Рецензия на книгу «АвтоГеография» Ольги Самариной (изд. «Перископ‑Волга», 2026)

            «АвтоГеография» — роман‑травелог Ольгой Самариной. Книга представляет собой серию путевых заметок, которые постепенно раскрываются как психологический роман с переплетением человеческих судеб и отношений. Но самое важное в этом романе, пожалуй, то, что маршруты Самариной ведут не только по карте мира, но и вглубь человеческих отношений, давая ощущение радости в режиме carpe diem. Поэтому «АвтоГеография» Ольги Самариной — это не просто сборник путевых заметок, а глубокий роман, который перерастает рамки традиционного жанра, сплетая воедино географические маршруты и личные воспоминания автора.

            Здесь переплелись Венеция, Вологда, Исландия, Пермский край, Аляска и ещё многие точки карты мира, на которые мы смотрим глазами автора. А глаза эти — по‑детски широко распахнуты. Ольга Самарина не придумывает лирическую героиню, не отгораживается от читателя придуманным образом. Ее истории — о ней самой. О такой, как есть. Харизматичная, рассеянная, отчаянная, восхищённая и бесконечно умеющая любить. Любить свою семью, своих друзей и каждое новое пространство, с которым ей посчастливилось столкнуться. Любить — значит пропускать сквозь себя. И у Самариной‑автора это получается. Обладая писательским мастерством, она с легкостью пропускает пространство сперва через себя, а затем через нас, читателей.

            Такой предстаёт передо мной в какой‑то отрезок пути таинственная Исландия:

            «…Мы были там абсолютно одни. Мы, и следы адской подземной ка тастрофы. Две малю‑ю-юсенькие, жалкие «мы», стоящие в воронке посреди молчаливых гор, окутанных плотным холодным туманом. Где тихо‑тихо. Тишина словно закладывает уши. И немного страшно. И всё ЭТО обступает тебя. Наваливается, застывает, и будто чего‑то ждет. И в тебя не изнутри, не из твоих умозаключений, а явно снаружи входит какое‑то абсолютное знание, что Природа — это не «что- то», а «Кто‑то»: недаром исландцам мерещатся тролли под каждым камнем. И опять Вечность протянула нам свою холодную руку, опять пригласила нас в свой зачарованный круг, в свое безмолвие, в свою жутковатую красоту… Боже- Боже, как ты велик, какую красоту ты создал, как малы мы, но как много даешь ты нам! И ставишь нас вровень…»

            Сама автор определяет жанр романа именно как травелог, но на самом деле Самарина мастерски балансирует между несколькими жанрами. Это, безусловно, и травелог, поскольку книга насыщена деталями путешествий, наблюдениями за культурой и бытом разных стран. Но одновременно это и автофикшн, ведь в романе на первый план встают личные истории автора, переплетённые с географическими описаниями, что, кстати, создает эффект доверительного разговора с читателем. Но это еще и психологический роман — в повествовании раскрываются сложные человеческие отношения, семейные истории, внутренние переживания. Возможно здесь присутствие черт и ностальгической прозы — в полифонии голосов дорог звучат неожиданно воспоминания о детстве, влиянии бабушки‑географа на формирование личности автора, и это придает тексту особую, самаринскую, теплоту.

            «…Наверное, это у меня врожденное стремление: не идти в колее со всеми. Помню, когда мне было пять лет, родители меня отправили летом на дачу с детским садом. Там надо было подчиняться воле воспитательниц двадцать четыре часа в сутки, что было для меня очень изнурительно. И я задумала побег. Зачем‑то я прихватила с собой еще двух малышей и сбежала с ними искать дом. Понятно, что мы оказались в лесу. И сейчас отчетливо вижу огромные рыжие стволы сосен и под ними трехлистную травку — заячью капусту. Я решила, что пока не дойдем до дома, будем ею питаться. Страха не было вообще. Была целеустремленность. Нас нашли, и с этого момента на прогулках меня привязывали к ноге воспитательницы. В первый же родительский день папа с мамой, не выдержав моих рыданий, увезли меня домой. Детсадовская дача и через десятки лет видится мне колонией строгого режима, а насыщенный запах соснового леса запускает во мне тягостную и тоскливую думу…»

            Книгу от обычного травелога, конечно, отличает удивительный авторский слог. Лёгкость и живость изложения сочетаются с глубоким погружением в философские темы, а неповторимый авторский юмор делает чтение непринуждённым и увлекательным.

