Нельзя преодолеть необходимость.

      Эсхил

      Подушка балерины

      Панкрат шёл по улице Красных зорь, именовавшейся при царизме Каменноостровским проспектом, и бранил жену. Мысленно. Потому как с жёнами в нашем климате предпочитают ругаться именно таким образом. И тут дело вовсе не в смелости, а покое. Как в старой пословице, не боится волк собаки, да не любит как она лает. Помимо жены, его досада перетекала на тёщу и всё их мещанское сословие. И хоть ругал он жену в грубых выражениях, но без особого зла. Супругу Панкрат любил и ненавидел в пределах стандартов семейной жизни. А куда деваться? Жён, как повелось, любят медовый месяц и терпят оставшуюся жизнь. А что до грубости, но других выражений, кроме неласковых, на языке Панкрата отродясь не водилось. Ко всему, в силу правильного пролетарского происхождения, организм Панкрата на дух не выносил разных буржуйских штучек типа галантности и прочей нежности. Партиец со стажем, а в семье рулит мелкобуржуазная линия. Дурная баба со своей мамашей погрязли в быту, а он, сознательный рабочий с Путиловского, поддался им. Что делать? Баба в области коварства любой контрреволюции нос утрёт. От этих стерв не то что сознательные пролетарии курвились, но и светочи революций гасли проще огарков. Только вчера лектор из райкома рассказал про французского Марата, которого баба в ванне зарезала. А был тот Марат не абы кто, а самый главный по французской революции. В честь него теперь линкор назвали. Но французским пролетариям от этого факта на тот момент легче не стало. Оно и понятно, представь, что Ленина, не приведи Господи, перед штурмом Зимнего замочила бы в тазике меньшевистская профурсетка!? Однако председатель партячейки такую мысль на корню пресёк, заявив, что в отличие от тамошних Маратов, наши вожди в банях моются с проверенными товарищами по партии. А ещё попенял Панкрату на старорежимное поминание Бога. Особенно рядом с вождями революции. Мол, это оскорбительно. Правда, не уточнил, для кого оскорбительно. Но народ на Путиловском сознательный и понимает всё как надо.

      Вчера день удался. С утра прошла политинформация по борьбе с кулачеством на селе. Парторг рассказал, как мироеды‑кулаки гноят хлеб назло пролетариату. Только перекурили и обсудили злодейство своих деревенских буржуев, как нагрянул лектор из Райкома, рассказывать уже про международных буржуев. Даже станки не успели запустить. Потому как едва лектор закончил, так сразу обед начался. Хотя от выявленных козней империалистов и кулаков пролетариату кусок в рот не полез. Только вино. А после вина уже инструмент сам из рук валился. Едва до конца смены дотянули. От такого нервного политического настроения водку после работы продолжили пить практически без удовольствия. А если водка не в удовольствие, то считай весь отдых насмарку. И вот поутру законного выходного его, совершенно не отдохнувшего, непонятно зачем подымают с постели, наспех кормят щами и отправляют невесть куда за полной ерундой. Мало того, что тёщины щи вовсе не щи, а вода с травой. От такого варева не то что организму рабочего человека, а даже зайцу полная тоска выходит. А тёща одно знай талдычит — «С похмелья лучшего средства нет!». Да по сравнению с её щами любое похмелье — праздник. Собрали, дали денег с полным запретом тратить их на выпивку и отправили во дворец. Какой‑то непростой балерины. Бывшего царя полюбовницы. Тёща в газете прочитала, что имущество этой царской профурсетки, тьфу привязалось‑то поганое слово, распродаваться будет. И вот тёща до зубовного скрежета возжелала заиметь чашку, из которой эта мадам чаи гоняла, а может и полюбовника своего угощала. Нормальный пролетарий от такого факта в полную брезгливость придёт, а тёще, из‑за её контрреволюционной сути, сиё в большую приятность выходит. Однозначно буржуйская амбиция! Но попробуй сказать жене, что её мама буржуазный пережиток? Нет. В шестнадцатом году в атаку на немца было легче идти, чем супротив жены слово сказать! Не зря лектор вчера повторял, что все революции губят бабы! С похмелья эта мысль особенно убедительна! Уже практически в дверях жена помимо чашки для мамы возжелала, чтобы он туфли царицыны там присмотрел для неё. Сосед, из бывших, как раз вылез из кухни, где кажин день с ранья, у рукомойника, губу скребёт бритвой досиня, и сразу своё лыко вставил. Мол, дали Панкрату задание сложнее чем кузнецу Вакуле с царскими черевичками. Конечно, возникает полное недоразумение, откуда у недобитого интеллигента имеется знакомство с кузнецом. Потому как нормальному пролетарию водить такое знакомство зазорно. О чём Панкрат без обиняков и заявил соседу. Сосед отбрехался каким‑то Гоголем, явно кулаком, из украинской деревни с диким названием. А ещё пытался умничать, что царских туфель в том дворце не сыскать — царица, мол, туда ни ногой. Посоветовал, с весьма ехидным видом, взять там каки‑то пуанты. Мол, ваша супруга, Панкрат, может их запросто заместо тапок носить. И по коммунальной квартире рассекать, как по Мариинке. Они, эти пуанты, всегда при балеринах наблюдаются в изобилии. Цена же явно кусаться не будет. Потому как простому народу сей предмет без особой надобности. Панкрат, конечно, поинтересовался, как та пуанта выглядит. Сосед сообщил, что обувка эта чистого атласа, с лентами для завязки и без каблука. Чего тут не понять? Получается тот же лапоть, только шёлковый.

