Рассказ можно было бы назвать национальным жанром литературы США, если бы он не был давно и широко распространён в европейской словесности. Много позже он попал в Америку — и там пышно расцвёл.
В упрощённом варианте расцвет американского рассказа можно объяснить так. По британской традиции, сложившейся в середине XVIII столетия, романы выходили в свет по мере написания еженедельными выпусками‑брошюрами. По французской традиции романы первоначально публиковались в массовых газетах, прозванных «листками» (feuilles); такие порционно выдаваемые романы получили у французов название «роман‑фельетон».
А деловым, практичным, вечно занятым американцам некогда было читать романы с продолжением. Свой интерес к литературе, если он у них имелся, образованные американцы с начала позапрошлого столетия удовлетворяли чтением рассказов, печатавшихся в ежедневных газетах или в тонких шестнадцати‑двадцатиполосных еженедельных журнальчиках, которых в США уже тогда издавалось множество. Рассказ должен был целиком вмещаться в один номер — никаких продолжений. Немного преувеличивая, можно сказать: к 1890‑м годам в литературном мире США сложилась особая специализация, почти профессия — поставщик рассказов для периодики.
Повести и романы в книжных изданиях американцы первой половины позапрошлого столетия предпочитали импортировать из отнюдь не братской, но одноязычной с ними Великобритании, где этот товар имелся в избытке. Собственные романисты в Америке уже работали, однако спрос на их продукцию в отечестве был не особенно велик. По иронии судьбы главными читателями романов Джеймса Фенимора Купера стали европейцы, в особенности немцы и русские. Скупой на похвалы Виссарион Белинский ни одним российским автором не восхищался так, как иностранцем Купером: «Дивный, могучий, великий художник!»
Ни в одной другой литературе мира не было столько состоявшихся признанных писателей, которые начали как журналисты, а впоследствии не расставались с журналистикой и в работе не проводили особых различий между ремеслом журналиста и профессией писателя. Марк Твен, Джек Лондон, Теодор Драйзер, Эрнест Хемингуэй — самые яркие примеры. Но об одном персонаже из плеяды газетно‑журнальных писателей Америки стоит рассказать потому, что этот талантливый и своеобразный автор до обидного мало известен в России. Имя этого человека — Рингголд Уилмер Ларднер. В СССР в 1975 году была издана небольшая книга его рассказов, до сих пор остающаяся единственным авторским сборником Ларднера на русском языке.
Ларднер родился в 1885‑м в обеспеченной семье, не знал нужды и лишений; его предполагаемый жизненный путь являл собою что‑то вроде ковровой дорожки. Но он отказался от предопределённой стези, не захотел получить высшее техническое образование, в тогдашней Америке гарантировавшее безбедную жизнь. Вместо этого он предпочёл стать man of letters. Так в англоязычном мире называют людей, живущих доходами с двадцати шести букв английского алфавита, то есть кормящихся журналистикой и писательством.
Ларднер был прозаиком не совсем обыкновенным. В прессе он проработал с 1908 года до конца жизни именно как журналист. Бóльшую часть написанного им составила газетная подёнщина. В начале пути он составлял отчёты о спортивных соревнованиях (бейсбол, гольф, регби, американский футбол, теннис), писал репортажи и заметки о городских новостях. В 1913 году Ларднер получил возможность подняться по карьерной лестнице — чикагская газета «Tribune» предоставила ему еженедельную колонку, заполнять которую он мог по своему усмотрению. Из репортёра он превратился в колумниста, а это первый шаг на пути из журналистов в писатели. Фельетоны на злобу дня, остроумные и ехидные комментарии к городским происшествиям, сатирические очерки выходили из‑под его пера с неумолимой регулярностью, ибо главный стимул в работе газетного колумниста — не высоко ценимое графоманами вдохновение, а железная необходимость в положенный срок сдать материал на вёрстку.
Примерно тогда же Ларднер взялся за прозу. Амбиций романиста у него не было, газетная выучка подвигала на малый жанр — новеллу. Параллельно он сочинял эстрадные скетчи и одноактные пьесы, но на театральных подмостках успеха не достиг.