            «…Тем временем к нам приплыло первое блюдо из «аутентичной кухни». В тарелках плескалась бурая лужа с непонятными и редко встречающимися ошметками. С голодухи мы попробовали это есть… Удивительным образом возникла мечта о хотя бы вареных бычьих хвостах, или уж, на худой конец, копытах. Но нет! Жители Прованса, видимо, из века в век почему‑то предпочитали есть на первое эти отвратительные плёнки‑перепонки, добытые из неизвестных частей, принадлежащих неизвестным животным. Второе блюдо могло смело претендовать на место в меню для новобранцев пехотных частей нашей доблестной российской армии: концентрация плёнок и мослов несколько возросла, появился пикантный запах непромытых потрохов. Возможно, лагерная баланда даже бы проиграла этому кушанью по количеству животного белка. Но толь — ко не по запаху! Заплатив кучу евро за эту помойку «в настоящем арлезианском доме с простым столом», мы, злые и голодные, выкатились на улицу…»

            Между путевыми заметками вплетены глубокие мысли о жизни, одиночестве, родительском инстинкте, ценности простых радостей. Ключевым моментом отличия от традиционного травелога становится личная интонация, благодаря которой Самарина становится проводником и собеседником, делясь не только впечатлениями, но и сокровенными переживаниями. Она напоминает о важности умения «остановиться и уловить» красоту повседневности.

            Красота царит во всём — на пыльных дорогах, в кафе на берегу, в застывших снегах, в топкой весенней грязи, в изяществе люстр, но главное — она лицах близких людей, которые вместе с тобой делают первые открытия, будь то фьорды или первый свадебный танец.

            Кстати, основной «прошивкой» книги являются два свадебных переполоха, в которых Самарина раскрывается как писатель по‑настоящему масштабный.

            «…Гвоздем программы оказался Костин подарок молодым: табор цыган с песнями и плясками. Грянула величальная, высыпали, замелькали, завертелись пестрые юбки, черные кудри, алые шали танцовщиц. Развеселые песни вошли в резонанс с развеселой публикой, и начало‑о-ось. Лиза так умело трясла плечами, что подумалось: уж не провела ли она в раннем детстве пару лет в таборе, будучи украденной цыганками? Коса Рапунцель летала под потолок, народ скакал, как ужаленный. А в конце пожилой танцор со скрипочкой, как положено, в красной рубахе с шелковым поясом, седеющими разлетающимися кудрями, сапогами на звонких каблуках станцевал соло, не жалея себя, наотмашь, как в последний раз. Танец — что‑то похожее на цыганское фламенко — заворожил всех. И всех потихоньку стало отпускать. Помнится, Аля и слышать не хотела на своей свадьбе о цыганах. И зря. Хорошо, что цыгане все‑таки были. Хотя и без медведя…»

            Один из авторов блёрбов к роману, Дана Курская, рассказывала недавно на конференции об этом романе и обратила внимание на то, что свадебный танец, в котором смешиваются и русские, и иностранные гости восходит к тому самому танцу Наташи Ростовой в гостях у дядюшки: «…где, как, когда всосала в себя из того русского воздуха, которым она дышала, — эта графинечка, воспитанная эмигранткой‑француженкой, — этот дух, откуда взяла она эти приемы, которые pas de châle давно бы должны были вытеснить? Но дух и приемы эти были те самые, неподражаемые, неизучаемые, русские… Она сделала то самое и так точно, так вполне точно это сделала, что Анисья Федоровна, которая тотчас подала ей необходимый для ее дела платок, сквозь смех прослезилась, глядя на эту тоненькую, грациозную, такую чужую ей, в шелку и в бархате воспитанную графиню, которая умела понять все то, что было и в Анисье, и в отце Анисьи, и в тетке, и в матери, и во всяком русском человеке…»

            Но этот блеск, свадебное великолепие, счастливые слезы заканчиваются тем, что дочку Алю успокаивает уже не мама Оля, а муж — теперь он призван быть тем, кто дарит ей покой и вытирает слезки. А что же мама?..

            «…Я уже молчала и лежала напротив потолка. Смотрела в него опухшими глазами. Две параллельные пустые плоскости: я и потолок. Абсолютно пустая я. Но что‑то же родилось! И это „что‑то” лежало рядом: понимание. Понимание, что моя девочка сегодня вышла замуж, что она вышла из меня сегодня навсегда, что наша общая пуповина сегодня ночью мною лично перегрызена. Окончательно. И зубы мои еще в крови. И волосы прилипли к лицу от слез. И мне остается только убедить себя, что это очень хорошо для нас обеих…»

            В финале романа у меня, читателя, остаётся светлое чувство: мир огромен, а жизнь — это и есть та самая «автогеография», где каждый из нас и картограф, и главный герой.