Писателя никто не встречал. Холодное весеннее утро, ещё не осознавшее, что оно уже весеннее, а не зимнее. Свет фонарей, соревнующихся в тусклости с небесным светом, и Луна непонятного цвета от копоти с резинового завода. Эту копоть не получилось забыть и за пятьдесят лет отсутствия. С лица в своё время он смывал сажу более месяца, из лёгких выкашливал годы. А вот из памяти не удалось. Щербатый асфальт с коварными льдинками луж, мёртвая прошлогодняя трава, скелеты тополей. Позитива не добавлял и уцелевший памятник вечно живому вождю, опрометчиво снявшему с головы кепку. Чем уже давно и безнаказанно пользовались вероломные голуби. Хотя в отношении кепки памятник имел особую историю.
Когда его открывали к столетию рождения вождя и брезент сполз со статуи, народ тихо загудел. Вначале побежали шепотки, затем смешки. И появился тот самый сдавленный гул голосов, что у нас зовётся ропотом. Он не громок, но не заглушается ни микрофоном с трибуны, извергающим лозунги, ни медью труб парадного оркестра. Администрация городка не понимала происходящее и недоумённо оглядывала народ, впавший в стихийную антисоветскую акцию вместо запланированного восторга. В этот момент подбежал райкомовский завхоз и зашептал сзади горячим надрывным шёпотом: «Кепки‑то две! Две кепки! Факт». Тут только на не раз и не два осмотренном ими ранее памятнике отцы города обнаружили несуразность. Кепок оказалось на самом деле две. Одну вождь мял в кулаке вытянутой вперёд руки, а вторая, как и положено всякой кепке, оберегала голову основоположника социалистического государства от непогод.
Торжественный митинг довели до логического конца, а с наступлением темноты, вождя заново упаковали в саван брезента.
Собрали экстренное заседание. Пьяный скульптор, пропивший уже половину гонорара, мычал несуразно про нечистую силу и чёрную магию. Затем охамев, видимо, добавил градуса, пока выходил в туалет, заявил, что для любимого вождя ему второй кепки не жалко. И вообще, он художник — он так видит. Что взять с творческого человека в запое? Приёмная же комиссия разводила руками и оправдывалась слабостью зрения. Ей напомнили, что слабость зрения и политическая близорукость — это две совершенно разные болезни. И лечатся тоже по‑разному. Много раз помянули 37-ой год. На собрании стоял густой табачный дым, запах валидола и строгих выговоров, вплоть до снятий с должностей и исключения из партии. Но обошлось. Никого с должности не сняли и из партии не исключили. Дабы не радовать врагов возникшими пробелами в сплочённых партийных рядах. Скульптору велели в кратчайший срок исправить погрешность и убрать лишнюю кепку. Тут мнения разделились. Одни предлагали изъять кепку из руки вождя, а другие с головы. Скульптор заявил, что убирать кепку из руки чревато опасностью повреждения руки вплоть до её полного отпадения. Комиссия смекнула, что однорукий Ленин им точно с рук не сойдёт. Покалечить вождя и за пределами 37-го года чревато. Решили убрать кепку с головы. То, что скульптор оказался жуликом и не хотел возиться со сложной работой на конечности вождя — понятно. Но этот халтурщик и голову обработал небрежно. После исчезновения кепки, народ дивился на квадратную голову Ильича. Как сказал по этому случаю один диссидент, «с шибко умными такое случается». Опять же на дворе не 37-ой год и остроумцу ни язык, ни его собственную голову подровнять не удалось.
К семидесятилетию писатель добился известного успеха. Именно не известности, а известного успеха. К юбилею он пришёл победителем нескольких литературных конкурсов, где главной наградой были бумажные грамоты и значки. Также издал три книги. Книги раздали знакомым, родственникам по всем линиям и коллегам. Все знакомые, коллеги и, конечно, родственники признали их гениальными. Хотя при попытке выяснить, какой поворот сюжета, герой и эпизод им понравился более всего, возникала неловкая пауза и следовали уверения, что понравилось всё. Писатель снисходительно списывал невнимательность на нынешнюю привычку читать вполглаза, оправдывал своих почитателей, дабы уберечь себя от открытия более неприятного факта.
Всем известно, что земная слава проходит дымом на ветру, но кто способен удержаться от соблазна этой ветреницы? Людям свойственно держать себя в исключениях, невзирая на древнюю мудрость и окружающую очевидность. Вот и писателя одолела мечта начертать, как говорили древние евреи, своё имя на камне. Он связался с властями родного городишки, из коего был родом. Напомнил, вернее, сообщил о своём существовании. Мол, вы там прозябаете в провинциальном неведении, а тут в столице ваш земляк приобрёл роль выдающегося писателя. Вам бы пора уже давно начинать им гордиться, писать хвалебные статьи, издавать административный восторг и подыскивать улицу, школу или библиотеку для почётно‑памятного переименования в перспективе. Ответ заставил себя ждать. Круговорот бумаг в кабинетах чиновников протекает по особым законам. Бывалые люди знают, что легче пройти лабиринт египетских пирамид, чем череду согласований иного учреждения. Но, как бы то ни было, писатель получил письмо с сообщением о предоставлении ему гостиницы с питанием, школы с детьми и библиотеки с читателями, где он озвучит свои шедевры и расскажет о творческих планах.