      Потому как тратить деньги на водку Панкрату запретили, он решил схитрить. Сэкономить на трамвае в два конца и поторговаться во дворце. И вообще, не разбираясь в филологии и даже не слыхав про такую науку, Панкрат оказался по жизни врождённым филологом. Его пролетарское чутьё и слух не воспринимали нелепое выражение «Тратить деньги на выпивку». Потому как деньги на выпивку не тратились, а … нет, здесь даже подходящего слова не находилось! Наверное, премудрый Маркс в своём «Капитале» смог бы объяснить, что вложение денег в водку есть единственно правильная инвестиция пролетариата в своё будущее и настоящее. Но Панкрат, как и прочий народ, Марксов с Энгельсами не читал, а лишь молился на портрет бородатых пророков новой веры. По этой вере социализм и электрификация всей страны должны были принести народу всеобщее счастье. Однако, какая‑то сволочь, однозначно контра, вечно вывинчивала общественную лампочку в подъезде. И посему народное счастье откладывалось до полной неопределённости. Мало того, выбитые стёкла в окнах замещала фанера. И оттого в темноте Панкрат, запнувшись о какую‑то хрень спустился по лестнице кубарем. К счастью, ударился головой, не повредив иные, нужные для рабочего органы. От мрака в парадной, разбитой головы и чувства безысходной злости неодолимо желалось выпить. Учитывая предстоящую экономию на трамвае туда‑обратно, Панкрат взял «мерзавчика». По деньгам, однако, выходило, что на трамвае придётся экономить гораздо более, чем пару поездок. Но рабочему выпить в выходной положено! Тут ни царская охранка, ни жена, ни война! пролетария не остановят. Бутылка или смерть! А жена в крайнем случае обойдётся без пуанта. Чай не царская балерина! В итоге Панкрат во дворец опоздал. Чашки с блюдцами давно распродали. Обувки тоже никакой не наблюдалось. Осталась лишь одна задрипанная подушка. Вернее, подушечка. Которую аристократка держала явно для своей собачонки. Эти их собаки лучше народа при царизме жили. Панкрат с тоской вспомнил, как народ жил при царизме и понял, что собачий уровень стал ещё более недостижимым. Чтобы не таскаться впустую и избежать обвинений жены в бездеятельном пьянстве, Панкрат взял эту треклятую подушечку. Бархатная, с кисточками и вензелями она явно угодит мещанской сути тещи. После приобретения подушки остались деньги. Выходной день, деньги и рабочий человек — эти три слагаемых вели к закономерному результату. Домой Панкрат вполз, толкая подушку впереди себя.

      Укус

      Вполз, впрочем, Панкрат не домой, а только преодолел порог. В комнату Панкрата не пустили, мотивируя якобы его свинским образом. Панкрат пробормотал, что лучше пребывать в свинском образе, чем в буржуйском и уснул в общем коридоре на злополучной подушке царской полюбовницы. Проснулся уже ночью от нестерпимой жажды. Попил воды из‑под крана. Пока спускал воду в ожидании, когда пройдёт тёплая ржавчина из труб, глянул в зеркало. Морду лица перекосило. Левый глаз вообще затёк. «Отлежал», решил Панкрат, хотя имел привычку спать на спине, по примеру вождя в мавзолее. Про вождя Панкрат вспомнил не зря. У того под годовой тоже лежала подушечка типа Панкратовой. Наверняка цвета кумача. На фото в газете, конечно, не различить, однако иного цвета, кроме революционного тут и представить невозможно. Попив воды, Панкрат без всякой надежды поцарапался в дверь своей комнаты. Запертая наглухо дверь, намекала, что доступ в супружескую кровать закрыт. Панкрат вернулся в коридор на свою злосчастную подушку. По полу дуло и холод сочился из каждой щели между половиц. Панкрат было решил даже накрыться корытом, что висело на стенке. Но кроме грохота от корыта толку не случилось. Приспособив коврик для вытирания ног в качестве одеяла, Панкрат скоротал ночь накануне рабочего дня. Утром вместо левого глаза образовалась шишка голубого цвета, не дававшая никакой возможности наблюдать окружающее пространство. Но на работу идти надо. И злой, совершенно не выспавшийся, Панкрат поплёлся в хмурое Ленинградское утро. На работе товарищи предложили приложить к глазу что‑нибудь холодное. Типа пятака. Панкрат горько ухмыльнулся. Если бы при нём имелись деньги, он бы нашёл им более потребное приложение. К глазу приложил в итоге рожковый гаечный ключ на 22. Что удивительно, от рабочего инструмента отёк с глаза спал буквально моментом. А тут и мальчишку‑подмастерья послали за «лекарством». Потому как «плохело» с выходных не только одному Панкрату. Известный пролетарский поэт заявил прямо, что класс жажду заливает не квасом и «класс — он тоже выпить не дурак». Нет, поэтов, понятно, в цеху не читали. Пролетариат выше рифмованных глупостей, что пишет о нём никчёмная интеллигентская прослойка. Но в данном случае поэт оказался прав на все сто — питие определяет сознание.

      Наверняка это мелкое недоразумение, как и прочие, из которых состояла жизнь Панкрата, бесследно растворилось бы в его памяти, если бы не повторилось на следующее утро. Дело в том, что Панкрата на законное место, в супружескую постель так и не допустили. Ночевал он, правда в комнате, но на обидной кушетке с тюфяком. Под головой та же собачья подушка. И утром как результат — морду опять перекосило. Теперь уже на правую сторону. Третий день — аналогичный случай. Утром, по приходу на завод, Панкрат первым делом бежал до гаечного ключа. Потому как выявилась странная закономерность — иные предметы от опухоли не помогали. Ни пятаки, ни оловянная ложка, ни пряжка ремня. А вот гаечный ключ творил чудеса. Панкрат уже подумывал, не прихватить ли его домой. Одна сознательность мешала. Обносить родной завод западло. Панкрат ведь не белогвардеец какой‑нибудь!

      В выходной Панкрат заспался. Вполне на законных основаниях. Выходной он есть выходной. Однако морда отекла аж целиком. Жена глянула и только ахнула. Явно сразу раскаялась, что не пускала Панкрата до своего тела в супружескую кровать целую неделю. А тёща, другой такой ядовитой змеи не найти в мире, радостно прошипела: «Маш! Глянь! Ты за китайцем ноне замужем!». У Панкрата рука зудела привести лицо тёщи в аналогичное состояние со своим, но перспектива провести выходной в отделении его удержала. И ко всему гаечного ключа под рукой нет, чтобы свести отёк. Жена от раскаяния и, не растеряв, видимо, до конца остатки чувств, что при семейной жизни с Панкратом ровнялось подвигу, метнулась за лекарством в ближайший магазин. Когда Панкрат выпил, а разводной ключ, занятый у соседа‑сантехника, излечил лицо, пришло время разобраться в ситуации. По первому случаю опухоли лица, Панкрат обвинил ночёвку в коридоре и гулявший там сквозняк. Второй случай посчитал не долеченным первым. Но тут система выходит! Панкрат решил внимательно изучить подушку. Взяв лупу, с помощью которой тёща читает газету, Панкрат начал рассматривать злосчастную подушку. Лупа оказалась сильного увеличения. Столь сильного, что Панкрат, человек неробкого десятка, участник империалистической и очевидец революции, вздрогнул и выронил подушку. Более страшной морды ему не приходилось видеть! Когда до Панкрата дошло, что через увеличительное стекло на него взглянул всего‑навсего лишь клоп, он схватил подушку с пола и начал яростно искать кровопийцу. Но того и след простыл. То ли уполз в щель между половицами, то ли в потайную нору в подушке. Панкрат простучал подушку злее чем буржуя и запланировал выморозить на первом же морозе. Благо зима не за горами.

