В этом году исполнилось 160 лет со дня смерти Надежды Дуровой (1783–1866) — первой женщины‑офицера в России, героини войн с Наполеоном, ординарца фельдмаршала Михаила Кутузова. Талантливой писательницы XIX века, чья удивительная судьба вызывала восхищение современников. Надежда Андреевна посещала Казань и Казанскую губернию, жила и завершила свой жизненный путь в Елабуге, ныне входящей в состав Республики Татарстан.

      Генерал‑майор Михаил Ребелинский в «Записках уфимского старожила» описывает встречу, которая произошла в 1828 году на обеде у уфимского полицмейстера Ивана Грибовского: «Мы сели обедать, как вдруг вошёл пожилой, небольшого роста, седоватый, гладко остриженный, весьма некрасивой наружности мужчина. Он с развязностью военного человека раскланялся и сел с нами обедать. За столом он обратил внимание на мою гусарскую форму, завёл со мной разговор о службе, делал разные вопросы, видимо, интересовался кавалерийским делом; из его слов было видно, что сам он — опытный кавалерист. После обеда дамы остались в гостиной, а мы втроем (с хозяином) пошли в кабинет курить. Стриженый маленький господин, разлёгшись на диване с длинною трубкою, начал рассказывать о своей прежней службе, о походах и сражениях 1812 года. При этих взволновавших его кровь воспоминаниях его некрасивое лицо оживилось, глаза загорелись тем сильным, жгучим огнём, которым горят они от воспоминаний сильных душевных тревог. Вся фигура этого маленького, невзрачного человека воодушевилась, и по всему было видно, что в этом маленьком теле была сильная, твёрдая душа, которая много испытала, лично перенесла в продолжение своей жизни. Наконец, он встал, взял шапку и, поклонившись, вышел». (Архив УНЦ РАН. Ф.23. Оп. 1. Д.5. Л.42–43 об.) Ребелинский был ошеломлён, когда хозяин дома сообщил ему, что этот загадочный господин — первая русская женщина‑офицер XIX века, участница Отечественной войны 1812 года, ординарец Кутузова и кавалер серебряного Георгиевского креста — Надежда Андреевна Дурова. Через несколько лет она станет известной писательницей, и её творчество высоко оценит сам Александр Сергеевич Пушкин.

      С 1828 по 1835 год Надежда Дурова часто гостила в Уфе у своих родственников. Михаил Ребелинский подружился с ней и уговорил записать свои воспоминания для потомков. Так появились знаменитые «Записки». Встречи с Надеждой Андреевной всегда вызывали у Ребелинского тёплые чувства. Он вспоминал: «В то время, когда я с ним, или с нею, познакомился, ей было уже 45 лет, но она была здорова, весела, не отказывалась ни от каких удовольствий и на вечерах, как говорится, плясала до упаду. В манерах её проглядывало ухарство — принадлежность всех кавалеристов того времени. В отставном гусарском мундире или в чёрном фраке она страшно стучала каблуками в мазурке, становилась на колени, выделывала всякие штуки во вкусе того времени. Дурова, приняв в отставке фамилию „Александров”, вела чисто мужской образ жизни. Александров всегда был в мужском костюме с двумя крестами в петлице и никогда не говорил про себя иначе, чем в мужском роде, и ясно показывал, что терпеть не может дамского общества». Жизнь этой легендарной женщины поражает воображение и вызывает массу вопросов. Многие исследователи — историки и психологи — пытались понять, что заставило замужнюю женщину с ребёнком отказаться от домашнего уюта и выбрать жизнь в походах, среди военных. Почему Дурова предпочла мужской мундир вместо женского платья? Вероятно, что на смену её гендерной идентичности повлияли детство и юность.

      Надежда Андреевна родилась 17 сентября 1783 года, но даты своего рождения не знала. Историку, который составлял её биографию, она говорила: «Родился я в 1788‑м году, в сентябре. Которого именно числа, не знаю. У отца моего нигде этого не записано. Да, кажется, нет в этом и надобности. Можете назначить день, какой вам угодно». Отец Надежды, Андрей Васильевич Дуров, являлся ротмистром Полтавского легкоконного полка и владел небольшой деревней в Сарапульском уезде Вятской губернии (ныне Удмуртская Республика). Мать, Анастасия Ивановна Александрович, происходила из семьи богатых украинских помещиков и, по словам самой Дуровой, считалась «одной из прекраснейших девиц Малороссии». Родители Анастасии Ивановны были против её брака с военным Андреем Дуровым. Из‑за этого ей пришлось покинуть родительский дом и тайно обвенчаться. Отец, «гордый властолюбивый пан малороссийский», не простил ей этот поступок и отказался от неё. Два года Анастасия Ивановна писала письма отцу, просила прощения. Но отец не слушал её, а гнев только усиливался, несмотря на все попытки смягчить его. Анастасия Ивановна мечтала о сыне, веря, что его появление на свет поможет ей наладить отношения с отцом. Но родилась девочка, крупная, чернявая, крикливая, к которой у матери возникла неприязнь.

