эротичны как эльфы, летящие лепестки цветов и звук далёкой струны. Беда в том, что люди не понимают высокого эротизма искусства. Людям ведома лишь похоть и смрад тёмных желаний. Особенно материалистам, которые, следуя заветам Вождя, убеждены, что вся материя вокруг дана им в ощущения. И особенно особенней, если материалист занимает высокое положение среди мерзости партийного муравейника. Но об этом дальше.
Продолжение следует