      Не стоит лицемерить и объявлять, что клоп для пролетария в диковинку. Уж если начистоту, то клоп пролетариату классово не чужд, а скорее наоборот. Эта для аристократа клоп с вошью нонсенс, как говорит сосед из недобитых. Панкрат помнил, как в траншеях Империалистической войны господа офицеры рядились в шёлковое бельё. Чтобы ненароком солдатская вошь не переползла на них, и не посмела напиться голубой крови. Им потом эту кровь не вши, а солдатские штыки выпустили. Хорошее было время! Свободное. Убивай кого хошь и грабь награбленное! Вспомнишь и под ложечкой от тоски сосёт. Когда теперь ещё революции дождёшься?! Однако клоп из подушки оказался необычным. Потому как обычные клопы кусали Панкрата тыщу раз. Но чтоб после того рожу барабанило, — такое ни разу. А всё верно потому, что до сего времени Панкрата кусали классово близкие клопы, а эта гадина из дворца. Меж этим клопом и Панкратом стоят неодолимые исторические противоречия и беспощадная классовая борьба. Это барский клоп и суть его барская. Но ничего! Угостим их благородие клопа керосином, а если что, то скоро зима. Посмотрим, как барские клопы прочухают мороз. Ночью Панкрат проснулся сам по себе. Ни в туалет не требуется, да и пить неохота. Однако встал и пошёл хлебнуть воды из графина. Мещанка тёща завела на столе камчатную скатерть, а на ней поднос с графином и стаканом. «Как в приличных домах». Тьфу! Пока Панкрат мелкими глотками, нехотя пил невкусную кипячённую воду, ему показалось, что за ним кто‑то наблюдает. Однако и тёща за ширмой и жена в койке храпели в унисон. «Даже во сне спелись» — подумал без особой ласки Панкрат. «Однако ночь, смотреть получается некому. Если только клопу…» — и тут Панкрата пронзила мысль. Клоп‑то не барский! То есть, не просто барский, а царский! Потому как балерина‑то якшалась с императором! Кувыркались они в её постели. В Зимний‑то ходу ей не было! Поэтому клоп с подушки царский! Вот беда так беда! Завтра же протравим керосином на два раза! Чтоб никаких! Изведём царскую породу вплоть до клопов!

      Пролетариат и балет

      Вождь сказал в своё время, что балет — барская забава. Придуманная барами для разврата и услаждения похоти. Имел желание запретить балет в республике как таковой. Помешали ближайшие соратники. В отличие от Вождя их неодолимо тянуло к прекрасному. Особенно к балеринам. Вождь ныне лежит в мавзолее живее всех живых и балетоманам препон нет. Поэтому Россия традиционно в области балета впереди планеты всей. Такие вот дела. Что бы в России ни менялось — ничего не меняется. Однако Панкрату, как пролетарию, балет глубоко чужд и неинтересен. Он просто вне его сознания. Терра инкогнита. Нет, он знает, где стоит оперный театр и прочие. Но как двери там открываются ему неведомо. Его, если бы не тёща, да занесённый по её милости в квартиру клоп, тема балета бы в жисть не коснулась. Но, как говорится, капелька керосина окончательно добьёт последние следы царизма, что наследил в его квартире. А следом и балет сгинет в небытие. Смеха как бы ради он рассказал историю про клопа парторгу. Потому как парторг принюхался к Панкрату и вместо обычного запаха водки учуял дух керосина. Однако парторг задумался и категорически запретил травить клопа далее. Сказал, что это дело надлежит обмозговать с начальством в Райкоме. Панкрат ответил, что коли погодить, то он, конечно, погодит. Но не понимает почему так стоит чикаться с клопом царской полюбовницы. В гражданскую с белыми не церемонились. Сразу к стенке без лишних разговоров, а с их клопом чикаться начинают. Парторг нагнулся к уху Панкрата и многозначительно нашептал.

      — Голова твоя садовая. Историю революции забыл?! В том же дворце Вождь жил считай полгода! Может это его клоп. Ленинский! Представляешь, Ленинский клоп, а ты его керосином! Тут, брат, смотри! Можешь одним моментом в контрреволюционеры и врага народа выйти!

      — Да…я…, да я — растерялся Панкрат. — Разве я что? Разве я против! Да я этого клопа теперь ни в жисть керосином! Я его охранять и лелеять буду! Я его к жене положу спать. Чтобы он не меня замазученного, а её кушал. Она у меня белая и толстая как булка. Такую есть гораздо вкуснее будет! Считай чистое удовольствие!

      — Ты тут тоже не забегай поперёд батьки. — Ответил парторг. — Подожди пока я доложу по начальству. Там обмозгуют. Глядишь комиссию создадут. Разберутся во всём и решат, что это за клоп. Царский или Вождя. И соответственно примут резолюцию. Керосином в расход его или в музей на атласную подушку и полный пансион. А к жене не вздумай подкладывать. Она у тебя такая корова, что клопа вмиг раздавит. Удивительно как сам ещё цел. Ребята, что заглядывали к ней, пока ты на фронте вшей кормил, до сих пор за тебя опасаются.