      Надежда Дурова пишет в своих «Записках», что однажды её мать, утомлённая и раздражённая детским криком, в нервном припадке выхватила младенца из рук няньки и выбросила в окно кареты: «Гусары вскрикнули от ужаса, соскочили с лошадей и подняли меня всю окровавленную и не подающую никакого знака жизни; они понесли было меня опять в карету, но батюшка подскакал к ним, взял меня из рук их и, проливая слёзы, положил к себе на седло. <…> К удивлению, всех, я возвратилась к жизни и, сверх чаяния, не была изуродована; только от сильного удара шла у меня кровь изо рта и носа. "Благодари Бога, что ты не убийца! — произнёс отец. Дочь наша жива; но я не отдам уже её тебе во власть; я сам займусь ею”». После этого случая отец поручил нянчить дочь фланговому гусару Астахову. До пяти лет девочку окружали необычные вещи: вместо колыбели у неё было седло, а первые игрушки и развлечения — лошадь, оружие и полковая музыка. Жизнь среди мужчин закалила в ней дух бойкого мальчишки. В окружении любви и заботы в мужском военном обществе Надежда навсегда полюбила эту среду, которая привила ей мальчишеские привычки и образ мышления. Несколько лет семья Дуровых вела скитальческую жизнь, перемещаясь по империи вместе с гусарским полком. В 1788 году Андрей Васильевич вышел в отставку и получил назначение на пост градоначальника в Сарапуле, уездном городе Вятской губернии. Через несколько лет, в семье Дуровых родились сёстры и брат Надежды — Василий, который сыграл важную роль в её писательской деятельности.

      Анастасия Ивановна не изменила своего отношения к старшей дочери и делала всё, чтобы укрепить её стремление к свободе и военной жизни. Надежде запрещали гулять в саду и не оставляли без присмотра ни на минуту. Весь день она должна была проводить в комнате матери, занимаясь плетением кружев. Анастасия Ивановна учила дочь шить и вязать, но каждый раз, видя, что всё рвётся и ломается, выходила из себя, злилась и била Надежду по рукам. Надежда Андреевна надеялась, что брак поможет ей изменить судьбу, и 25 октября 1801 года состоялось венчание. Надежде Дуровой было 18 лет, а её мужу, коллежскому регистратору Василию Чернову, — 25. В январе 1803 года у них появился сын Иван. Однако супруги не смогли найти общего языка, и после нескольких лет брака Надежда с сыном вернулась в родительский дом. Но остаться там надолго она не смогла, так как Анастасия Ивановна настойчиво требовала, чтобы дочь вернулась к мужу. Постоянно жаловалась на судьбу пола: «находящегося под проклятием Божьим, ужасными красками описывала участь женщин». По её мнению, женщина должна родиться, жить и умереть в рабстве: «что вечная неволя, тягостная зависимость и всякого рода угнетение есть её доля от колыбели до могилы; что она исполнена слабости, лишена всех совершенств и не способна ни к чему; что, одним словом, женщина самое несчастное, самое ничтожное и самое презренное творение в свете», отчего у Надежды возникло «отвращение к своему полу».

      Чтобы не возвращаться к мужу и избежать гнева матери в сентябре 1806 года Дурова исчезла из отцовского дома. В день своих именин она решила искупаться и взяла с собой старую казацкую одежду. Переодевшись, она оставила своё платье на берегу, надеясь, что родители подумают, будто она утонула. Но отец не поверил этому. Андрей Васильевич знал, что Надежда отлично плавает, и начал искать дочь, которая в мужском платье присоединилась к донскому казачьему полку, отправлявшемуся на войну с французами. Надежда Дурова представилась «помещичьим сыном Александром Соколовым», и начался её «новый этап жизни». Хотя она морально готовилась к этому моменту, но реальность оказалась иной. Дуровой было непросто привыкнуть к мужской роли и новому обществу: «Теперь я казак! В мундире, с саблею; тяжёлая пика утомляет руку мою, не пришедшую ещё в полную силу. Вместо подруг меня окружают казаки, которых наречие, шутки, грубый голос и хохот трогают меня! Чувство, похожее на желание плакать, стеснило грудь мою! Я наклонилась на крутую шею коня своего, обняла её и прижалась к ней лицом!.. Лошадь эта была подарок отца! Она одна осталась мне воспоминанием дней, проведённых в доме его! Наконец борьба чувств моих утихла, я опять села прямо и, занявшись рассматриванием грустного осеннего ландшафта, поклялась в душе, никогда не позволять воспоминаниям ослаблять дух мой, но с твёрдостью и постоянством идти по пути, мною добровольно избранном…»

