Впервые мы повстречались душным летним вечером. Я выходил из своей квартиры, а он, этот странный субъект неопределенного возраста, в шляпе и наглухо застегнутом сером плаще, стоял в холле парадной и глядел в окно на Ломоносовский мост.

      Заслышав шаги, он резко повернулся, обдав меня густым запахом сырой рыбы, и настороженно замер. Яркий закатный свет упал на его лицо, по которому тонкими извилистыми ручейками струилась влага. Признаться, я никогда не видел, чтобы человек так сильно потел, и решил, что его терзает редкая экзотическая лихорадка.

      — Вам нездоровится? — осторожно поинтересовался я и только тут заметил, что под ним натекла целая лужа. Проследив за моим взглядом, он вздрогнул и молча попятился, оставляя на мраморном полу мокрые следы. Достигнув лестницы, он взметнулся наверх, перепрыгивая через две ступеньки.

      На следующий день испортилась погода. Выглянув в окно, я обнаружил, что вчерашний субъект сидит на скамейке, под дождём, без зонта и даже без шляпы, в плаще нараспашку. Капель пузырилась на его беззащитной лысой голове, стекая за воротник мутными бурлящими потоками. Кажется, он не испытывал никаких неудобств, а даже напротив, время от времени раскидывал руки в стороны, подставляя ладони дождю.

      До вечера он не вставал с места, а когда ливень перешел в легкую изморось, отправился прогуливаться по Ломоносовскому мосту — туда и обратно. Задрав голову, странный человек подолгу разглядывал висячие фонари, украшенные фигурками мифических животных. Кажется, при этом он что‑то бормотал, суетливо жестикулируя и приплясывая на месте.

      Утром, отправляясь на работу, я вновь застал его на лавочке — насквозь мокрым и, по‑видимому, довольным. Заметив меня, он растянул в стороны уголки рта, обнажив крупные желтые зубы.

      По необъяснимому совпадению, с появлением этого субъекта зарядили дожди. Над Фонтанкой поднимался густой туман, беспрепятственно просачиваясь сквозь плотно закрытые двери и оконные рамы. Стены отсырели, обои вздулись темными влажными пузырями. Пятна серо‑зеленой плесени, очертаниями напоминающие завихрения бушующей морской стихии, расползлись по потолку. В квартире завелись мокрицы; все пропитал стойкий запах водорослей и сырой рыбы. Точно иссохшая губка или измученный жаждой путник, припавший к ручью, дом втягивал в себя влагу.

      Вдобавок ко всему из подвала, располагавшегося прямо под моей квартирой, по ночам слышались то плеск и громкое фырканье, словно где‑то в неведомых недрах дома купались моржи, то жалобные стоны и раскатистый басовитый хохот.

      Наконец я решил выяснить, в чем дело. Выйдя на лестничную площадку, я приник к двери подвала и явственно различил за ней звук волочения по полу тяжелого предмета или…быть может, человеческого тела? Неужели в подвале скрывается убийца, под покровом ночи заметающий следы преступления?

      Вдруг дверь приоткрылась, — я едва успел отпрянуть, — и в образовавшуюся щель лицом вниз вывалился любитель дождя — субъект в сером.

      — Умоляю, помогите мне встать! — простонал он. Пот стекал по его лысине крупными каплями, точно его облили из ведра. За несколько секунд под ним образовалось небольшое озерцо.

      Морщась от резкого рыбного запаха, исходившего от него, я помог ему подняться. Дрожащий и холодный, он стучал зубами и едва держался на ногах. В подвале белой завесой стоял пар. Около дальней стены, между переплетениями труб, виднелось большое пластиковое корыто, в котором строители обычно замешивают раствор.

      — Посадите меня в купель с водой, — прошептал он и, вцепившись в мою руку и крупно содрогаясь при каждом шаге, повлекся к стене. Я рассудил, что не стану противоречить ему и сделаю, что он просит, а при первой же возможности вызову психиатрическую помощь.

      Доковыляв до емкости, он рухнул в нее — прямо в одежде и ботинках, подняв маленькую бурю и расплескав кругом воду. Мне немедленно захотелось убежать, и только мысль о том, что я не могу бросить несчастного в таком бедственном положении, заставила меня остаться рядом с ним.

      — Зажгите свет, — слабым голосом попросил он, — выключатель в углу.

      Я щелкнул выключателем, под потолком зажглась тусклая лампочка.

      — Послушайте, вам нельзя оставаться… — начал я и не договорил. Прямо на моих глазах его ноги в серых брюках и ботинках закрутились в спираль и обратились в гибкий переливающийся хвост. Из боковых швов плаща вылезли и распустились, словно цветы, сверкающие в бледном подвальном свете плавники, а тело, будто кольчугой, покрылось перламутровой рыбьей чешуей. Между пальцами рук выросли полупрозрачные розовые перепонки, голова начала вытягиваться и увеличиваться, приобретая форму и размеры лошадиной и обрастая пышной зеленовато‑золотистой гривой. Передо мной, в купели с водой, бултыхая передними ногами, сидел морской конь.

      — Водяная Лошадь, — поправил он, словно услышав мои мысли. На гласных его мягкий голос срывался на ржание. — Можете звать меня Гиппи. Нет ли у вас случайно таблетки аспирина?

      — Очень приятно, — машинально пробормотал я, чувствуя, как проваливаюсь в непостижимую головокружительную реальность, — есть. Одну секунду.