      После беседы с парторгом, Панкрат как сознательный партиец спал на подушке с превеликой осторожностью. Чтобы не раздавить случайно революционную реликвию. А после бритья прекратил спрыскиваться одеколоном, опасаясь перебить клопу аппетит. Предоставление своего организма для пропитания насекомого Панкрат посчитал партийным заданием. Партия и не такие задания перед народом ставила. С каждой ночью кусали всё больше и больше. Видимо клоп от хорошей кормёжки и благоприятного режима размножился. «Считай пошла династия» — понял Панкрат. — «Только чья династия? — мучился Панкрат, — хорошо Вождя, а вдруг царская? Обидно ежели я своей пролетарской кровью контру и её контриков кормлю. Когда же парторг разберётся наконец? А не то заедят меня тут до смерти при любых раскладах». А из райкома, как назло, ни слуха, ни духа. Парторг объяснял, что дело тут тонкое и с кондачка не решить. Да и люди там занятые. Кругом шпионы, враги, вредители и недобитые буржуи. При таких делах не до насекомых. Панкрат, правда, возразил, что коли вопрос стоит о клопе Вождя — это уже не насекомое, а иная суть! Революционной значимости! Так прямо и завернул. Благо набрался формулировок у того же парторга. Довыступался однако. Ночью, скорее под утро, к Панкрату нагрянули двое в кожанах и один в пальто, при шляпе и очках. Провели обыск, всё перерыв как царская охранка, и забрали Панкрата с подушкой. Панкрат ехал в дребезжащем фургоне и прижимал подушку к груди. До клопа тоже, видать, дошло, что ситуация непростая. Оттого затаился и к Панкрату не полз. «Да. Похоже влипли мы с тобой, браток! Загремим сейчас как пить дать на цугундер. И неизвестно ещё, чем всё это кончится…» — тосковал Панкрат, сам того не заметив, что связал себя с клопом общей судьбой. Везли недолго, зато долго шли по каким‑то лестницам сменяемыми коридорами, а потом снова лестницы. Привели в кабинет. Там под портретом Дзержинского сидит такой вежливый. Панкрат знает этих вежливых. От их вежливости мороз по коже идёт и одновременно в пот бросает. Велели садиться. И сразу дали по морде. Не так больно, как удивительно. Вроде ведь ни за что ещё пока. «Видимо, так полагается. — решил Панкрат, — вроде нашего «Здрасте!». Ещё пара оплеух и наконец заговорили. Спросили с какой контрреволюционной целью он хранит у себя царскую подушку и порезал на куски газету «Правда» с портретом товарища Троцкого. Панкрат легко, даже радостно перевёл стрелки на тёщу. Мол сам он с утра до вечера на работе в цеху, а вот тёща и с подушками изгаляется, и ножницами орудует над главной газетой пролетариата. Последовала ещё серия оплеух с подзатыльниками, подписание протокола и Панкрата определили в камеру. В камере его встретили сочувственно. Объяснили, что за связь со ставленниками царского режима, то есть участие в монархическом заговоре, ему светит от десятки до вышки. Плюс столько же за надругательство над портретом Члена Политбюро ВКП(б) товарища Троцкого. В итоге — век свободы Панкрату не видать! Остаток ночи Панкрат спал беспокойно. И место новое, и затылок болел ощущением будущей пули. Утром у него возник план действий. Он твёрдо решил всё валить на тёщу и парторга. Первую было совершенно не жалко, а на второго накопилась досада за политическую близорукость в отношение клопа. Это ведь по милости парторга Панкрат кормил клопа своей пролетарской кровью как на убой. Однако утром Панкрата на допрос не вызвали. Как и всех прочих в камере. В тюрьме ощущалась какая‑то суета. Но заключённых она не касалась. И так три дня. Вернее, не дня, ибо ни дней, ни ночей, как их понимают наивные граждане, в тюрьме не существует. Чередования времени суток в камере без окон и при постоянном свете лампочки определяется лишь раздачей пищи. Сбейся ритм утренней с вечерней выдачи пищи, и счёт времени будет утерян. Панкрат как новичок всё одно запутался. Хотя отличить утреннюю пайку хлеба от вечерней и ребёнок способен. На исходе четвёртых суток всех потащили к следователям. Никто не возвращался. Дошла очередь и до Панкрата. Едва переступив порог, Панкрат залпом выдал и про парторга, и про тёщу, и про пролитую кровь за революцию, остатки которой пил контрреволюционный клоп по наводке того же парторга. Следователь, а это оказался другой следователь, начал беседу не с оплеух как предыдущий. Он заявил, что Панкрат совершенно оправдан и заслуживает одобрения за проявленное пролетарское чутьё с изрезанным в куски портретом Троцкого. Троцкий разоблачён. Является врагом народа и место теперь ему не на страницах газеты «Правда», а как раз в сортире на подтирке. Панкрату разрешили идти. Панкрат робко, не совсем понимая произошедшее, спросил: «В камеру?». Ему ответили, чтобы он шёл домой. Потому как место его в камере занято вновь выявленными троцкистами и в том числе бывшим следователем, что навешивал Панкрату оплеухи за порченный портрет врага народа Троцкого. Более того, на выходе Панкрату выдали его злосчастную подушку с клопом. Как ненужный вещдок несостоявшегося преступления. Хорошо хоть порезанную для нужника «Правду» не всучили. Подушка, побывав в роли улики, оказалась упакована в вощённую бумагу и перевязана шпагатом с печатью сургуча на узле и подписью. «Этот клоп теперь вообразит, что он важная персона. Под печатью и подписью, чисто мандат» — решил освобождённый. Дорога домой шла через мост. Погода за время ареста Панкрата резко повернула на осень. Порывистый ветер с Невы продувал насквозь, а дождь, как ухитряется подличать только Питерский дождь, хлестал сразу со всех сторон. На средине моста Панкрат размахнулся и швырнул подушку в темноту текущей воды. Стараясь забросить подальше, швырнул со всех сил. Но то ли своенравный питерский ветер, то ли иные силы, сыграли с Панкратом злую шутку. Улетевшая в бездонную темноту подушка, вдруг вынырнула откуда‑то сверху и плюхнулась Панкрату прямо под ноги. «Ишь привязался проклятый!» — решил про клопа Панкрат и решил повторить попытку. Однако на мосту нарисовался постовой. «Что вы тут делаете гражданин? Диверсантите? Случаем не мост взрывать пытаетесь? Что у вас тут?». Вместо ответа Панкрат протянул свёрток с подушкой. Увидев на свёртке печать грозного ведомства, постовой даже отдал честь. Подушке. А Панкрата отпустил восвояси с просьбой «не нарушать безобразия и совершать порядок». Тут понятно. Постой смену на таком ветрогоне с ледяным дождём, язык и не так заплетаться будет.

      Жену дома Панкрат застал в промежуточном состоянии. Супруга ещё не убедилась, что потеряла мужа безвозвратно, но уже успела пригласить перспективного сослуживца из отдела снабжения в гости. Снабженец сидел за столом на привычном Панкратовом месте и ко всему в его тапочках. Тёща цвела ромашкой в удовольствии от должности гостя. А стол! Праздничная закуска и бутылка водки! Словно Первомай на дворе. Панкрата увиденная картина весьма огорчила, и он с ходу начал рукоприкладство. Безответные оплеухи у следователя отливались душевной местью неверной супруге, её хахалю и пособнице тёще. Хахаль рассосался в секунду словно дым. Никто и не заметил проходил ли он вообще в дверь. Сидел человек с рюмкой в одной руке и вилкой с насаженным солёным груздем в другой, улыбался. И нет его. Только выбитый зуб от его улыбки на тарелке лежит. Вилки с тапочками потом не досчитались. Такой вот народ снабженцы. Разобравшись с ситуацией, Панкрат налил себе водки, но даже выпить толком не успел, как жена и тёща влезли за стол со здравницами в честь возвращения кормильца. Потом выпили за самые справедливые органы самой свободной страны. Пили без задних мыслей, почёсывая ушибленные места и разбитые лица. Что делать, но когда морды разбиты у всех без исключения — это у нас и считается всеобщей справедливостью.