      По полковым документам рост Надежды Дуровой был 165 сантиметров. Она была худощавой, с длинными ногами, узкими плечами, небольшой грудью, высокой шеей. Обладала достаточной физической силой и выносливостью. Однако изменить внешность было нельзя. Поэтому Дурова убавила себе шесть лет, чтобы сослуживцы не спрашивали, почему у неё нет щетины на щеках. Она научилась курить трубку, сидеть нога на ногу и стоять, уперев руки в бока, что для женщины в светском обществе считалось верхом неприличия. Несмотря на это, сослуживцы подшучивали над ней, спрашивали, когда у неё вырастут усы, подозревая, что господин Соколов — женщина. Но благодаря своей отваге и смелости на поле боя Надежда Андреевна проявила себя как выдающийся офицер. Стойко переносила тяготы походной жизни и добросовестно выполняла служебные обязанности. В быту она отличалась скромностью, а в офицерском обществе — замкнутым и сдержанным поведением. Эти качества позволили Надежде Дуровой завоевать уважение однополчан. Они приняли её в своё окружение и перестали обращать внимание на внешний вид юноши, который уже не воспринимался ими как незрелый подросток.

      Перед походом в Пруссию, где российские войска в 1806–1807 годах сражались против наполеоновских войск, Дурова написала и отправила отцу письмо: «Пишу к отцу, где я и что я теперь; пишу, что, падая к стопам его и обнимая колена, умоляю простить мне побег мой, дать благословение и позволить идти путём, необходимым для моего счастия…» Прочитав письмо, Андрей Васильевич решил вернуть дочь домой. В Санкт‑Петербурге на Сенной площади жил его младший брат Николай. Андрей Дуров обратился к нему за помощью по этому вопросу. Но так как Надежда приняла присягу, надела мундир и официально числилась в строевых частях, ни её отец, ни муж не могли решать её судьбу. Осознав всю серьёзность положения, Николай Васильевич обратился с официальным прошением в канцелярию Его Величества. На основании этого прошения для императора 28 сентября 1807 года подготовили доклад следующего содержания: «Коллежский советник Дуров, в Вятской губернии в городе Сарапуле живущий, ищет повсюду дочь Надежду, по мужу Чернову, которая по семейным несогласиям принуждена была скрыться из дому и от родных своих, и от которой было письмо из Гродно, что она, записавшись под именем Александра Васильева сына Соколова в конный Польский полк, служит товарищем и была во многих с неприятелем сражениях. Отец её и брат его, в Санкт‑Петербурге находящийся, всеподданнейше просят Высочайшего повеления о возвращении им сей несчастной».

      Прочитав доклад, император Александр I был потрясён. Он узнал, что среди солдат его армии служит женщина, которая выдаёт себя за мужчину под именем Александр Соколов. Известно, что в российской армии женщины начали служить в 1877–1878 годах, но им не разрешали занимать офицерские должности и участвовать в боях. Император решил не афишировать эту скандальную историю. Он поручил разобраться во всём и доставить Соколова во дворец для личной встречи. Началось расследование. Действительный тайный советник Василий Попов отправился в Витебск, в штаб‑квартиру армии. Попов был бывшим управляющим Кабинетом Екатерины II и часто выполнял секретные поручения русских царей.

      В Российском государственном военно‑историческом архиве хранится рапорт генерала от инфантерии (название пехоты) графа Буксгевдена Александру I: «Во исполнение Высочайшего Вашего Императорского Величества воли, сообщённой мне действительным тайным советником Поповым, истребовал я служащего в Конно‑Польском полку товарища Александра Соколова и отправил его с флигель‑адъютантом Вашего Величества Зассом. При сем поднеся присланный мне от полку формулярный о службе его список, всеподданнейше доношу Вашему Императорского Величеству, что отличное поведение его, Соколова, и ревностное прохождение своей должности с самого вступления его в службу, приобрели ему ото всех, как начальников, так и сотоварищей его, полную привязанность и внимание. Сам шеф полка Генерал‑Майор Коховский, похваляя таковое его служение, усердие и расторопность, с каким исполнял он все препоручённости, во многих бывших с французами сражениях, убедительно просит оставить его ему в полку как такового унтер‑офицера, который совершенную подаёт надежду быть со временем весьма хорошим офицером, да и сам он, Соколов, непременное имеет желание остаться всегда на службе. Генерал от инфантерии граф Буксгевден.

      № 439.

      Ноября 13 дня 1807 г.

      Гоуптквартира

      в городе Витебске».