В 1910 году безвременно скончался предшественник Ларднера — О’Генри, в быту лицензированный фармацевт Уильям Портер, человек нелёгкой судьбы, познавший нужду и утраты, отбывший тюремный срок за служебную халатность. Однако ему удалось схватить удачу за хвост — в считаные годы его короткие рассказы, перепечатываемые многими американскими газетами и выходившие отдельными сборниками, принесли ему известность. О’Генри имел устойчивую репутацию развлекателя, его смеховые находки прочно держатся в копилке американского юмора. У него был талант, присущий сочинителям анекдотов — умение придумывать неожиданные, оригинальные и парадоксальные концовки. Читателям памятны два мошенника, вынужденные за плату отделаться от невыносимо проказливого мальчишки, которого они похитили ради выкупа («Вождь краснокожих»); опереточная дива, бросившая сцену после того, как притворившийся земляком актёр поведал трогательную историю о покинутом ею родном городке («Погребок и роза»); прохиндей, обрушивший собственный кабацкий бизнес речью о вреде пьянства, которую он произнёс в нетрезвом виде («Трест, который лопнул»). Но О’Генри связывали по рукам и ногам требования конъюнктуры. Он сплошь и рядом вынужден был писать то, что нравилось читателям и что от него требовали издатели, да и сам был не прочь следовать «традиции жеманности» — тогдашнему неписаному моральному кодексу американской словесности. Даже в его трагических вещах («Джимми Хейз и Мьюриэл») суровая реальность сюжета часто смазана сантиментами и худосочным оптимизмом, а небрежность и банальность многих наскоро написанных новелл нескрываемы.
Ринг Ларднер был не таков. К собственной писательской ипостаси он относился со странным безразличием. Не хранил архив рукописей и авторские экземпляры журналов и книг. Терял интерес к опубликованным сочинениям, неохотно о них говорил. К литературной известности, пришедшей очень быстро — за какие‑нибудь три года, — был равнодушен. Очень неплохо зарабатывая пером, не стремился к красивой жизни. Слабостей у него было только две. Одна выявилась ещё в молодости — любил хорошо одеваться. Вторая прорезалась в зрелом возрасте: он всегда был не прочь опрокинуть стаканчик, а к тридцати годам стал выпивать основательно.
Лучшие рассказы Ларднера («Дух захватывает», «Чемпион», «Золотой медовый месяц», «Рождество у стариков», «Дневник кэдди» и десятка два других) можно назвать непреходящими образцами малой прозы. Они написаны и отделаны безупречно, почти ювелирно, без малейших погрешностей в композиции и стилистике. Их сюжеты незамысловаты, характеры персонажей психологически достоверны, событийный фон реалистичен. Ларднер в буквальном смысле слова делал прозу из ничего, из жизненного материала, мимо которого иной писатель прошёл бы не оглянувшись. Критик Генри Менкен однажды назвал Ларднера «американским Чеховым».
Случайно или нет, но год отмены в США «сухого закона», 1933‑й, стал последним в жизни Ларднера. Неизвестно, что сильнее подкосило писателя — подхваченный в подростковом возрасте туберкулёз или пристрастие к спиртному. Скотт Фицджеральд писал: «В 1931 году, когда мы с женой последний раз его навестили, он выглядел уже умирающим. Было невыносимо видеть простёртыми на больничной койке эти шесть футов и три дюйма доброты».
Ринг Ларднер покинул этот мир, не дожив до пятидесяти лет. А в 1951 году другой американец, Джером Сэлинджер, в романе «Над пропастью во ржи» поручил главному герою, подростку Холдену Колфилду, произнести краткую похвальную речь собрату по перу:
«Вообще я очень необразованный, но читаю много. Мой любимый писатель — Д. Б., мой брат, а на втором месте — Ринг Ларднер. В день рождения брат мне подарил книжку Ринга Ларднера… В книжке были пьесы — ужасно смешные, а потом рассказ про полисмена‑регулировщика, он влюбляется в одну очень хорошенькую девушку, которая вечно нарушает правила движения. Но полисмен женат и, конечно, не может жениться на девушке. А потом девушка гибнет, потому что она вечно нарушает правила. Потрясающий рассказ. Вообще я больше всего люблю книжки, в которых есть хоть что‑нибудь смешное. Конечно, я читаю всякие классические книги, и всякие книги про войну, и детективы, но как‑то они меня не очень увлекают. А увлекают меня такие книжки, что как их дочитаешь до конца — так сразу подумаешь: хорошо бы, если бы этот писатель стал твоим лучшим другом и чтоб с ним можно было поговорить по телефону, когда захочется. Но это редко бывает. Я бы с удовольствием позвонил Рингу Ларднеру, только Д. Б.сказал, что он уже умер…»
Писатели вообще редко хвалят друг друга. А уступить коллеге целую страницу в собственном сочинении — это что‑нибудь да значит.