      В цеху встретили Панкрата как ни в чём не бывало. Эка невидаль, человека не было на работе неделю! А то, что морда в хлам разбита — сей факт пролетариату не чужд. Это лишь интеллигенты норовят малодушно ходить с аккуратными лицами. Ну и сам Панкрат тоже не распространялся о своих приключениях. Народ начал понимать, что вопреки старой поговорке, язык доводит вовсе не до Киева, а до Магадана. Не прошла незамеченной лишь смена парторга. В отличие от исчезнувшего в небытие, новый парторг проводил политинформации во внерабочее время. За полчаса до работы или во время обеда. Народ в итоге оставался голодным и не выспавшимся, но политически грамотным. Контакта, а тем паче дружбы между Панкратом и парторгом не наладилось. Панкрату разговоры с парторгом водить без нужды, а ему с Панкратом тем более. Так всем спокойнее. Хотя. Стал Панкрат замечать за собой некое косноязычие. Вроде как язык стал моментами отниматься. Панкрат даже подумал по первости, что каких‑то витаминов ему не хватает. Или оттого, что завёл Панкрат дурную привычку чистить зубы. Дурная потому как совершенно не пролетарская. Рабочему человеку зубы скалить не к чему. А потому их белизна и наличие ему не интересны. Опять же хоть пуд порошка на зубы изведи, а махрой всё одно закоптишь до гнедой масти. Но на Панкрата нашло, и хоть ты тресни! Встаёшь с утра и клык надраиваешь щёткой как на парад. Однако чистка — чисткой, а слова плохо пошли. Причём самые необходимые. Матерные в особенности. Без них в цеху не объясниться. Ни по работе, ни на перекуре. Сидишь с ребятами как немой. Откроешь рот и окромя мычания беседу поддержать нечем. А самое неприятное, что на язык лезут старорежимные словечки и прочие глупые вежливости. Короче, в области языка то ли контрреволюция завелась, то ли тёща виновата. Она вечно из себя культурную изображает. Даже книжка у неё имеется. Она её через лупу пятый год читает. Сядет за стол во время ужина и давай читать. Назло Панкрату. Аппетит портит. Раньше вслух читала. Пока в глаз не получила. Ныне только губами шевелит. Кобра. А теперь из‑за этой змеи Панкрат в невыносимое положение попал. Мало на работе, так в квартире при кухонном скандале он совершенно бесполезен оказался. Бабы поливают друг дружку ядрёней скипидара, мужики пыхтят самокрутками и матом, а у Панкрата из глотки кроме «милостивые сударыни!» ничего путного не лезет. Так и простоял весь скандал без всякой пользы. Чем супругу весьма раздосадовал. Оно и понятно. Какой от тебя толк в коммунальной квартире, если ты нормально разговаривать не можешь?

      Дальше того хуже. С языка осложнение спустилось на руки. От этого вся семейная жизнь под риском оказалась. Жена вечером заговорила уж слишком свободно. Дерзит значит и на выпивку давать совершенно не намерена. Бабе требуется объяснить толком, что с такими взглядами накануне субботы она откровенно не права. Аргумент известный и проверенный. Заносишь как обычно леща в область физиономии и дискуссия прекращается. А тут с рукой что‑то. Вроде даже и не свело и для прочих целей поднимается. А бабе в рыло нет хода! При таких делах век трезвым, то есть бесцельно, доживать будешь. Помимо рук с языком, пошла катавасия с глазами и нюхом. Глаза стала раздражать грязь в туалете, коридорах, на улицах и цехе. Даже люди вокруг стали какие‑то немытые, мятые, небрежные. И запах начал докучать. Причём постоянно. В трамвае пахло потными телами и удушливым перегаром. На улицах несло тленом с разложением и канализацией. Ладно там улица, но то, что пот и перегар стал раздражать нюх потомственного пролетария, Панкрата крайне обеспокоило. Это же врождённый классовый запах! Запах тяжёлого труда и усталости. Балерины с инженерами, понятно, пахнут иначе! Пудрами разными с духами. И хоть до сего времени Панкрату не доводилось нюхивать балерин, но к его вящему ужасу, запах соседа, гнилого интеллигента, пришёлся по носу. Панкрат сделал горький вывод, что органы чувств поражены какой‑то неведомой контрреволюционной инфекцией. Тот самый случай, когда причина неясна, а лечение опасно. Потому как попробуй пожаловаться, что тебя стало всё вокруг раздражать. И что строится социализм из мерзкого субстрата тотальной грязи и полного бескультурья. Для борьбы с взбесившимися органами чувств Панкрат попытался применить проверенное средство — напиваться до полного бесчувствия. Но и водка вдруг пошла не так. Нет, жидкость исправно лилась в горло без какого‑либо поперхивания и спазмов. Но!!! Где то вожделенное удовольствие и предчувствие грядущей благодати?! Где счастье беспамятства и радостное онемение чувств? Нет и нет! Водка из бальзама согласия личности с миром превратилась в катарсис сознания! Понятно, Панкрат не мог сказать всего этого словами, но чётко ощущал душой. Да и сам вкус водки изменился. Обжигающее ликование, переходящее в теплоту всего тела с душой, сошло на нет. Язык и рот закапризничали послевкусием и букетом. В винном магазине до сознания Панкрата дошла крамольная мысль — организм желает не водки, а аромата тонких вин и пузырьков шампанского. Понятно, что все эти вина жуткая кислятина и несусветная глупость. Памятью и сознанием токаря пятого разряда Панкрат знал сию истину твёрдо. Твёрже инструментальной стали. А душа, этот поповский атавизм, робко тянула к отделу, где очкастые вырожденцы в шляпах разбирали бутылки причудливых форм с аляповатыми этикетками. Там он впервые услышал «брют», а затосковал словно по давно невиданному родственнику. Непонятная хрень, а душа заплакала ребёнком. И ведь ясно, что совершенно дурное дело! Цена бессмысленной жидкости без хмеля и куража ужасает! В единицах литр‑градус‑рубль‑рыло шампанское вровень с ситро. Повторил с десяток раз самому себе — глупость несусветная, это шампанское! А внутри всё бьётся в неукротимой истерике и сучит ножками: «Хочу, хочу, хочу!» Купил в итоге. Попросил завернуть в бумагу. Чтобы избежать позора, если вдруг встретит знакомых. Нет у них бумаги! Выпил жадно в подворотне. Глотал, давясь и наслаждаясь пузырьками газа. А в голове вдруг пронеслось видение о разложившем свет люстр на разноцветные блики хрустале бокала. Погибающий рабочий крикнул изнутри Панкрату, что это не свет разлагается в хрустале, а Панкрат разлагается в натуре.