      (Российский государственный военно‑исторический архив, фонд 26, опись 1/152, дело 364, лист 529.)

      Генерал от инфантерии граф Буксгевден написал письмо начальнику военно‑походной канцелярии генерал‑лейтенанту графу Ливену: «Милостивый Государь мой граф Христофор Андреевич, Государю Императору угодно было потребовать к себе Конно‑Польского полка товарища Александра Соколова, которого я и отправил к Его Императорскому Величеству с флигель‑адъютантом Зассом, будучи в неизвестности, возвратится ли он, Соколов, назад или нет, Вашего сиятельства покорнейше прошу испросить сему всевысочайшего разрешения, и буде оный должен оставить полк, меня о сем уведомить, дабы мне можно было приказать его законным порядком из означенного Конно‑Польского полка исключить. С истинным и совершенным почтением пребыть имею Вашего сиятельства покорнейший слуга Граф Буксгевден.

      № 23

      Ноября 27-го дня 1807 года.

      Гор. Виндава».

      Резолюция, написанная рукой Ливена: «Выключить из полку». (Российский государственный военно‑исторический архив, фонд 26, опись 1, дело 396, лист.235.)

      Надежду Дурову привезли в Петербург. Изучив документы, тщательно расспросив её обо всём и внимательно выслушав во время встречи, Александр I принял беспрецедентное решение, не имевшее аналогов в истории. На просьбу Дуровой разрешить ей служить в армии, носить мундир и оружие он сказал: «Если вы полагаете, что одно позволение носить мундир и оружие может быть вашею наградою, то вы будете иметь её… И будете называться по моему имени — Александровым!.. Не сомневаюсь, что вы сделаетесь достойною этой чести отличностью вашего поведения и поступков; не забывайте ни на минуту, что имя это всегда должно быть беспорочно и что я не прощу вам никогда и тени пятна на нём!..»

      31 декабря 1807 года Александр I лично наградил Надежду Андреевну Георгиевским крестом за спасение раненого офицера в битве при Гутштадте. В книге «Списки награждённых знаком отличия Военного ордена за 1806–1807 годы» есть следующая запись: «Мариупольского гусарского полка

      — № 1

      — звание нижних чинов

      Корнет Александр Андреев сын Александров

      — № на знаке

      5723

      — за какие деяния награждены оным

      1807 Февраля 13-го за оказанную отличность при преследовании неприятеля

      до реки Пассарге в сражении под местечком Гутштадтом, Гельсбергом и Фридландом». (Российский государственный военно‑исторический архив, фонд 846, дело 361, лист 91.)

      Император разрешил Дуровой продолжить службу корнетом в Мариупольском гусарском полку. Из письма полковнику Мариупольского гусарского полка князю Щербатову: «№ 2. 1808-го года Января 3-его. Государь Император, высочайше определив состоящего по армии корнета Александрова в Мариупольский гусарский полк, повелеть изволил отправить его с сим в сей полк для причисления и употребления по званию его в службу. Генерал‑адъютант граф Дивен Ливен». (Российский Государственный военно‑исторический архив, фонд 29, опись 1/1 5З в, дело 78, лист 1. Копия.)

      С тех пор до конца своих дней Дурова называла себя Александром Александровым. Прослужив в гусарах три года, в 1811 году она написала прошение о переводе в Литовский уланский полк. В уланах служить было выгоднее, так как на скромное жалованье Надежда Дурова не могла содержать себя гусарским офицером. По Военному уставу уланы не обязаны были носить усы, в отличие от гусар. Это было важно для неё. Так как в провинциальных губерниях после заключения мира праздно стояли полки, а дамы и барышни, как известно, неровно дышали к гусарам! Их взгляды постоянно были устремлены на Надежду. В неё постоянно влюблялись, но, увы, женщины. Дурова чувствовала себя ужасно: «Довольно женщине посмотреть на меня пристально, чтобы заставить меня прийти в замешательство: мне кажется, что она поймёт мою тайну». Но ничего подобного! Красотки видели в Надежде Андреевне только мужчину, и весьма привлекательного. В «Записках Александрова» Дурова пишет, что покинула Мариупольский полк из‑за дочери своего командира. Девушка влюбилась в «гусара» и надеялась, что он вскоре сделает ей предложение. Чтобы узнать, как избавиться от румянца на лице, она всё же решила посоветоваться с полковым врачом. Врач дал ей следующий совет: «Пейте больше вина, проводите ночи за картами и в волокитстве. Через два месяца этого похвального образа жизни вы получите самую интересную бледность лица».

