*

Это — дань оправданию, шаткий фундамент

Обязательных жестов, с которыми Ева

Не сдувает пылинки с костюмов Адама,

Демонстрируя мощь бесконечного блефа.

Под любыми предлогами сводятся судьбы

Под один знаменатель, проверенный довод:

Говорят, победителей даже не судят,

Отпуская, похоже, под честное слово.

Этот блеф неизбежен, как глупость и старость:

Неподъёмным кайлом докопаться до сути,

Колом этой строки суеверно стараясь

Выколачивать суть из своих предрассудков.

Это — площадь пространства, делимого на два,

Там, где чувственный ток набран шрифтами Брайля,

Там, где каждый кивок, безусловно, оправдан

Тем, что взгляд направляет по скользкому краю.

Кропотливо разжаты кавычки намёка,

Возвращая всё это пришедшим в негодность,

Отучив моё сердце, умевшее ёкать,

От тоски, о которой молчал мне твой голос.

Осеннее

Аплодисментов листьев

Ждёт с вдохновенной дрожью

Ранних этюдов Листа

Их исполнитель — дождь, а

Воздух горчит абсентом,

Терпок, хмелён от капель.

Горклого дыма лента

По ветру гонит кашель.

Утро мудрей, чем вечер.

Доброе утро, осень!

Жил до седин бы Вертер

Точно стрелялся б в проседь.

Утро встряхнет передник,

Кухонь пропахший жиром.

Осень стоит в передней,

Смотрит на дебошира.

Что нам все эти стансы

И купидон с отбитым

Левым крылом? Останься, —

Это почти молитва.

Друг мой, октябрьский климат

Мне освежает память.

Прихвостню, подхалиму,

Мне ли кулак кровавить

В тёмные окна пялясь

Об отраженье в них же?

Водки плесну на палец,

Как господа в Париже.

Вечер чеканен, точен —

Знак он тому и символ,

Что нам пора. Три точки.

Это почти паст симпл.

*

Фи, как смазливо отражение с утра…

Воздушен поцелуй любых калибров —

обезоружен я, не вынесший утрат,

и безопаснее прирученных колибри

моей души порыв, ажурный ришелье

моих интриг. Я б сбацал Казанову…

Как не замшеть, друг милый, в мишуре,

и как понять словарь мне с полуслова?

Считал бы звёзды я, взойдя на Гинденбург,

пускал бы слёз кораблики в подушку;

я б полюбил тебя, мой незабвенный друг,

но ход вещей бы я тем самым не нарушил.

Хотя всё это просто взято с потолка —

шуршащий саранчою дождь подымет

над головой знамёна птичьего полка,

ты прохлаждаешься в каннабинольном дыме;

слова уводят в бесконечный лабиринт,

курсивным шрифтом выделяются соблазны:

ты все следы от поцелуев собери,

на теле спрячь от проходимцев всякоразных.

Моей сговорчивой богиней в тишине

паришь на чУдной частоте в волшебных герцах.

Какую ж заповедь нарушить должно мне

На очной ставке с этим кровожадным сердцем?

Не помню, правда ли…

для Саши Урбанович

Не помню, правда ли

прощаний амулеты

хранят надёжно. Роз ветров нарвав,

сплети из них венки или букеты,

где прошлое как сорная трава.

И от него вдали,

скитаясь одиноко,

пески времён я мыл, полол бурьян былья;

твою слезу хранил я как зеницу ока,

как ростовщик увесистый брильянт.

Не нажимай «delete»:

одним нетрудно махом

рвать тормоз аварийный, путать след…

Но запеклись уже чернила на бумаге

на всю твою оставшуюся смерть.

Ламент

Меня повесят на рассвете, ей- же- ей,

Под этот трубный рёв толпы мосластой.

Задёргаюсь, как шут, полишинель —

Паяц забвения и гаер свистопляски.

Смотри, палач, дивись на страсть толпы, -

Я — амулет её, я — корень мандрагоры,

Безликий трагик, увалень судьбы,

Петлёй которой сыт теперь по горло.

Меня повесят, чёрт бы всех подрал!

Болтаться мне тряпичным арлекином,

Освистанным, как ярмарочный враль,

Барыгу не проведший на мякине.   

Я столько помню, что хватило бы

На столько жизней и на столько казней,

Что не хватило бы терпения толпы

Дождаться смерти эшафотной мрази. 

Постой, палач, позволь в последний раз

Взглянуть на то, что прежде не заметил,

Когда делил с толпой иную страсть,

Сливаясь с нею гулом междометий.

И только потому, палач, в толпе

Не разглядеть мне тех, кого ищу я:

Они стояли бы, ей‑ей, оторопев,

Кусая губы и глаза прищурив.

В тетрадь

Всё отберёт моя тетрадь,

её нехоженая гладь —

как нечто, унесённое метелью.

Она опишет этой прянишной весной —

циркаческой, бродяжьей, расписной —

мою карьеру отставного лицедея.

Вскипает, прячется, горька

за кадр бегущая строка —

ослушница, брезгливая служанка,

глухой трясиной темперамента гордясь.

Я, линий жизни вытоптавший грязь,

трясусь сейчас над холодеющим огарком,

который позволяет мне

соткать на нервной белизне

послушный рюш, глагольное барокко,

и в тонкой патине уживчивую старь.

Как начинать мне с чистого листа,

не отличая добродетель от порока?

Пусть расцветает адский кущ —

на перекличке наших душ

твою не повстречать бы мне внезапно.

Пусть отбирает всё моя тетрадь:

и то, что я успел тебе сказать,

и то, что не сказал. И не сказал бы.

Встреча

Окрепшей памяти далёкий адресат,

Прогноз гостеприимной непогоды,

Не скрою и не стану отрицать,

Что ты напоминаешь мне кого‑то

Из продолжительных и шапочных знакомств

В фойе, на променадах и в харчевнях,

Где слухи заедают чесноком:

По слухам, тот считается лечебным.

Однако, чаще всё ж выдумывать пришлось

Писателю с сознательною плешью

Общеизвестной фабуле назло ж,

Которая ничем таким не блещет,

Одну из тех наверняка случайных встреч

В невентилируемой мгле кафе‑шантана,

Когда оркестр еще не видит течь,

Хотя о той уже известно капитану.

А комплимент — так тот в бокале потонул,

Чем репутацию поэта не упрочил;

Предметы расплываются по дну…

Оркестр еще играет, между прочим,

Но как же много тишины из ничего!

Я в ней неблагодетельным пижоном

Подзасиделся, скучный чинный гость

Из списка никуда не приглашённых.

Альбомное

Ты полюбуйся на звёзды, в которых

столько симметрий, фигур, алфавитов,

нерасторжимых, как символы Торы -

долгих веков утомлённая свита.

Руки сплетая в лирический узел,

реже встречаюсь с подругой в руинах,

выкупив ту у деляг Сиракузы,

клин вышибая, как водится, клином.

Новой луне с бультерьерским оскалом,

лувры взломавши домкратом и шилом,

брошу‑ка кость с тициановским салом.

Молодожёном (хотя старожилом)

в Лету хочу я войти не однажды:

оползнем, облаком, чёрной корягой,

чтобы потом, костенея от жажды,

плюнуть в тобой поднесённую флягу.