***
Продерёмся сквозь дебри житейской тщеты
и окажемся вновь — только я, только ты —
где озёрный светлеет песочек,
в этом нежном июне, сыночек!
Только небо и лес…
Среди кратких чудес,
Кто‑то Кроткий пусть дышит над нами.
Реет лета зелёное знамя.
Что бы ни было после, останемся здесь,
в этом лете пребудем и завтра, и днесь,
но продлимся за век человеков,
где уже ни варягов, ни греков.
Как бы яростно мне ни трубили отбой,
я пребуду — травою, дождём ли — с тобой,
буду рядом — и присно, и ныне —
как Отец, Пребывающий в Сыне.
***
Дождём пришпилено к земле
здесь перевёрнутое небо.
И тень Бориса или Глеба
веками носится во мгле.
Непостижима благодать
и непонятна та отрада -
за тёмным торжеством распада
в глуши осенней наблюдать.
Расслышишь хвойных позвонки,
плач всколыхнёт вершины бора…
И среди влажного простора -
в камнях бесслёзных — Соловки…
***
Есть ли речки или нет
краше нашей? Пусть она
заболочена, но в свет
облачный облачена.
И над медленной водой
мельтешенье мошкары:
радость жизни молодой,
лёгкость тающей игры…
Речка, я хотел, как ты,
мимо мира тайно течь…
Были б помыслы просты
и чистосердечна речь.
Пусть стальной ярится век,
лязгает над головой,
нет милее тихих рек,
зарастающих травой.
***
Неважно, сколько мне отмерено
неведомых земных дорог,
хочу увидеть снова северный,
с простецким бытом городок,
где чьё‑то в три доски имущество
уложено (хозяин — хват)…
По ветру листья тихо пущены,
летят куда‑то наугад.
Виднеется дымок заводика,
где чудом не забыли ГОСТ.
С позавчерашней периодикой
фургон пересекает мост.
Всё неизменно. И так временно…
И жизнь моя не здесь прошла,
но чувствую себя поверенным
в чужие, местные дела.
А явки все мои провалены,
хотя и сбыться не могли…
И листья лёгкою окалиной,
слетая, гаснут у земли.
***
Не сыграть, так хотя б дотерпеть
эту музыку слишком земную,
где всеслышащая нейросеть
сымитирует песню блатную,
золочёная фикса в конце
незатейливого куплета…
Потерпи, не меняйся в лице.
Всё проходит. Проходит и это.
Но иная мелодия есть,
от которой и сладко, и больно,
она изредка слышится здесь -
с нас и этого, право, довольно.
Не награда она за труды,
а подарок из области вешней,
где в кипении нежном сады -
сливы, яблони, вишни, черешни…
Возникает, как хочет, она
неразгаданным отзвуком рая.
И смирит, и утешит сполна,
и простится, вдали замирая…
***
Громыхание товарняков
над тягучей рекою.
И стерильно бельё облаков,
как в приёмном покое.
И прощальные ласки жары
августовскою ранью…
Стала жизнь — нет, не блажью игры,
а доподлинной бранью.
Над словами царит тишина.
Речь, уйдя из эфира,
остаётся, пожалуй, слышна
для грядущего мира.
Но зудит насекомая жизнь
среди трав перегретых.
Обострившимся слухом держись
пролетевшего лета.
***
Как мил мне этот день поблёкший
в сыром и голом ноябре,
никто и не узнает больше…
Вот разве галка во дворе.
Последние в испуге листья
при каждом вздохе ветерка.
И это не Агата Кристи:
ясна развязка и близка.
Как греет этот свет минутный,
как мирно, птичка, нам вдвоём,
как осень позднюю уютно
прожить в Отечестве моём.
***
Горизонт, далёкой ели конус.
Спящий дом, и окна на зарю.
Это, безусловно, крупный бонус
к предыдущей жизни, говорю.
Вроде малость, а такая милость:
лист украдкой падает в траву —
может быть, мне многое простилось,
если вижу это наяву.
***
Кончится земная эпопея -
даже Минос свой покинул Крит…
Только пусть горит Кассиопея,
над простором мертвенным царит.
Вглядываюсь в небо допоздна я -
запираю время на засов…
Даже если вдруг не распознаю -
я люблю созвездье Гончих Псов.
***
Зябкой раннею весной
мне всегда тепло от вида
этой рощицы сквозной,
без зелёного прикида.
Средь просторов продувных,
в водянистом поднебесье
крупным планом — мелколесье,
где отчётлив каждый штрих.
Неокрепший ветер свеж,
строит облачные башни…
В свете зреющих надежд
выйдет сеятель на пашню.
На земле опять весна -
эта проповедь безмолвна.
Синь, тиха и полнокровна,
Вечной Пасхою красна.
Держит всех одна рука -
обновленцев, беспоповцев…
И над нами облака,
как послушливые овцы.