      В сражении под Бородино Надежда Дурова получила контузию от ядра, её нога «болела жестоко и была вся багровая». Позже случился конфликт с полковником. Дурова искала своего коня и оставила вверенную команду. Командир пригрозил ей за это казнью. Надежда была глубоко оскорблена и решила обратиться к главнокомандующему Кутузову с просьбой взять её в адъютанты. В таком состоянии она предстала перед русским полководцем Михаилом Кутузовым (1747–1813). На его вопрос: «Что тебе надобно, друг мой?» Ответила: «Я желал бы иметь счастье быть вашим ординарцем во всё продолжении кампании и приехал просить вас об этой милости». Кутузов выслушал рассказ Дуровой о себе, поднялся, обнял Надежду и произнёс: «Как я рад, что имею, наконец, удовольствие узнать вас лично! Я давно уже слышал об вас. Останьтесь у меня, если вам угодно. Мне очень приятно будет доставить вам некоторое отдохновение от тягости трудов военных…. Теперь подите к дежурному генералу Коновницыну и скажите ему, что вы у меня бессменным ординарцем». Полководец заметил, что Дурова хромает. Узнав причину, он посоветовал ей обратиться к врачу для осмотра ноги. Через несколько дней Кутузов вызвал Дурову, поинтересовался её самочувствием и отправил в отпуск домой для отдыха и восстановления. Обняв Надежду с отеческой нежностью, он сказал: «Вот подорожная и деньги на прогоны. Поезжай с богом! Если в чём будешь иметь надобность, пиши прямо ко мне, я сделаю всё, что от меня будет зависеть. Прощай, друг мой!» После того как Дурова уехала в Сарапул, Кутузов отправил ей письмо. Он разрешил ей остаться дома до весны 1813 года. Обещал выхлопотать награду за участие в кампании против французов и устроить её с младшим братом в свой штаб. Но судьба не свела их снова: пришла печальная весть о смерти Кутузова.

      По пути в Сарапул Надежда Дурова остановилась в Казани. Осенью 1812 года здесь начали формировать ополчение. В его ряды вступили три тысячи пеших и триста конных добровольцев. Перед вторжением Наполеона из Москвы в Казань уехало около 30 тысяч человек. Сюда были перенесены правительственные учреждения: департаменты Сената, архивы, Московский Опекунский совет и женские институты. Во время обеда в Доме благородного собрания к Дуровой подошел чиновник «с тихою поступью, прищуренными глазами и хитрою физиономией», он начал задавать ей вопросы: «Куда вы направляетесь? Вы прямо из армии? Где она сейчас находится? Говорят, что Москва взята, правда ли это?» Обед подходил к концу, лошади были готовы. Надежда Андреевна отвечала на вопросы кратко и уклончиво, ссылаясь на спешку. Неожиданно чиновник объявил, что Дурову пригласил к себе казанский гражданский губернатор Борис Мансуров (1754–1814) и прислал свой экипаж, на котором она сразу отправилась на встречу. Мансуров выразил благодарность Дуровой за её сдержанность в ответ на назойливые вопросы. «Мне очень приятно было, — говорил он, — слышать от своего чиновника, с какою осторожностью вы отвечали ему. Я много обязан вам за это. Здесь наделал было много хлопот один негодяй, вырвавшийся из армии; столько наговорил вздору и так растревожил умы жителей, что я принуждён был посадить его под караул. Теперь прошу вас быть со мною откровенным: Москва взята?» Надежда Дурова медлила с ответом, смешно было обманывать губернатора, и она ответила так: «Могу вас уверить, ваше превосходительство, что не взята, но отдана добровольно, и это последний триумф неприятеля нашего в земле Русской: теперь гибель его неизбежна!»

      Из Казани с Дуровой выехал старый татарин Якуб. Он уговорил Надежду Андреевну позволить ему сидеть на облучке повозки и помогать в дороге. По дороге Якуб поведал о судьбе своего народа, о романтической и трагической истории любви между Зухрой и разбойником Хамитуллой. Этот рассказ, как вставная новелла, будет включён в «Записки кавалерист‑девицы». После долгой разлуки Надежда вернулась домой и встретилась с отцом. Он плакал и смеялся, рассматривая её шинель, которая была без цвета, прострелена, прожжена до дыр. Дурова вернулась в строй в 1813 году. Она участвовала в Заграничном походе и со своим полком дошла до Богемии. Прослужив десять лет в конном строю, поручик Литовского уланского полка Александров 9 марта 1816 года был уволен в отставку в чине штабс‑ротмистра с правом ношения мундира и с пенсией 1000 рублей в год. В послужном списке этого заслуженного кавалерийского офицера, наряду с прочими данными о походах, боях, и наградах, стояло: «В службе с 9 марта 1807 года, лицом смугл, рябоват, глаза карие, волосы русые, холост, к повышению достоин».