      Я метнулся домой, уронил аптечку, нашел аспирин и парацетамол и бегом вернулся в подвал. С благодарностью проглотив две упаковки таблеток вместе с бумагой, — при этом его перепончатый плавник на миг обратился в человеческую кисть, — Водяная Лошадь начал свой рассказ, прерываясь только на то, чтобы попросить меня полить его из ковшика.

      — Бесчисленные табуны гиппокампов резвятся в глубинах морей и океанов. Изредка выныривая, они гоняют взапуски, соревнуясь то друг с другом, то с дельфинами, то с бликами солнечного света на волнах. Самые бойкие пускаются в плаванье по рекам, чтобы, поднявшись на поверхность под покровом ночи, любоваться неслыханными чудесами городов.

      Однажды и мной овладела жажда странствий. Отделившись от табуна, я направился на север, к холодному Балтийскому морю, поднялся по Неве и приплыл в центр города. Я даже не успел высунуть голову из воды, как на меня наехал катер… — Водяная Лошадь шумно вздохнул. — Люди так заняты собой, что не замечают ничего вокруг… Полейте мне на гриву, пожалуйста!

      Я зачерпнул ковшиком воды и облил его голову. Он с видимым наслаждением зажмурился и тихо заржал, легко взмахивая ластами на передних ногах, точно взлетающая бабочка крыльями. Высохшая и оттого поблекшая чешуя вновь заблестела, заиграв нежными жемчужными переливами.

      — Удар катера оглушил меня, отбросив к опоре Ломоносовского моста, из которой, как назло, торчал длинный ржавый гвоздь, пропоровший мне плечо до кости.

      Водяная Лошадь повернулся и продемонстрировал рваную прореху в чешуе.

      — Я упал на дно, а утром очнулся на каменной лестнице, спускающейся к воде. Мне повезло, — если это, конечно, можно называть везением… И‑и-и! — грустно проржал он, — что все тело облепили водоросли и придонный ил, иначе уже через час я бы засох.

      Стояло раннее утро. От боли я едва шевелился, поэтому срочно вызвал ветер, дождь и наводнение, чтобы течение унесло меня обратно в море. Как только поднялась вода, я нырнул в Фонтанку и… — он горестно всхрапнул, и его синие глаза, как осенним дождем, подернулись тоскливой пеленой, — чуть не захлебнулся! За ночь, проведенную на воздухе, у меня отказали жабры.

      Судорожно сглотнув, Гиппи вновь попросил меня полить ему хвост.

      — Кое‑как выбравшись на сушу, я отразил облик первого же проходящего мимо человека. — Поймав мой недоуменный взгляд, он пояснил: — Гиппокамп может обратиться в любое существо, соотносимое с ним по размерам.

      — А человеческий язык? — воскликнул я. — И вообще, вы удивительно хорошо ориентируетесь в мире людей!

      — Я правнук Посейдона, — Гиппи горделиво вскинул голову и тут же сник. — Но не всесилен…

      Мог ли я оставить его в мрачном холодном подвале? Той же ночью Водяная Лошадь перебрался ко мне в квартиру. Я разместил его в ванне с тёплой водой. Включив душ на полную мощность, Гиппи устроил из него фонтан, громко фыркая и разбрызгивая целые потоки воды.

      Накупавшись, Водяная Лошадь с аппетитом поел овсяной каши на молоке — вместо чахлой городской травы, которую он украдкой щипал по ночам. На рассвете у него вновь началась лихорадка, и мне пришлось бежать в аптеку за жаропонижающим и витаминами.

      В восемь утра, так и не сомкнув глаз, я отправился на работу в офис, но уже к середине дня, вне себя от беспокойства, сказался больным и помчался домой.

      Чтобы хоть немного приободрить Гиппи, по пути я заскочил в зоомагазин и купил ему аквариум с рыбками. Он страшно обрадовался и тут же принялся разговаривать с ними, издавая нежные булькающие звуки, а рыбки, как дрессированные собачки в цирке, принялись плясать и с поразительной синхронностью выполнять всевозможные пируэты. Это был настоящий рыбий балет!

      Весь вечер Гиппи занимался своими питомцами, но на следующий день, когда я проснулся, аквариум оказался пуст.

      — Где же рыбки, Гиппи? — удивился я. Смущенно улыбаясь, он признался, что ночью ходил к Фонтанке и выпустил их на волю. И теперь они, наверное, счастливы!

      А потом, отведя в сторону большие лошадиные глаза, сообщил, что хотел бы заняться разведением рыб.

      Пришлось достать для Гиппи мальков, и дело пошло на лад. Рыба плодилась у него в немыслимых количествах. Весь молодняк он выпускал то в Фонтанку, то в Неву. Иногда, по его просьбе, я ездил на Ладогу или к заливу.

      — Какая им разница, где плавать, — ворчал я, собираясь.

      — Им так хочется, — умоляюще шептал он, срываясь на ржание, — они меня попросили.

      Рыбы отвлекали его от грустных мыслей.

      Болезнь Гиппи, причина которой, как я понял, заключалась в вынужденном существовании в чужой среде, протекала волнообразно. Когда Водяной Лошади становилось лучше, он вызывал ливень, принимал человеческий облик, и мы отправлялись на прогулку. Мокрый и оживленный, громко всхрапывая от восторга, он удивленно разглядывал омываемый дождем Петербург, — особенно ему нравился Казанский Собор, — а я шел рядом, под зонтом, следя за тем, чтобы он не потерялся в толпе.