      Распад

      Следующий удар нанёс слух. Уши с детства казались Панкрату органом второстепенным. Служащим исключительно для наказания и унижения. Так как родители Панкрата обожали цеплять его мальцом за ухо при первой возможности. Благо возможности эти юный Панкрат представлял им постоянно. Далее за ухо его начали таскать школьные учителя, передавая эстафету из класса в класс. Хорошо, что классы сии кончились довольно быстро. Взросление для Панкрата ознаменовалось переходом от таскания за уши к оплеухам. Оплеухи летели со всех сторон. На улице от друзей, подмастерьем на заводе — от наставников, а в армии — от унтеров. Один раз в ухо Панкрату заехал аж сам командир полка. Оплеуха от их высокоблагородия зажгла в Панкрате негасимый огонь революции. Потому как оплеуха от товарищей есть только оплеуха и ничего более. А тут факт угнетения и несправедливости. Хотя сама оплеуха шла за дело, так как Панкрат опрокинул шестидюймовое орудие на переправе. Орудие ушло под воду и тащило за собой лошадей. Ездовой, то есть Панкрат, тянул бедолаг за узду, прислуга силилась удержать постромки, но орудие тащило пару гнедых в мёрзлую осеннюю воду. Лошади храпели, роняя пену, кнут бесполезно наглаживал их спины, а копыта обречённо съезжали к краю настила. Мат стоял такой, что два десятка матерей получили чрезмерную порцию сексуального удовлетворения за просто так. Откуда не возьмись, верно, с небес, появился полковник. Вырвав из рук растерянного фейерверкера тесак рубанул им по постромкам. Так что освобождённые кони, чуть не смяли Панкрата. А после полковник навесил всем люлей. От души и для разрядки обстановки. По военному времени все отделались легко. Без военно‑полевого суда с известным исходом. Считай, повезло. Ан нет, обида осталась. Панкрат считал, да, он, несомненно, виноват, но ещё больше виноват тот, кто в сплошь крестьянской стране ездовым определил городского. В итоге, можно сказать, что к революционному сознанию Панкрат пришёл посредством оплеухи. То есть через уши. Опять же большевистские сирены заливали в уши солдат своё враньё про всеобщее братство, землю крестьянам и фабрики рабочим. А тут вдруг, сквозь глухоту от громкоговорителя с интернационалом, мата, визга жены с тёщей и соседских скандалов прорезался странный слух. Так случается, когда серные пробки вывалятся. Но всё одно не так. Панкрат шёл со смены. Гнусная осень нудила холодом и дождём со снегом. Мрак и вселенская скука. И в эту безысходную темноту где‑то на верхнем этаже открылась форточка, и улицу заполнил плач скрипки. А следом пианино. Панкрат встал как вкопанный. Музыка звучала и звучала. Тысячу раз Панкрат проходил этим маршрутом и не раз слышал бессмысленное пиликанье струн. Тут же произошло совершенно странное. Словно форточку открыли не в окне, а в голове Панкрата. На фронте Панкрату довелось получить контузию, и сейчас с ним повторилось подобное. Только взрыв внутри головы. Он разметал на куски, выкинул вон все прежде жившие там звуки. Панкрат шёл домой. Чумазый работяга вечерней смены в сношенных сапогах нёс в себе хрупкий плач скрипки. Этот плач не смогли заглушить ни причитания супруги, ни рёв динамика, извергавшего на народ чудовищные революционные марши. Панкрат зажал уши с неимоверной силой словно пытался раздавить голову. Да, все эти звуки привычного Панкратова мира однозначно ужасны, но понимание сего факта оказалось ещё ужасней. Уши Панкрата изменили рабочему классу.

      Голова Панкрата зажила своей отдельной жизнью от тела. Вернее, от самого Панкрата. Поначалу даже возникло ощущение, что голова опухла. Однако, судя по кепке, размер остался прежний. Стала плотнее? Но как хорошо известно, голова вообще предмет твёрдый как всякая кость. Потому судить снаружи о том, что внутри головы, сложно. Единственная неприятность внешне — так это зуд. Кожа на голове стала чесаться неимоверно и пошли прыщи. Панкрат вроде и голову мыл еженедельно и одеколоном обрызгивал при случае, а тут такая неприятность. Жена глянула Панкрату голову, полагая найти там вошь. Однако насекомых не обнаружилось, и тёща сказала, что голова Панкрата свербит от мыслей. У них в деревне был аналогичный случай. Мужик один с коня на полном скаку свалился и после того задумываться стал. Так вот, у него от мыслей кожа тоже паршой покрылась. А виноват в том оказался фельдшер. Потому как пока мужик лежал с переломанными ногами, он ему книжку дал. Чтоб, значит, отвлечь его от скуки и тяги к пьянству. И ладно бы нормальную книгу, а то сунул малограмотному мужику какого‑то Аристотеля. От прежнего доктора книга осталась. Ну и валялась без дела. Мужик давай читать. Ни хрена не понятно, а он читает. Буквы в слова сводит. Слова в предложения лепятся. Нет, с буквами всё получается, но слова незнакомые сплошь выходят, а смысла вообще не видно. Но мужик читает на манер Гоголевского Петрушки. Убивает время и скуку. И тут выясняется неожиданное — не только он книгу читает, но и книга читает его. В итоге ноги у мужика срослись, а голова напротив дала трещину. С постели встал совершенно ненормальным. Вместо того, чтобы в поле, на покос идти, или иную работу править, заявил, что это всё суета, и метафизика крестьянского труда ему совершенно безразлична. Жена в плач, за ней дети, а ему всё нипочём. Знай твердит о силлогизмах, об эйдосах и про хрустальные сферы. Чем бы всё закончилось неизвестно, но папаша его выправил. Серьёзный мужчина, съездил оглоблей прямо по хрустальной сфере. Только искры из глаз полетели. С оглоблей папаша, конечно, перестарался. Потому как у мужика помимо метафизики из головы всё прочее вылетело. Даже родню стал узнавать через раз. Но это посчитали за пустяк. Потому как в натуральном хозяйстве дурак всё одно полезней шибко умного. Опять же к пьянке мужика возвернули. Водка привела его к реальности. С тех пор в деревне признают неоспоримый факт, что бутылка для головы полезней книжки. Это же для интеллигентов книжки придуманы. Им можно. У них всё одно в голове бардак. Хотя книги встречаются и толковые, объясняла тёща. Если про любовь и прочие чувства. А того Аристотеля мужики потом на самокрутки пустили. Так всю метафизику с эйдосами и скурили. И то хорошо, что книга в дело пошла, а не продолжила народ морочить.