      После отставки и переезда в Елабугу Надежда Дурова написала мемуары на основе сохранившихся дневников. В своей автобиографии она пишет: «От нечего делать вздумалось мне пересмотреть и прочитать разные лоскутки моих Записок, уцелевшие от различных переворотов не всегда покойной жизни. Это занятие, воскресившее и в памяти, и в душе моей былое, дало мне мысль собрать эти лоскутки и составить из них что‑нибудь целое, напечатать». Но известной писательницей Надежда Андреевна стала благодаря удачному стечению обстоятельств. В 1829 году её брат Василий Дуров, сарапульский городничий, отдыхал в Кисловодске. Там он познакомился с поэтом Александром Пушкиным, возвращавшимся из Арзрума. Они были ровесниками, оба обожали играть в карты и обладали неутомимой энергией. Дуров был весёлым и остроумным собеседником. Александр Сергеевич с удовольствием развлекался в его компании. Пушкин вспоминал о Василии Дурове так: «Он лечился от какой‑то удивительной болезни, вроде каталепсии, — и играл с утра до ночи в карты. Наконец, он проигрался, и я довёз его до Москвы в моей коляске». На прощание Александр Сергеевич подарил Дурову автограф с собственноручным рисунком. На рисунке были изображены два дуэлянта, а под ним значилась надпись: «Смерть Пушкина». Василий Дуров, вероятно, ещё на Кавказе поведал Пушкину о своей знаменитой сестре, упомянув, что она занимается писательством, что у неё есть дневники за 1812–1814 годы, а также мемуары, повести и рассказы. Пушкин мог посоветовать Дурову издать эти произведения или даже предложить свою помощь. Однако только через шесть лет после их знакомства Александр Сергеевич получил письмо от Василия Дурова, где Дуров напомнил о творчестве своей сестры или впервые написал об этом Пушкину.

      16 июня 1835 года поэт пишет из Петербурга в Елабугу: «Милостивый государь Василий Андреевич! Искренне обрадовался я, получа письмо Ваше, напомнившее мне старое, любезное знакомство, и спешу Вам отвечать. Если автор Записок согласится поручить их мне, то с охотою берусь хлопотать об их издании. Если думает он их продать в рукописи, то пусть назначит сам им цену. Если книгопродавцы не согласятся, то вероятно я их куплю…» Василий Дуров сообщил Надежде радостную новость, и 5 августа 1835 года она пишет письмо Пушкину, назвав себя «преданным слугой вашим Александровым»: «У меня есть несколько листов моих Записок; я желал бы продать их, и предпочтительно Вам. Купите, Александр Сергеевич! Прекрасное перо Ваше может сделать из них что‑нибудь весьма занимательное для наших соотечественниц, тем более что происшествие, давшее повод писать их, было некогда предметом любопытства и удивления. Цену назначьте сами: я в этом деле ничего не разумею и считаю за лучшее ввериться Вам самим, Вашей честности и опытности…» Дурова принимает решение отправить поэту первую часть «Записок», где рассказывала о своём детстве («Детские лета мои») и участии в войне 1806–1807 годов. В тот период Пушкин, стремясь поправить свои финансовые дела, решил издавать журнал «Современник». Он надеялся собрать талантливых авторов, создать качественное издание и привлечь много подписчиков. Но «Записки» Дуровой не дошли до Александра Сергеевича, и только через год вернулись обратно в Елабугу. 17 февраля 1836 года Надежда Андреевна написала об этом поэту, и сообщила, что этим летом приедет в Петербург. Её цель — лично передать «Записки», которые он не смог вовремя получить. Также она добавила, что её брат отправит Пушкину «Записки» о войне 1812 года, по её мнению, они будут более интересными.

      Когда Александр Сергеевич, получил письмо от Василия Дурова и прочитал «Записки» о войне 1812 года, он понял, что эти рукописи — сенсационный материал для любого издания. В ответ Дурову поэт написал: «Сейчас прочёл переписанные Записки: прелесть, живо, оригинально, слог прекрасный. Успех не сомнителен» и предложил автору следующие условия: «I) Я издаю журнал: во второй книжке оного (то есть в июле месяце) напечатаю я Записки о 12 годе (все или часть их) и тотчас перешлю Вам деньги по 200 р. за лист печатный. II) Дождавшись других записок брата Вашего, я думаю соединить с ними и Записки о 12 годе; таким образом книжка будет толще и, следовательно, дороже. Полные Записки, вероятно, пойдут успешно после того, как я о них протрублю в своём журнале. Я готов их и купить, и напечатать в пользу автора — как ему будет угодно и выгоднее. Во всяком случае, будьте уверены, что приложу всё возможное старание об успехе общего дела». Надежде Андреевне не хватало денег для поездки в Санкт‑Петербург. Найти их было непросто: знакомые, у которых она пыталась взять деньги в долг, ограничивались обещаниями. Тогда младшая сестра Клеопатра пришла ей на помощь и отдала всё своё приданое: «Наконец, сестра отдала мне всё своё богатство, состоявшее в восьмистах рублях ассигнациями, и я стала поспешно собираться в свой дальний путь…»