      В иные дни, вспоминая свою водную жизнь, он был хмур и неприветлив и безвылазно лежал в ванне, отвлекаясь лишь на то, чтобы покормить рыб.

      Вскоре гиппокамп перестал выходить на улицу: превращение в человека отнимало у него слишком много сил.

      — Санкт‑Петербург прекрасен, но даже ему не сравниться с чудесами Подводного мира! — бормотал он, в изнеможении прикрыв глаза. Его длинные ресницы подрагивали. — Если мне суждено вернуться домой, обещаю — ты побываешь в неизмеримых глубинах тропических морей, где среди цветущих садов сверкают роскошные дворцы, о которых не знает ни один смертный.

      Сказав это, Водяная Лошадь впал в бессознательное состояние, приходя в себя лишь на короткие промежутки времени.

      Самочувствие его ухудшалось с каждым часом. Гиппокамп дрожал и дышал тяжело, с хрипами. В горле у него булькало и хрипело. Если бы он был человеком, я бы вызвал врача. Но для этого потребовалось бы, как минимум, вытащить его из воды, что означало бы ухудшить его и без того ужасное состояние. Я давал ему аспирин и шипучие витамины. От еды Водяная Лошадь отказывался, и мне никакими силами не удавалось накормить его даже китайскими сушеными водорослями — его любимым лакомством, которым я запасся в огромных количествах.

      Лежа без сознания, он рисковал захлебнуться, и мне постоянно приходилось подтягивать Гиппи за плечи, приподнимая над поверхностью воды его большую лошадиную голову.

      Тем временем началась страшная непогода. Двойные, тройные разряды молний шинковали небеса, сотрясая Петербург раскатами громов. Дождевые потоки гудели в трубах и с шумом выливались из водостоков. Проезжающие машины поднимали волны, окатывая стены домов и прохожих грандиозными потоками. Дождь лил не переставая.

      На третьи сутки сиденья в ванной возле Гиппи, подливания теплой воды и беспрерывного наблюдения за тем, чтобы в беспамятстве он не соскользнул под воду и не захлебнулся, меня сморил крепкий сон.

      Очнулся я резко, как от выстрела. Водяная Лошадь лежал неподвижно, хвост торчал из ванны на полметра вверх, а голова полностью скрывалась водой. Большие полуприкрытые глаза потускнели.

      — Гиппи! — заорал я и, обхватив его тяжелое тело, царапая руки о жесткую переливающуюся чешую, приподнял его так, чтобы голова находилась на воздухе. Он не подавал признаков жизни. Наконец я догадался вытащить пробку из сливного отверстия. Водяная Лошадь не дышал. Его грудь, еще накануне часто вздымаемая жарким болезненным дыханием, покоилась неподвижно и мертво, точно сверкающая каменная плита.

      Ноги у меня подкосились, я рухнул на мокрый кафельный пол. Взяв в руки его безжизненную перепончатую лапу, я уткнулся в нее и громко зарыдал.

      — Гиппи, дружище, очнись! — горестно взывал я, как вдруг его плавник шевельнулся.

      Я поднял голову. Водяная Лошадь смотрел на меня добрыми синими глазами. Издав короткое ласковое ржание, он тихо проговорил:

      — У меня заработали жабры. Но я слишком слаб, чтобы принять облик человека. Помоги мне вернуться домой!

      Изрезав руки о его плавники, я с трудом перевалил тяжелое тело гиппокампа через бортик ванны. Теперь мне предстояло дотащить его до реки. Подложив Водяной Лошади под грудь мокрое полотенце, я волоком потащил его из ванной.

      Соприкосновение с твердыми сухими предметами вызывало у Гиппи мучительную боль, и от каждого неосторожного движения он страдальчески ржал. Я тащил его рывками, а он помогал мне, отталкиваясь от пола скрученным спиралью рыбьим хвостом, оставляя за собой россыпи разноцветной чешуи и длинные разводы сине‑перламутровой крови.

      Через каждую минуту он начинал сохнуть и задыхаться, и мне приходилось окатывать его водой.

      Когда мы добрались до входной двери, дом сотряс оглушительный удар грома, всколыхнувший, казалось, все моря на планете. В тот же миг мощная волна с грохотом выбила окно. Вода ворвалось в квартиру, заливая все кругом, прибывая с каждой секундой.

      Меня закрутило и ударило сначала об стену, а потом об потолок. Мебель, книги, посуда, одеяла — все кружилось и, сталкиваясь, носилось по комнате в чудовищных водоворотах. Прибывая с катастрофической быстротой, вода поднималась все выше.

      Захлебываясь, я попытался выплыть наружу через входную дверь, в панике не сообразив, что она открывается внутрь, и под давлением стихии мне не отодрать ее от стены. Я наглотался воды и уже начал тонуть, как вдруг из бурлящего хаоса на миг выплыло лошадиное лицо Гиппи с раздувающимися ноздрями и тут же исчезло. Я почувствовал прикосновение колючего чешуйчатого хвоста, оборачивающегося вокруг моего тела. Он сжал меня с такой силой, что, казалось, раздавил мне легкие, выпустив из них последние остатки воздуха.

