От профессора Персикова, замечательно исполнившего роль инструмента судьбы, до Воланда, также обладающего профессорским званием, как и множеством других, расстояние в бездну, и то, как была заполнена бездна, созданная самим же Булгаковым, будет вызывать ещё столько восторгов…

      Впрочем, возможна и оценка И. Бродского: Этот господин слишком скомпрометировал себя играми с чёртом…

      Допустимо ли — привлекать внимание, более того, сознательно очаровательно творить персонажей нечистой силы?

      Сознательно, виртуозно, превращая их чуть ли в национальных героев, известных всем…

      Ужасающая мысль — а вдруг Иисус‑Иешуа был именно таким?

      Ничего чудесного — кроме феноменальной доброты, кротости, уверенности, что возникнет некогда империя справедливости и любви, и убеждённости в том, что все люди, включая звероподобного Марка Крысобоя, добрые…

      Ведь внятного ответа: ответа, укладывающегося в земную логику и правду, что собственно изменилось с распятием, воскресением, вознесением мы не получаем.

      Получаем — словесные увёртки, которые вряд ли утешат чью‑то больную душу и успокоят нервно вздрагивающее сердце.

      Государства остались государствами, и всякая власть, как была насилием, так и продолжает ей оставаться, смерть осталась смертью, болезни болезнями, богатство богатых — самим собой, как и бедность бедных; а изобретение иконостаса — слишком сомнительное достижение, чтобы именовать Василия Великим, о чём бы он ни рассуждал.

      Можно отвлечься от тяжёлых, великолепно, до необыкновенной пластики выписанных иудейских страниц романа: открывай их и войдёшь в древнюю Иудею на фейерверках шутовства, гаерства, на коровьевских штуках и проделках Бегемота, на холодных и таких выверенных действиях Азазелло; можно увлечься — всем необычайным этим, завораживающим представлением, развёрнутым в Москве, длящимся бесконечно, ведь разве они страшны, сии представителя нечистой силы?

      Мальчишка‑книгочей, чтение предпочитающий школе, понимающий, что к добру это не приведёт и контакт с миром затруднён, впервые, в недрах Союза прожив чудесный роман, бродит одинокими своими переулками, мечтая встретиться с ними: весёлыми и всемогущими, наказывающие подхалимов, подлецов, бездарей, помогающих любви, помогающих мастерству.

      Мастеру.

      Его жалко?

      Или — скорее Латунского? У которого был прототип, и, как кто‑то заметил, стремясь (что за нелепость!) ниспровергнуть роман: «Это неприлично для сведения личных литературных счётов привлекать Бога и сатану».

      Как бы то ни было — невероятное обаяние романа, его гипнотизирующую, в том числе в смысле стилистики силу, — не разгадать, не вывести код, да и в литературе русской, сколь не прослеживай тонкие нити, связующие булгаковский текст с Гоголем, или Достоевским, ничего подобного не найти.

      Любят даже те, кто литературу вообще не любит.

      Прочли и те, кто за жизнь десяток художественных книг одолел.

      В массовости есть некоторый изъян, но Булгаков тут не причём.

      Булгаков, так мощно и сочно показавший в «Собачьем сердце», сколь чреваты игры интеллектуалов: в том числе туманное облако, овеявшее «богоносца» — с жутким оскалом и вилами, на которые сейчас поднимет непонятно что в деревне, когда все вкалывают, делающего попа.

      Уже и делопроизводители из «Дьяволиады» были гипнотичны: кинематографичны чрезвычайно, будто и снималось кино текстом: со всеми этими мельканиями, перемещениями в лабиринте учреждения, неистовством двойников.

      Чернеет, матово отливая, ассирийская борода Кальсонера, какой только что не было.

      Соблазн экранизаций понятен: хотя и совершенно пуст: язык экранизации не поддаётся.

      Или?..

      Вдруг можно через композицию кадра, определённым образом устроенные интерьеры, игры оттенков, света и тени передать тушу языка Лескова, или совершенную алогичность вывернутых, и так действующих на сознание строк Платонова?

      Никто не пробовал, вероятно.

      Но булгаковский язык особенный: он — разный, хотя и абсолютно булгаковский во всех романах; он жильно‑ствольный, глагольно‑перенасыщенный, мистикой веянья чёрных крыл мерцающий в «Днях Турбиных».

      Он — несколько хаотичный, как и невероятный водоворот действа в «Театральном романе».

      И он же — феноменален, не поддаётся определениям в Мастере; в общем, роман слоится в зелёных тонах — от нежно вскипающей апрельской дымки до прожилками меченого малахита и насквозь просвеченного изумруда, но иудейские главы другие, здесь — жёлтый: от легко канареечного до литого золота.

      Это — если поверить бродяге, вроде Иешуа, Рембо с его сонетом «Гласные», или рассуждениями Годунова‑Чердынцева — хотя Набоков едва ли оценил роман.

      Или?..

      Ревность сказывается: один виртуоз на другого всегда будет смотреть несколько задиристо.

      …пока Чарнота, разочаровавшись во всём, помимо выживания, не выигрывает — ярым и нагловатым напором — огромные деньги у Парамоши, но Люську не вернуть, сколько штанов себе не покупай.

      Пока вьётся волшебный фейерверк «Зойкиной квартиры», мелькают тени, всё сгущается, Аметистов острит, сгущение предельно, — чтобы распалось в дымку, тени пошутили, представ людьми.

      Не всегда ли так со всеми?

      Вы полагаете себя живым?

      А кого это выносят в плавно выплывающей лодке гроба?

      Помилуйте, но неужели, чтобы считать себя живым, нужно непременно сидеть в больничных кальсонах в арбатском подвале.

      А всё же Булгаков не согласился бы, наверно, с тем, что на этом свете скучно, господа; скука уходит, если ощущать волны и вибрации неведомого, столь ярко пульсирующие с такой знакомой, осточертевшей материальностью