      24 мая 1836 года Надежда Дурова прибыла в Петербург. Об этом она сообщила в записке Пушкину и указала адрес своего временного жилья. На следующий день Александр Сергеевич навестил её: «Он взял мою рукопись, говоря, что отдаст её сейчас переписывать, — поблагодарил меня за честь, которую я делаю ему, избирая его издателем моих записок, и поцеловал мою руку! Я поспешно выхватила её, покраснела и уж вовсе не знаю для чего сказала: “Ах, боже мой, я так давно отвык от этого!”» Пушкин показал Дуровой корректурные листы с предисловием, где раскрывал тайну псевдонима корнета Александрова. Это расстроило Дурову, и она потребовала изъять из набора уже подготовленные к печати страницы «Записок», присоединить их к той части, которую привезла с собой, и вместе издать отдельной книгой под заголовком «Своеручные записки русской амазонки, известной под именем Александрова». Пушкин ответил, что все экземпляры уже напечатаны и сейчас переплетаются. Он не уверен, можно ли остановить издание, и предложил ничего не менять: «Записки амазонки как‑то слишком изыскано, манерно, напоминает немецкие романы. Записки Н. А. Дуровой — просто, искренне, благородно. Будьте смелы — вступайте на поприще литературное столь же отважно, как и на то, которое Вас прославило». Отдельные главы записок Пушкин опубликовал во втором номере своего журнала «Современник», вышедшем в июле 1836 года под названием «Записки Н. А. Дуровой, издаваемые А. Пушкиным». Сопроводив публикацию вступительной статьёй и весьма лестными словами для начинающего писателя: «С неизъяснимым участием прочли мы признания женщины столь необыкновенной; с изумлением увидели, что нежные пальчики, некогда сжимавшие окровавленную рукоять уланской сабли, владеют пером быстрым, живописным и пламенным».

      Как и ожидал Александр Сергеевич, «Записки» имели оглушительный успех, он хотел лично издать автобиографические воспоминания Дуровой, ожидая их успеха. Однако в то время Пушкин был перегружен другими делами, и его планы не осуществились. Воспоминания Дуровой были изданы в том же году. Их издал двоюродный брат писательницы Иван Бутовский. Книга состояла из двух частей и называлась «Кавалерист‑девица. Происшествие в России». СПб., 1836 г. Вдохновленная, Надежда Андреевна решила посвятить себя написанию романов и повестей. Со следующего года она начала публиковать свои работы в журналах «Библиотека для чтения» и «Современник». Затем в печать вышли её произведения «Гудишки», «Угол», «Северный ключ», «Год жизни в Петербурге, или Невыгоды третьего посещения». В 1840 году было опубликовано четырёхтомное собрание сочинений Дуровой. Надежда Андреевна прожила в Петербурге пять лет. Её появление в столице вызвало настоящий фурор. На неё смотрели с удивлением, но общаться было сложно и непривычно. Она резко отдёргивала руку, если кто‑то из мужчин, растерявшись, пытался её поцеловать. За время жизни в Петербурге Дурова написала 12 романов, но позже оставила это занятие и вернулась в ставшую любимой Елабугу. В автобиографии Надежда Дурова напишет: «В 41‑м году я сказал вечное прости Петербургу и с того времени живу безвыездно в своей пещере Елабуге!» Её творчество получило высокую оценку таких мастеров русской литературы, как Белинский, Жуковский, Пушкин и Гоголь. Однако она больше никогда не возвращалась к писательской деятельности. Возможно, Дурова осознавала, что лучше всего ей удались знаменитые «Записки кавалерист‑девицы». Для многих военных, прошедших через горнило войны, эти страшные годы, полные опасностей и дружбы, стали самыми значимыми в жизни. «Записки» великолепно передают эмоции, потому что в них автор вложил свою горячую душу.