      В голове раздался взрыв, резкая боль разорвала грудную клетку. Рефлекторно я сделал вдох, втянув в себя воду, и она прошла сквозь меня стремительным потоком, насыщая тело миллионами пузырьков кислорода.

      Очнулся я на набережной, весь в ряске и водорослях. Ярко светило солнце. Одежда на мне почти высохла. Темная вода Фонтанки плескалась о гранит, выбивая удивительно прекрасную мелодию. Почему я никогда раньше не слышал ее? Запах соли и рыбы приятно щекотал ноздри.

      Некоторое время я приходил в себя, дыша ровно и глубоко. Тихий плеск заставил меня взглянуть на воду. Над поверхностью реки возвышалась лошадиная голова.

      — Гиппи! — прошептал я и засмеялся от радости.

      С громким счастливым ржанием Водяная Лошадь выпрыгнул из воды, сияя золотом и всеми оттенками цветов. Хлопнув по речной глади длинным рыбьим хвостом, он окатил меня сверкающей волной.

      Я перевернулся на живот, опустил лицо в Фонтанку и глубоко вдохнул. Втянув в себя прохладную освежающую влагу и ощутив, как из отверстий за ушами потекла вода, я легко скользнул в речную глубину и поплыл за ним.

      Портрет

      На город опускались зимние сумерки. В свете фонарей медленно кружился снег. Мы свернули на Малую Садовую и влились в бурлящую полноводную толпу, звонкими ручейками разбегающуюся к ярко освещенным витринам, магазинам и лавкам, выставкам и небольшим ресторанчикам.

      — «Искусство акварелей и витражей Гения Инкогнито», — прочитала Элена, останавливаясь перед вывеской у входа в арт‑галерею «Апрель». — Коллекция «Живые портреты». Как в романе Оскара Уайльда! — она дернула меня за рукав. — Зайдем?

      — А как же завтрашний экзамен? — неуверенно возразил я, но она лишь беззаботно рассмеялась.

      Спустившись по ступенькам в полуподвал дома Демидова, мы вошли в просторное помещение выставки. В полутьме, озаренные с оборотной стороны электрическими лампами, светились портреты из цветного стекла. На стенах и низком сводчатом потолке, пронизывая пространство, дрожал радужный ветер. Тихо переговариваясь, публика перетекала из одного зала в другой.

      Лица на витражах и впрямь выглядели как живые. Казалось, стоило отвернуться, и они начинали гримасничать, обмениваясь тайными знаками. Позабыв обо всем, мы с Эленой, будто зачарованные, подолгу останавливались перед каждым портретом и вскоре потеряли друг друга из виду.

      Элена обнаружилась в зале с акварелями, перед портретом молодой женщины. Рядом стоял высоченный молодой бородач в шелковом костюме с драконами и бандане.

      — Верите ли вы, — рокотал он, наклоняясь к ней, — что в изгибе этой линии заключена страсть? Что наклон головы, изображенный под определенным углом, означает покорность судьбе? Что в изломе бровей прячется страдание безответного чувства, а в едва заметной морщинке на лбу — горечь воспоминаний? — Его светлые вьющиеся волосы почти касались ее лица. Элена слушала завороженно, не сводя с него восхищенного взгляда. — Я мог бы научить вас всему, что знаю сам. Моя мастерская, — он плотоядно растянул в улыбке пухлые розовые губы, — располагается буквально в двух шагах отсюда…

      Я окликнул Элену. Бородач обернул ко мне холеное лицо и, скрывая досаду за показным радушием, представился Гением Инкогнито.

      — Настоящее имя мне хотелось бы сохранить в секрете, — низко пропел он, обращая игривый взор на Элену и удостаивая меня небрежным рукопожатием.

      Элена необычайно оживилась и раскраснелась от удовольствия. Перекинув длинные рыжие пряди волос себе на грудь, она быстро перебирала их гибкими пальцами. Дрожащие ресницы взлетали и опускались. Облапив узкий локоток Элены, Гений Инкогнито подводил ее то к одной, то к другой картине. Увлеченно беседуя, они фланировали по галерее, а я одиноко влекся вслед за ними, время от времени вворачивая реплику, но они не обращали на меня внимания, будто я был пустым местом, и фраза нелепо повисала в воздухе. В конце концов, я рассердился и ушел. Они этого даже не заметили.

      В тот же вечер, когда я в самом мрачном расположении духа готовился к экзамену по философии, Элена, словно птичка, впорхнула в мою пыльную, забитую книгами, квартиру. Веселая и оживленная, она щебетала и невпопад смеялась. Глаза у нее блестели. Я давно ее такой не видел, может быть, только в первые дни нашего знакомства. Вскоре она проговорилась. Оказывается, Инкогнито предложил ей стать его Музой.

      — Неужели ты не понимаешь, что этот бородатый сластолюбец клеится к тебе? — закричал я и в порыве ярости швырнул в стену тетрадь с конспектами.

      Элена помолчала, глядя в сторону, а затем с неожиданной злостью выпалила:

      — Ну и пусть. По крайней мере, он не такой скучный, как ты — затюканный педант и бесчувственный сухарь!

      Я так и сел, а она, хлопнув дверью, ушла. С того дня ее словно подменили. Прежде прямодушная и открытая, теперь она как будто ушла в себя, загадочно улыбалась, ее губы что‑то беззвучно шептали. Когда же она ловила мои хмурые ревнивые взгляды, то принимала вид отстраненный и невозмутимый. Начались внезапные звонки по телефону, заставлявшие ее срываться с места и пропадать без объяснения причин. Измученный ревностью, я наговорил ей грубостей, и мы окончательно рассорились.