      Парша паршой, а внутри головы делалось и того хуже. Посреди ночи Панкрат проснулся вроде как сам по себе. Не по нужде, даже пить не хотелось. Лежишь так в темноте и глазами глупо хлопаешь. Завидуешь здоровому храпу родственников. А в душу крадётся тоска про краткость человеческого бытия в бесконечности времени. Тут на Панкрата и навалилось странное желание. Вынь да положи! Захотелось ему посреди ночи позарез почитать «Илиаду» Гомера! Прямо невмоготу возжелалось. Как беременной бабе солёного огурца! Хотя про «Илиаду» да «Одиссею» Гомерову он слыхом не слыхивал! Наваждение однозначно, но до утра без гекзаметра едва дотянул. Вот и разбирайся после этого, «что он Гекубе, что ему Гекуба!». В обед, вместо приёма пищи, пошёл в заводскую библиотеку. Попросил там Гомера. Библиотекарша в это время на лестнице стояла и ковыряла что‑то в верхней полке. Так оттуда и полетела, услыхав Панкрата. Хорошо у Панкрата, несмотря на контузию, реакция великолепная, и он эту бумажную моль поймал на лету. А так бы костей не собрала. То ли от пережитого полёта, то ли от просьбы Панкрата библиотекаршу била мелкая дрожь. Но книгу она Панкрату выдала. Панкрат примостился за верстаком и открыл неведомую жизнь. «Пой, богиня, про гнев Ахиллеса, Пелеева сына…» — запела в унисон с богиней душа Панкрата. Он не дочитал ещё страницу до конца, а по заводу уже полз слушок, что токарь из котельного цеха сошёл с ума. Читает каку‑то хрень. Вроде как не белогвардейскую, но всё одно про царей и богов. Хорошо, инженер заступился. Сказал, что книжка древняя и для революции неопасная. Хотя инженер сам особа старорежимная и положиться на его мнение твёрдо нельзя. Парторг — другое дело. Однако парторг не то что котельного, но и всего Путиловского, посторонних книжек не читали в принципе. А что до Гомера, то не сыскать в стране коммуниста, чтобы мог за него поручиться! — уклончиво заявили в парткоме. Но Панкрата не тронули. Потому как книжка библиотечная и, значит, на контрреволюционную вредность проверенная. Однако народ стал сторониться Панкрата. Странный он стал для рабочего класса. В глазах появилось сомнение, в речах пропала простота. Да и душа от железа отлепилась. Для токаря пятого разряда это смерти подобно. Опять же разговоры про смысл жизни. Ежу понятно, что смысл жизни — в жизни. А всё остальное фигня и буржуазные измышления. И тут гадать не надо, после гекзаметра мозги у любого набекрень пойдут. То, что Панкрат обречён однозначно, не догадывался только сам Панкрат. Дошло до того, что обнаружил себя на заседании поэтического кружка. Присутствующие — сплошь вырожденцы, по которым Колымское кайло с колючкой по периметру плачут. А Панкрат как слепой и совершенно ненормальный — слушает. И сопереживает! Кому? Самым бесполезным людям на свете — поэтам! А после с охрипшим горлом и отбитыми в восторге ладонями пошли пить вино. Именно вино, а не водку, что ранее за вино как раз и шла в Панкратовой жизни. В той жизни, где не было такой спиртосодержащей жидкости, что не сгодилась бы пролетарию на выпивку. Где главное — чтобы наповал. А тут, блин, букет, аромат, послевкусие и урожай времён царизма. Если бы Панкрат каким‑нибудь чудом встретился с самим собой годичной давности, то добром бы они не разминулись! Потом пошли по продрогшему от ранней зимы Питеру. Ветер срывал с пьяной кампании шляпы с шарфами и трепал волосы. Кепка Панкрата при очередном порыве взлетела с головы аэропланом и ловко, на зависть всем асам, поднявшись на высоту третьего этажа, спикировала в Фонтанку. Кто‑то из компании дёрнулся было достать головной убор Панкрата, но он остановил доброхота. Потому как наблюдая тонущую в тёмной воде кепку, Панкрат испытал внезапное облегчение. Сам он не решился бы выкинуть добротную вещь, пусть она и жала ныне голову не так размером, как сутью. Ветер, ветер судьбы сорвал и выкинул рабочую кепку Панкрата. И пока замазученный головной убор Панкрата погружался нехотя в воду, цепляясь за мелкую волну и словно ожидая, что хозяин образумится, Панкрат процедил, отрекаясь: «Пусть тонет!». То ли кепка, то ли жизнь. Пусть тонет! Пьяные от ветра, стихов и вина они подошли к цирку. В судорогах света качающегося фонаря служащий цирка отдирал афишу. Ветер порывами бестолково помогал ему, хлеща бумагу дождём со снегом. Извивающийся плакат сообщал, что в бывшем цирке Чинизелли, а ныне в цирке Пролетарской диктатуры, выступает дрессированная говорящая корова.

      — Чего снимаем? — спросил кто‑то из поэтов. — Корова охрипла?

      Рабочий, сдиравший плакат, только сплюнул с досады.

      — Не будет представления! Арестовали корову!

      — Корову? За что?

      — Стерва неблагодарная! У нас аншлаг, а она прямо с арены, при полном скоплении народа, значит, начала ругать колхозы. Заместо представления контрреволюционный митинг устроила. Вот и взяли её голубушку сразу после представления за вымя. Теперь если не на мясокомбинат, то на Магадане доиться будет. Пожрёт в тундре ягеля наперегонки с оленями и поймёт, как советскую власть ругать! За такое стандартно десятерик лепят! Будь ты хоть трижды говорящей коровой, но держать язык за зубами умей!

