«По‑моему, мы одуванчики с самого начала, а к старости становимся „божьими”».

      Юрий Коваль «Самая лёгкая лодка в мире»

      Вот‑вот и они появятся, их нельзя будет не заметить. Одним прозрачным утром зелёные пупочки превратятся в сияющие младшие солнца, будут лезть нам в глаза и улыбаться из‑под ног: не наступите.

      Единственное нашествие, которое я одобряю — одуванчиковое. Даже жду его. Предчувствую. Грущу, когда оно заканчивается, заранее зная чем. Когда‑нибудь, когда‑нибудь я и сама в нём растворюсь, а пока нынешним старикам эта лёгкость нужнее. Хотя… в этом цветке детство и старость неразлучны, как мужское и женское в Иване‑да‑Марье.

      У каждого из нас есть своя внутренняя азбука с главными словами на каждую букву. На О у меня — одуванчик. Не одежда, не облако, даже не… обед. Хотя, в одуванчике есть многое и от них.

      В Москву моего детства лето приходило с этими жёлтыми найдёнышами, чья горьковатая пыльца сразу чумазила кончик носа, вызывая чих и смех одновременно. Только сорвёшь его, повеселишься, потом ещё один, потом и не один… Получается радостный букет, пачкающий ладони горьковатой жиже й, изначально белой, но быстро темнеющей. Может, это одуванчиковые слезы такие?

      Всё самое лучшее и самое страшное — это не литература, это природа. И мы, люди‑ангелы и люди‑чудовища — тоже её идея и воплощение, слова и музыка, снег и солнце и… одуванчик — борец, символ, соавтор. Есть «Метель» Пушкина, Толстого, Сорокина, Свиридова… А есть и будет метель одуванчика. Странная, несвоевременная, но предсказуемая и поэтому — ещё и обнадёживающая. Не холодная, не долгая, ждущая ветра или дыхания, живая.

      Думающие родители, чтобы объяснить детям как устроен мир, для любви и забавы заводят им хомячка. Ребёнок заботится о зверьке, незаметно постигая важные смыслы. Только живёт хомячок недолго: или умирает или сбегает. Так в жизни маленького человека происходит знакомство с ответственностью, а потом — с горем. С одуванчиками не так. Ну какие перед этим самоотверженным жизнерадостным дурнем — сорняком обязательства? Восторг от встречи, апчхи, когда срываешь, чтобы поделиться радостью с самыми любимыми, а тут он возьми, да и завянь. И сразу грусть и ощущение: не справился, угробил. Но… а… он бы и так, сам.

      В нашей семье из наследства: две иконы, александровский рубль, чайная ложечка — из чайной, которую держал прапрадед, обручальное кольцо прадеда, оказавшееся медной подделкой и потому уцелевшее в войну, не обменянное, и …мамина черепаха Чапа по кличке Одуван. Сколько ей лет и какого она пола мы не знаем. Кажется, что вот‑вот и она не с нами. Но как только из‑под снега у подъезда проглядывается первая одуванчиковая зелень, наш Одуван открывает слипшиеся от спячки глаза, поводит мордой с двумя носопырками и сначала молчаливо, а потом, скребыхая когтями, требует: пора, пора, иди, ищи. И это зелье её оживляет и омолаживает. Вот, думаю, если побольше спать, а потом медитативно завтракать листьями одуванчиков, может так и молодеют? Одуван‑то не расскажет. Когда осенью надо уезжать с дачи, мама всегда настаивает, что за черепахой она лучше ухаживает, и зимовать она будет с ней.

      — Да, моя пушистенькая? — гладит мама антикварный панцырь. Я не вмешиваюсь, считаю, что договорились без меня.

      Но собирать черепахины одуванчики летом принято за калиткой. На участке этому эликсиру от старения расти не положено — сорняк, соседи осудят, особенно, когда белое облако поднимется ветром и перенесётся от нас к ним через забор. Садоводам это неприятно.

      Я — не садовод. Но помочь могу. Даже предательски одуванчики выполоть с их неистребимым корнем. А потом печально вернусь в старое линялое кресло и буду читать и думать о наших одуванчиковых судьбах, как до меня те, чьи слова всплывают в голове, когда срочно требуется спасение.

      Рей Бредбери превратил воспоминания о счастливом лете в «Вино из одуванчиков». Венедикт Ерофеев мучается в «Москва — Петушки» гамлетовским вопросом, отождествляясь: «Разве не противно глядеть, как я целыми днями всё облетаю да облетаю?» Имант Зиедонис в «Разноцветных сказках» одетый в жёлтую пыльцу идёт на съедение к жёлтой корове.

      У Дж. Р. Толкиена в «Хоббит, или туда и обратно» Бильбо загадывает Горлуму одуванчиковую загадку, погрузив неприятного собеседника в детские воспоминания:

      Огромный глаз сияет

      В небесной синеве,

      А маленький глазок —

      Сидит в густой траве.

      Большой глядит — и рад:

      «Внизу мой младший брат!»

      Та «Самая лёгкая лодка в мире» Юрия Коваля получает своё невесомое имя Одуванчик с улетучиванием каждой буквы слова и убедительным «чик» в конце.

      Иосиф Бродский, «На смерть Элиота», придал цветку деятельную мемориальность:

      Память, если не гранит,

      одуванчик сохранит.

      Он сможет. Яркий и убедительный в цветущей стадии и невесомый — в прозрачной, одуванчик превратился в символ паллиативной помощи. Когда спасти человеку жизнь нельзя, а облегчить — можно. С заботой, душевным теплом, поддержкой и обычными радостями каждого бесценного дня. А потом, когда семена одуванчиков разлетятся по миру, тяжесть прощания будет немного обезболена надеждой на встречу в другой жизни, в той, в которую каждый верит по‑своему.

      Это в дальних странах генеалогическое древо может быть тем самым, классическим — с корнями и кроной. Нам же, часто незнакомым с недальними родственниками, со случайно уцелевшими серебряными ложечками и медными кольцами, больше подойдёт в качестве основы для семейной схемы как раз образ одуванчика — с его убедительным корнем и летучими семенами — кто‑то где‑то у кого‑то есть, кто‑то когда‑то был.

      Когда‑то… Художник Левитан поставил в крынке одуванчики расцветающие и увядающие. Его натюрморт с этим случайным букетом — про любовь, взаимность, быстротечность, мимолетность и возможность невозможного. Одуванчиковая анестезия. Эффективна по мнению детей, творцов и фитотерапевтов.