      Расставание с Эленой погрузило меня в беспробудную тоску. Я и не думал, что буду так скучать без нее. Мир вокруг словно скукожился, все стало мелким и невзрачным, далеким и незначительным — Университет, кафедра, древнегреческая философия. И даже сам Платон отдалился от меня, укоризненно покачивая головой.

      Через пару недель, направляясь в библиотеку, я неожиданно для себя свернул на Малую Садовую и спустился по ступенькам в галерею. Проклятая выставка! Именно с нее начался наш разлад. Зачем я пришел? Убедиться, что все между нами кончено? Или в глубине моей души зрела надежда встретить ее здесь и убедить начать все сначала?

      И действительно, в самом дальнем зале я едва не налетел на Элену. Я даже не сразу понял, что передо мной — ее витражный портрет в натуральную величину. Рыжая прядь, заправленная за ухо, волной ложилась на хрупкое плечо, которое я столько раз целовал. Будто во сне, я коснулся изображения, и в эту секунду подсветка за витражом погасла. Черная тень пала на лицо Элены. Мои пальцы дрогнули, мольберт зашатался. Витраж полетел вниз и с оглушительным звоном разбился, усеяв пол разноцветной стеклянной пылью. Уцелел лишь небольшой светло‑зеленый фрагмент. Какое чудовищное невезение! Время остановилось, и только кровь в висках напряженно отсчитывала мгновенья. Я оцепенел от ужаса, не в силах пошевелиться, сделать хотя бы шаг, чтобы попытаться скрыться с места преступления. Но когда в отдалении послышались голоса, я словно очнулся и усилием воли стряхнул с себя неподвижность. Наклонился, быстро схватил осколок, сунул в карман куртки и, никем не замеченный, выскочил из галереи.

      Сгибаясь под пронизывающим ветром, колыхавшим рекламные щиты, я помчался в сторону Фонтанки. Никто за мной не гнался. Добежав до поворота на Караванную улицу, я перевел дыхание и, сунув замерзшую руку в карман, достал стеклышко. Кажется, в тот момент я подумал, что этот зеленоватый осколок — последнее, что осталось от нашей любви. Повертел в пальцах и рассеянно посмотрел сквозь него. Мир дрогнул, колыхнулся, мягко вернулся на свое место. Словно цветы с узкими колючими лепестками, распустили зеленоватый свет фонари. Пролетел мимо распространитель рекламы в костюме зайца. На фасаде кинотеатра «Заря» призывно мигнула вывеска: «Властелин снов». Стоп. Я отнял стеклышко от глаза. Уличное освещение еще не включили. Стоял день. Как странно… И зайца, кстати, никакого не было. Может, он свернул за угол? А где же вывеска «Властелина снов»? Облепленный строительными лесами, кинотеатр уже год как был закрыт на ремонт. Бред какой! Я снова поднес стекло к глазу. Фонари по‑прежнему горели, подобно маленьким солнцам. Вновь возникший рекламщик удалился уже довольно далеко, за Аничков мост. Неоновая афиша кинотеатра все так же сверкала.

      Удивленный странными иллюзиями, возникающими под воздействием зеленоватого стекла, я брел по Невскому, натыкаясь на людей, выписывая петли, точно пьяный, поочередно прикладывая осколок то к левому, то к правому глазу. Протянув руку к газетному киоску с сидящей в нем старушкой, я неожиданно нащупал — пустоту! Внутренне содрогнулся, пробежал сквозь мираж, обернулся. На моих глазах, качнувшись, испарились стены, крыша, и только седая продавщица упорно держалась в пространстве, однако немного погодя и она развеялась, словно дым на ветру, а на месте исчезнувшей будки, линия за линией, словно на бумаге, нарисовался женский силуэт! Наполняясь бледным цветом и объемом, он плыл мне навстречу и через несколько секунд обратился в шагающую по воздуху полупрозрачную Элену: высокую, рыжеволосую, с зелеными глазами, в воздушном платье.

      Я был так поражен, что не успел посторониться, и она на ходу влетела в меня, заметив это в последний момент, когда наши тела прошли друг сквозь друга.

      — Элена! — воскликнул я, отняв от глаза стекло. Видение тут же пропало! Когда же я вооружился осколком вновь, она парила передо мной, чуть покачиваясь над асфальтом.

      — Ты?.. — вскрикнула она, ее глаза расширились. — Откуда?

      — Что с тобой? — я бросился к ней, мечтая только об одном — прижать ее к себе, но то была не Элена, а ее цветной фантом, колеблющаяся греза, бесплотное облако. — Где, где твое тело? — исступленно шептал я, пытаясь ловить ее руки, но хватал лишь эфир, желая обнять ее плечи, но, будто в кошмарном сне, проваливался в мучительную пустоту.

      Обессиленный, я прислонился к стене дома, опустился на корточки, закрыл лицо руками и только тут ощутил, что оно мокро от слез. Опомнившись, прижал к глазу осколок. Элена склонилась надо мной, точно нежный увядший цветок.

      — Пойдем отсюда. На тебя смотрят, — сказала она.