      Панкрату показалось негодование работника цирка не совсем искренним, а обвинение нелепым, но за корову заступаться не стал. В этот момент он ещё был на стороне советской власти, а не коров. Кто‑то из поэтов спросил:

      — А, может, она голодная была?

      — А кто ноне сытый? — ответил вопросом на вопрос служащий. И добавил. — Шли бы вы отсюда, господа хорошие, подобру‑поздорову, а не то следом отправитесь пастухами до этой коровы!

      Они отошли и вдруг один из присутствующих горько произнёс.

      — Одна корова! Всего одна! А народ не мычит, не телится!

      Ему ответили.

      — Да мы сами стадом, у Горького в стойле, мычим по команде. Главное, что в рифму.

      Панкрат шёл домой, вернее в направлении помещения, в котором проживал с тупой чужой женщиной и думал. Завидовал неведомой доселе жизни. Гомер, тугие паруса… а корову всё же жаль.

      Тёща ещё не спала. На Панкрата глянула с подозрением, и не поленилась растолкать жену, чтобы сообщить.

      — Твой‑то пришёл совсем хорош!

      — Пьяный что ли? — без особого возмущения пробормотала спросонья супруга.

      — Хуже! Когда он пьяный, глаза осоловелые. А тут прямо горят! Чует моё сердце, от полюбовницы он! А что мужику делать ежели дома жена — корова яловая.

      — Мама вы всё обидеть без дела норовите! — огрызнулась супруга Панкрата и глянув, не слышит ли Панкрат, добавила. — пока он на фронтах империалистической участвовал, я было чуть не сподобилась. Но от греха удержалась. Вы это и без меня мама знаете. Знаете, а корите!

      Панкрат тоже знал и не корил. Баба, как говорил их наводчик, орудие особое. Там любой калибр подходит и с любого конца заряжается. А палит исключительно по своим. Но главная загвоздка в том, что требует сия пушка регулярной чистки ствола. И ежели сам пренебрегаешь шомполом драить свою кулеврину, то всегда отыщутся помощники. Наводчик отличался меткостью во всех отношениях. И слова навешивал с точностью шестидюймовки. А промазал за всю жизнь только однажды. Когда к эсерам примкнул. Поэтому после известных событий Панкрат опасался уважать покойного вслух, но поминал частенько — «с бабой как ни целься — всё одно промахнёшься». Да и прожито с женой, считай, целая жизнь. Тут ничего уже не переделать. Панкрат это понимал с твёрдой безысходностью. Как атеист он полагал, что всё зависит от него лично и людей. И не ведал движения планет за вечной завесой туч Питерского неба. А там его планида, сорвавшись с орбиты, катилась по безумной траектории.

      В Питер весна приходит крадучись. Типа партизана. Вроде как её нет, а там вдруг подтаяло, а тут сосульки свесились с крыш. Солнце прячется до последнего, чтобы в марте всех удивить фактом своего существования. Питерцы счастливыми рахитами щурятся на солнце и с опаской вылазят из зимней одежды. Истинный петербуржец поверит в наступление весны только после того, как по Неве пройдёт Ладожский лёд, по ночам начнут разводить мосты, а по радио скажут, что весна действительно наступила. Самые же коренные ленинградцы соглашаются с тем, что весна наступила только после пуска фонтанов в Петергофе. Консерватизм этот оправдан, так как питерская весна полностью укладывается в название работы товарища Ленина «Шаг вперёд, два шага назад». Панкрат её изучал в числе прочих партийцев на семинаре для заводских рабочих. Так вот, питерская весна своими колебаниями и отступлениями от генеральной линии на лето очень напоминала непрерывно колеблющихся членов партии меньшевиков. В Ленинграде утром может быть лето, а после обеда сезон радикально меняется. Чем ярче солнце, тем вероятней дождь. Если петербуржец без зонта появился из дома, то вернее всего его несут хоронить. А нормальный, живой петербуржец всегда во всеоружии и готов в любой момент выстрелить в моросящее небо куполом зонта. Некоторым кажется, всевышний преднамеренно обделяет питерцев милостью, а на самом деле он их просто не видит под зонтами. С небес открывается картина броуновского движения разноцветных зонтов в косой линейке дождя. Питерец существует в узком пространстве между зонтом и калошами, живя под дождём среди луж. Бог создал воду, а рыбы и питерцы появились там сами. Причём рыбы благодаря эволюции, а питерцы вопреки. Если верить Дарвину, обезьяна слезла с дерева, чтобы стать человеком. Но зачем она слезла с дерева прямо в болото? Даже апеллируя к скудности первобытного интеллекта, в этот факт сложно поверить. Поэтому все, включая закоренелых атеистов Питера, относятся к Дарвину с недоверием, снисходительно соглашаясь, что в иной местности может люди и произошли от обезьян, но никак ни у нас. До появления калош это маловероятно. Когда питерцев пытаются поставить в тупик вопросом об их аутентичности, они отвечают, что только приезжий может задать такой нелепый вопрос. Коренному питерцу всё ясно и так. Конгруэнтность города и жителей однозначна. Тут материя вопроса не просто сложна, а непостижима. В Питере даже внутри плохих людей запрятан, нет, не хороший человек, а необычный. Культура питерцев — оболочка их равнодушия. Внешняя сфера, за которой одновременно тьма галактик и космическая пустота с холодом. В Москве хамство — норма общения. В Питере грубость унизительна. Тут оскорбляют недоумением, отстранённостью и взлётом бровей. Прямота признак примитивности. Вежливость сверх необходимости — худшее оскорбление. Люди в Москве всегда толпа. Невский в час Пик — ледоход, в котором льдинки и льдины обходят друг друга среди праздных туристов, находящихся в восторженном непонимании красоты камня. Однако заблуждение считать, что город населён однообразно необычными людьми. Враки это. Люди разные в одинаковом. И одинаковы в разном. А ещё люди меняются. И не по своей воле. Энергетика дельты вампиром высасывает живую кровь и разбавляет мёртвой водой. Величие города стоит на питерцах первого поколения. Питерцы третьего поколения обитают на улицах уже серой массой среди серых домов и сумерек. Словно в какой‑то момент город выливает на человека ведро серой краски. Несмываемой краски. Так как она бесцветна. Город появился из пустоты, уходил неоднократно по ту сторону бытия, оставаясь каменным призраком самого себя. Коренной петербуржец — это неоднозначная биография и сомнительная рекомендация. Выжить среди голода, страданий и общей смерти — подвиг или подлость?

      Продолжение следует