      В Елабуге Надежда Дурова провела остаток жизни. Впервые она приехала сюда в 1831 году вместе с братом Василием, который получил должность городничего, и сестрой Клеопатрой. Благодаря документам из Государственного архива Республики Татарстан стало известно, что Клеопатра Дурова жила в Елабуге до конца своих дней. В метрической книге Николаевской (Никольской) церкви за 1866 год имеется запись о смерти Клеопатры. Скончалась она 13 июня 1866 года в возрасте 75 лет и была погребена на Троицком кладбище. После продажи книг у Дуровой осталось 6000 рублей золотом. На эти деньги можно было купить дом в Елабуге. Возникли вопросы: где Надежда Дурова поселилась, вернувшись из Петербурга в Елабугу? Жила она с сестрой или отдельно? Был ли дом на Московской улице (ныне Музей‑усадьба Н. А. Дуровой, ул. Московская, 123) её собственностью? Работник Музея‑усадьбы Дуровой Светлана Митрофанова в своём исследовании «История мемориального дома Н. А. Дуровой в Елабуге» ответила на эти вопросы. До переезда в дом на Московской улице Дурова часто меняла жильё, переезжая с одной квартиры на другую. Первое упоминание об этом доме имеется у исследователя её биографии Алексея Сакса: «Поселилась она со своим слугою в небольшом домике и жила очень скромно». 23 июля 1860 года в письме к издателю исторического журнала «Русская старина» М. Семейскому Дурова пишет: «Меня не было дома. По возвращении мне отдали Ваше письмо, которое, однако же, по адресу рисковало возвратиться назад, и возвратилось бы, если бы сестра моя не жила у меня…» Из письма следует, что в это время Дурова жила по этому адресу вместе с сестрой, но с какого года? Не удалось выяснить, была ли Дурова собственницей дома, получила ли она его в дар за заслуги перед родиной или снимала жильё для себя и сестры. Московская улица начала активно застраиваться после пожара в августе 1850 года. До этого времени сёстры Дуровы не могли там жить. Хотя в 1959 году на здании установили мемориальную доску с надписью: «В этом доме проживала с 1841 г. и умерла в 1866 г. Надежда Андреевна Дурова, кавалерист‑девица, герой Отечественной войны 1812 г., ординарец фельдмаршала М. И. Кутузова».

      Старожилы Елабуги рассказывали о жизни Надежды Дуровой так. Она просыпалась рано, в 7–8 утра, и отправлялась на прогулку по городу со своими собаками. В доме Дуровой жило несколько собак. Воспитание, кормление и уход за ними занимали большую часть её времени, принося единственное удовольствие и утешение. Вечером, около шести‑семи часов, Дурова выходила на прогулку. Иногда она ходила в гости к друзьям, но у себя никого не принимала. Особенным расположением Надежды Андреевны пользовался Иван Васильевич Шишкин. Дурова ценила в нём здравомыслие, порядочность, глубокие знания, миролюбивый характер и прогрессивные взгляды. У Шишкиных Дурова познакомилась с художником Карлом Гуном, на которого произвела неизгладимое впечатление своим внешним видом. Она всегда ходила в мужском костюме, подписывала письма фамилией Александров и сердилась, если её называли женщиной. Дурова называла себя Александром Александровым, как велел император Александр I. Жители Елабуги обращались к ней с уважением: «Ваше высокоблагородие, господин штабс‑ротмистр» или «Милостивый государь Александр Андреевич». Когда сын Дуровой, Иван Чернов, решил жениться, он написал ей письмо, обратившись «маменька», и попросил благословения на брак. Она не ответила. Тогда во втором письме, где он использовал обращение «Александр Андреевич», маменька ответила и дала своё благословение. Надежда Дурова не любила говорить о своём прошлом и боевых подвигах. Вызвать её на такой разговор было непросто, и она обычно отвечала кратко и односложно. В Елабуге Дурову никогда не видели в военной форме, даже в торжественных случаях. К литературной славе она в тот период оставалась равнодушной. Первые годы после переезда в Елабугу Надежда Андреевна активно участвовала в светской жизни: играла в карты, танцевала на балах, каталась верхом и гуляла по улицам города со своими собаками. Однако в 1856 году, узнав о смерти сына Ивана, она стала вести более уединённый образ жизни.

      24 марта 1866 года на рассвете по тихим улочкам Елабуги следовала похоронная процессия. Хоронили отставного штабс‑ротмистра Литовского уланского полка Александра Александрова. За гробом шёл местный кадровый батальон. Офицер нёс георгиевский крест. Провожающих было немного. Александрова похоронили с воинскими почестями на кладбище Троицкой церкви, над могилой был произведён троекратный салют из ружей. Надежда Андреевна завещала похоронить себя под этим именем. Однако священник К. Спасский, протоиерей Николаевской церкви, не решился выполнить её волю. В метрической книге Николаевской церкви была сделана запись следующего содержания: «21-го марта 1866 года умерла, а 24-го марта погребена, штаб‑ротмистр, по выданному билету на отставку из военной службы от 24-го апреля 1817 года № 2362, дворянка по рождению и крещению Надежда Андреевна Дурова».

      При подготовке публикации автор консультировался с сотрудниками Музея‑усадьбы Н. А. Дуровой Елабужского государственного музея‑заповедника.