      — Почему ты в одном платье? — горестно воскликнул я, поднимаясь на ноги. — Тебе холодно? Где твое пальто? — я дернул за собачку молнии, извиваясь, скинул с себя пуховик и попытался набросить ей на плечи, но куртка, пролетев сквозь бесплотное тело, упала на припорошенный снегом тротуар, где на нее тут же наступил прохожий.

      — Придурок! — выругался он, а я поднял свою одежду, и, едва переставляя ноги, потащился вдоль стены дома — подальше от галереи и людных мест. Свернув на Фонтанку, мы укрылись в одном из дворов‑колодцев, в узком каменном закутке, куда от века не заглядывает солнечный луч, и Элена начала свой рассказ.

      — О, это страшный человек! Его гений не от искусства! После того, как мы с тобой расстались, я позировала ему каждый день. Сначала он взялся за акварель, но, не закончив работу, бросил кисть. «Графика не может передать страсть! — плотоядно урчал он, сверкая глазами. — Я создам твой витражный портрет». Усадив меня перед собой, он велел не двигаться, — в глазах Элены заплескался ужас. — Потом положил мне на лицо свои ладони и ощупал его, отвратительно шевеля пальцами, будто огромное насекомое!

      Бледность разлилась по ее призрачному лицу, почти слившись с цветом светло‑серой стены за ее спиной.

      — Я была так напугана, что не смела вскочить и прервать этот кошмарный сеанс! Отняв руки, Инкогнито положил их на стеклянную заготовку, чтобы, как он объяснил, переместить мой образ в витраж. Я еще удивилась тогда, что он сказал «в витраж», а не «на витраж»… Перед тем как покинуть мастерскую, я кинула взгляд на стекло и вдруг заметила, что оно переливается, словно мыльный пузырь, и в причудливых бликах угадывается мой образ. «К завтрашнему дню, — пообещал Гений, провожая меня до порога, — портрет будет готов». Я вышла из мастерской с болезненным ощущением, будто забыла в ней что‑то очень важное, и то, что я оставила, тянет меня обратно. Не помню, как доплелась до своей квартиры и провалилась в тяжелый сон.

      Элена помолчала, затем едва слышно продолжила.

      — Я пробудилась из‑за настойчивого стука в окно. От страха у меня чуть не остановилось сердце, ведь я живу на четвертом этаже! Это был Инкогнито! Сначала я решила, что он, подобно альпинисту, взобрался наверх, по фасаду дома, специально, чтобы напугать меня. Однако куда же, в таком случае, подевался привычный вид из окна? Вместо Площади Восстания за его спиной я с содроганием узрела выставочный зал галереи «Апрель»! «Теперь ты принадлежишь мне одному, — торжествующе проговорил он. — Для остальных ты невидима и бесплотна. А если кто‑то захочет насладиться твоей красотой, что ж, пусть любуется на витраж! — Его рука прошла сквозь стекло и, вытянувшись на всю длину комнаты, погладила меня по щеке. — Больше никто не сможет прикоснуться к тебе! Кроме меня!» Под его дьявольский смех я выскочила из дома в одной пижаме. В тот же миг мое тело утратило плотность, став невесомым и прозрачным. В голове билась одна мысль: куда угодно, лишь бы подальше от него! Однако убежать мне не удалось. Колдовство Инкогнито устроено так, — я поняла это позже, — что, как только перед витражом появляется посетитель выставки, я немедленно оказываюсь в комнате, чтобы застыть перед окном в виде собственного портрета. Так, день за днем любители искусства разглядывали меня через стекло, а вечерами в окно залезал Инкогнито, — она густо покраснела, а я отвернулся. Помолчав, она продолжила: — Он приносил еду и вино, дарил платья и драгоценности…

      — Я убью этого мерзавца! — сжав кулаки, зарычал я, но она воскликнула:

      — Если ты убьешь его, тела мне не видать! — и добавила: — К тому же, он уехал в Монреаль на вернисаж.

      Молча я протянул ей руку, но ее ладонь прошла сквозь мою как туман. До ночи мы гуляли по обледенелым дорожкам Летнего сада мимо обнаженных статуй, заметенных снегом, бродили сквозь миражи вздрагивающих домов, иллюзорные будки по продаже экскурсий и пролетающие над тротуаром автомобили, стояли на набережных, глядя на черные воды Невы в проплешинах серого льда. Элена держала свою ладонь рядом с моей, и этот символический жест объединял нас крепче, чем пылкие ласки.

      Теперь все мое время принадлежало только ей. Я забросил учебу, перестал посещать библиотеку и бесповоротно завалил сессию.

      По утрам, едва разлепив веки, я хватался за стекло. Мир вздрагивал, встряхивался, замирал, и появлялись миражи. Они висели в воздухе, разваливались на части, разлетались, а затем, будто бы из ниоткуда, вырисовывалась она: спящая под потолком или с задумчивым видом витающая у окна. Никогда еще не было нам так хорошо вместе…

      Ежедневно я приходил к мастерской Инкогнито и заглядывал в темные высокие окна. И вот однажды, поздно вечером, в них загорелся свет.

      — Он убьет тебя, — заплакала Элена. — Умоляю, будь осторожен!

      Не слушая ее, я отнял от глаза осколок и позвонил в дверь. Мне открыл сам художник — импозантный красавец в костюме‑тройке, с пышной гривой и раздвоенной бородой, уложенной в виде ласточкиного хвоста. Свет падал из‑за его спины.

      Крепко сжав зубы, чтобы моя ненависть не выплеснулась неосторожным словом, которое могло бы повредить Элене, я раскрыл ладонь с осколком.

      — Что это? — Инкогнито упер в меня настороженный взор и весь подобрался.

      — Не прикидывайся, Гений! — грубым отрывистым голосом произнес я. — Элена мне все рассказала.

      Его лицо исказилось. С молниеносной быстротой он сцапал стекло и за плечо вдернул меня в коридор‑предбанник.

      — Ты давным‑давно ей надоел! — злобно зашипел он. — Она ушла от тебя ко мне!

      Я схватил его за грудки и завопил:

      — Верни ее, негодяй! Где она? Куда ты подевал ее тело?

      — Что ж, — проревел он, багровея от бешенства, — сейчас ты узнаешь эту тайну!

      Размахнувшись, он изо всей силы ударил меня, вогнав осколок прямо в глазницу. Чудовищная боль взорвала голову, все вокруг засверкало и исчезло. Очнулся я на полу. Приоткрыв левый глаз, я понял, что вижу им так, как если бы глядел через осколок. Инкогнито стоял надо мной, одетый в высокую меховую шапку и каракулевую шубу.

      — Ты сделал глупость, разбив витраж, а вместе с ним ее образ. Знаешь ли, что случается с заброшенными произведениями искусства? — Я помотал головой, и передо мной все закружилось, сливаясь в бешеный хоровод. — Они умирают, растворяясь в небытии. Теперь Элена живет только благодаря тебе. Ты — ее единственный зритель. Через стеклышко в своем глазу ты сможешь любоваться на свою возлюбленную, сколько влезет, пока сам не превратишься в призрак, напитав ее собственной жизнью. Ведь ты же именно этого хотел, не так ли? — художник хищно осклабился. — Когда плотность ваших тел сравняется, у вас будет несколько минут, чтобы ощутить прикосновения друг друга. — Он подмигнул мне и растянул губы. — Впрочем, если она тебе надоела, можешь на нее не смотреть! — С этими словами Гений кинул мне на лицо черную повязку и вышел из мастерской.

      Вернувшись домой, я долго сидел в темноте. Вьюга за окном, налетая порывами, била по оконным стеклам. Черная лента пересекала мое лицо по диагонали, а под ней сверкало зеленоватое стекло, — ужасное зрелище! Снять повязку можно было лишь тогда, когда меня никто не видел. Кроме Элены.

      Отныне нашим излюбленным местом для прогулок стали глухие места Выборгского парка. Глядя на Элену через осколок, я понемногу утрачивал свою плотность, а она, напротив, обретала ее, и вот наступила долгожданная минута, когда я ощутил прикосновение ее пальцев, подобное щекотанью птичьего пера, и поцелуй ее губ, похожий на слабое дуновение ветра. Теперь невооруженным глазом я видел, как она, будто нарисованная нежной акварелью, плывет в пространстве.

      Мое тело становилось все более прозрачным и невесомым. Сквозь меня просвечивали предметы. Тем временем наступила весна. Солнце, слепя глаза, играло в лужах. Запах нагретой земли и распустившейся листвы кружил голову, а я постепенно исчезал. Иногда мне хотелось вырвать кошмарный монокль из своего глаза — может быть, это стало бы спасением, но я знал, что не могу, не должен так поступать.

      В один из вечеров Элена, ни слова не говоря, накинула плащ, собираясь на прогулку.

      — Куда ты? — спросил я.

      Она презрительно ухмыльнулась, оскалив зубы, и вышла, не притворив за собой дверь.

      Это выглядело настолько странным, что несколько минут я просидел неподвижно, гадая, не привиделась ли мне ее недобрая усмешка. Выскочив вслед за ней, в последний момент я успел заметить скрывающийся за углом силуэт.

      — Элена! — звал я. Она не оборачивалась. Я мчался за ней по Невскому, совершенно прозрачный, сквозь толпу, и меня никто не видел. Только один мальчик пронзительно крикнул: «Мама, смотри, привидение!» Люди вздрагивали и ежились, когда я пробегал сквозь них, сам же не ощущал ничего.

      Элена шла стремительно, то и дело поглядывая на часы. Подойдя к «Апрелю», она сбежала по ступенькам. Влетев за ней через пару минут, я застал ее целующейся с Инкогнито. Художник нежно обнимал ее. Его красивый, четко очерченный профиль нависал над ее нежным ликом.

      Не помня себя, я подскочил к Гению и с воплем:

      — Она моя! Не смей прикасаться к ней! — попытался оттолкнуть Инкогнито, но моя рука проскользнула сквозь него.

      — Не слишком ли много ты на себя берешь, дурак! — презрительно произнес он, прервав поцелуй, а Элена насмешливо улыбнулась. — Ты всего лишь жалкая фантазия.

      — Гнусный обманщик, — возопил я, набрасываясь на него.

      Мои удары не причиняли ему ни малейшего вреда. Я бил его, а он оглушительно хохотал, запрокинув голову и опустив руки. А когда я выдохся, Инкогнито с важным видом принялся расхаживать по мастерской.

      — В произведении искусства ни одна линия не должна противоречить другой, — самодовольно вещал он. — В этом заключается секрет настоящего мастерства. Вертикальная морщинка на лбу, — Гений воздел указательный палец, — означает скепсис, это совершенно не укладывается в структуру его личности. Линия губ указывает на чрезмерную эмоциональность и склонность к самопожертвованию. А ведь ты замыслила его как нерешительного сухого педанта! Эти качества едва ли совместимы в одном человеке. Твой портрет не удался. Впрочем, одно только слово, Элена, и я сохраню ему жизнь.

      Она отрицательно покачала головой.

      — Тогда позвольте маленький фокус, — обратился ко мне Инкогнито. — Следите за моими движениями.

      С самым любезным видом Гений протянул ко мне руку и легко смял кирпичные стены, витражи, пол, потолок и меня самого. Внезапно я понял, что весь мир и я в нем были нарисованы на листе бумаги, который он только что скатал в шарик. И это было последнее, о чем я успел подумать.

      Лестница и шампанское 

      В одном старинном петербургском доме, выстроенном в стиле барокко, жила‑была парадная лестница. Бело‑розовый мрамор ступеней прикрывал чудесный итальянский ковер с высоким ворсом. Мягкий, словно мох, он принимал в свои объятия легкие сатиновые туфельки и солидные лакированные ботинки, и никогда грубый башмак не давил его своим каблуком.

      Благоденствие продолжалось двести лет, но однажды под крики «Долой!» ковер с лестницы сдернули, точно платье с уличной девки, мраморное тело замарали грязными подошвами, погнули тонкие перила. Хрупкие балясины примяли помойными вёдрами, тазами и кадками со скисшими огурцами.​

      Тяжелые времена наступили для лестницы: она обратилась в черную замарашку. Гнев и обида переполняли её.

      «Я им покажу!» — пообещала она себе и немедленно начала вынашивать планы мщения. Скоро лестница научилась двигать ступенями, по‑змеиному извивать перила, выгибаться дугой. Днём она вела себя смирно, так что никто и заподозрить ничего не мог. Зато ночью без зазрения совести стряхивала с себя новых жильцов, уводила ступеньки из‑под ног и вилась бесконечными восьмерками. Счастье еще, что никто не убился!

      Парадный вход пришлось закрыть. На двери навесили огромный замок. С тех пор никто не ходил по лестнице. Только изредка заглядывал дворник: разжиться из кадки соленым огурцом, если закусить было нечем.

      От скуки лестница подружилась с тьмой.​ Тьма говорила на многих языках: ветра, поддувающего в щели, вьюги за окном, треска рассохшихся половиц, хлопанья дверец шкафа, дыхания неведомого зверя — все эти звуки хорошо знают дети, когда остаются ночью одни в комнате. А лестница неожиданно обнаружила в себе музыкальный талант. Ночи напролет она фальшиво гудела популярные мелодии, что доносились по вечерам из соседнего кафе. Тьма клубилась, изящно танцуя, и насвистывала мелодию в унисон. В общем, они отлично спелись.

      Как‑то вечером случилось сразу два происшествия. Первое: дворник забыл запереть ход на лестницу. Второе явилось следствием первого: в парадную забрел подгулявший поэт. Смутное романтическое воспоминание привело его к старинному дому. Прихлебывая из бутылки, он стал подниматься по ступеням вверх, гадая, отчего нигде не горит свет, и почему это лестница так странно гудит у него под ногами, как вдруг в смене тонов и полутонов с удивлением, переходящим в ужас, узнал мелодию популярного джазового стандарта​ «That’s​ аll».

      Бутылка выскользнула у него из рук. Залп вырвавшегося на свободу газа и грохот разбившегося стекла швырнул поэта сразу на несколько ступеней вверх. Роняя ведра и тазы, он как пуля проскочил между колоннами лестничной площадки и скрылся в недрах дома.

      — Ох‑хо‑хо! — захохотала ему вслед тьма. — Вот это шутка!

      — Хи‑хи‑хи! — захихикала лестница. — Кто это щекочет меня?

      — Я шампанское, — прошипело шампанское. — Вас щекочут мои пузырьки.

      — Это невыносимо уже, — прогудела лестница, извиваясь, чтобы стряхнуть с себя зуд,. — уймите их наконец!

      — Мы хотим прыгать, — пискнул один пузырек. — За мной, ребята! — И поскакал по ступенькам: вверх‑вниз, вверх‑вниз.

      — Ха‑ха‑ха! — надрывалась лестница. — Перестаньте! Хватит!

      Напрыгавшись вдоволь, пузырьки стайкой поднялись в воздух и засверкали в лунном свете, принимая фигуры созвездий. Вот вырисовался Всадник, вот Три столба, а вот Череп. В этот момент входная дверь в парадную распахнулась. Это явился дворник, услышавший в своей каморке подозрительный шум. На всякий случай вооружившись лопатой, он решил проверить, заперта ли вверенная ему дверь.

      Сверкающий во тьме череп из роящихся пузырьков, хохот, вздохи и вой бросились ему в лицо. Не растерявшись, дворник швырнул в череп лопату и разбил жуткое видение.

      — Дурак, — визгливо ругнулась тьма. — Что ты наделал?!

      Перенести это было уже выше человеческих сил. Захрипев, дворник упал замертво. На следующий день стали его искать и нашли довольно быстро по торчащим из приоткрытого дверного проема босым ногам. Что произошло ночью на лестнице, и кто снял с мертвого дворника сапоги, так и не узнали. Но сошлись во мнении, что без нечистой силы тут не обошлось. Дверь в парадную заколотили, и на этот раз, навсегда.