Нарушение договорённости пошло с первых шагов. Трансфер с вокзала до гостиницы не появился. Звонить в этот ранний час выходного дня куда‑либо бессмысленно. В такое время работают лишь обнулённые службы первых трёх цифр. Но тут на перроне появилась мрачная фигура. Субъект целеустремлённо направился к писателю, и в воздухе запахло сюжетом на криминальную тему. Писатель с тоской понял, что с чемоданом и стенокардией ему от злодея не убежать. Однако злодей оказался вовсе не злодеем, а водителем присланной машины. Он сообщил, что автомобиль неисправен и всё, чем он лично может помочь писателю, так это донести чемодан до остановки автобуса. В чём сразу раскаялся. Так как чемодан был тяжёлый. С книгами. «Первый автобус ожидается через сорок минут, но кто этих недобросовестных бездельников автобусного парка знает?» — сообщил добросовестный работник райкомовского руля и исчез в неизвестном направлении. Даже автографа не попросил на память. Автобус приехал через час. За это время от холода писатель протанцевал всю программу ансамбля Моисеева на два раза в ускоренном ритме. Автобус дребезжал каждой деталью, двигатель чадил, рычал подобно раненому льву, ревел самолётом на взлёте, заходился в туберкулёзном приступе кашля. Писатель попросил сообщить его остановку. У гостиницы водитель крикнул в открытую форточку голосом охрипшего Левитана: «Который с чемоданом — выходь!»
Гостиница располагалась в первом этаже жилого дома. На входе стояла лживая табличка «Здесь вам рады!» и ненастоящая пальма из пластмассы, покрытая настоящей пылью. Под пальмой спал охранник. Разбудить его не удалось. Зато за стойкой проявилось шевеление, и показалась пожилая дама со строгим взглядом вахтёрши в женском общежитии. «Вам зачем?» — строго спросила она писателя. Мастер слова не нашёл нужных слов к теме, зачем люди заходят в гостиницу.
Номер оказался окнами во двор с видом на лужу столь значимых размеров, что она могла претендовать на водоём с более изысканным названием. Под окном торчали кусты с одинокими прошлогодними листьями и зацепившимся презервативом. Мебель помнила свою советскую молодость, краны пели и плевались водой. Домашний уют создавала лишь пепельница, полная окурков от прежнего постояльца и графин. В графине не дне лежала муха, утонувшая, видимо, ещё прошлым летом. Тайну, как она попала в графин с пробкой, муха унесла с собой. «Икебана твою мать!» — ругнулся писатель. Вытряхнул пепельницу и отогнул матрац. Слава Богу! На кровати без следов клопов. То ли культуру подняли до уровня, то ли экологию так угрохали, что в провинциальных гостиницах перевелись клопы! При попытке лечь на кровать, последняя завизжала словно её насилуют. Понятно, что на такой кровати не удастся разобраться с читательницей в семантике Пришвина и семиотике Булгакова. Но писатель далеко, вернее очень далеко не молод и эти проблемы ему чужды. Беда лишь в том, что при любом повороте во сне на поющей кровати заканчивать поворот будешь уже не во сне. Писатель решил пренебречь неудовольствием кровати в отношении присутствия его персоны на ней и поспать пару часов для акклиматизации. Но не тут‑то было. В дверь требовательно забарабанили. Обычно так стучатся милиционеры, сантехники и мужья‑дебоширы. Оказался вахтёр. Он сообщил, что писателя требуют к телефону. Телефон бодрым женским голосом поздравил писателя с прибытием в родные пенаты и сообщил, что ровно в одиннадцать часов он встречается со школьниками, в тринадцать с администрацией города, а в три часа дня с работниками общепита. Дальнейшая программа по творческому вечеру в доме культуры резинового завода и доме отдыха того же завода на стадии согласования. Только трубка улеглась на рычаг, как телефон снова заверещал. Теперь звонили из местной газеты. На предмет интервью. Писатель почувствовал себя востребованным и пожалел, что взял только один чемодан книг.
Город писатель узнал и не узнал. Родной клочок его городка оказался зажатым новостройками. Многоэтажки стеной окружали мирок, где рос писатель. В сверкающих стеклом и бетоном высотках ощущалось презрение к съёжившимся перед ними в комплексе неполноценности двухэтажкам. Кинотеатр с приземистыми колоннами тосканского ордера почти не изменился. Наверняка автор этого неуклюжего шедевра не подозревал о существовании ни коринфского, ни дорических или ионических стилей. Просто в то время так строили. Дворец культуры, кинотеатр, баня. Всё обязательно с колоннами. Кинотеатр осовременили электрической подсветкой и новым названием. Так как городок планировал в перспективе на международные связи по примеру Новых Васюков, старое название кинотеатра «Факел» не лезло ни в какие ворота. Поэтому зданию приладили вывеску с благозвучным названием для английского уха. Во времена юности писателя, афиши для кинотеатра рисовал местный художник. Представить гигантский труд для трёхметровой афиши с жизнью на три дня за полсотни рублей в месяц теперь невозможно. У нынешних художников это цена одного мазка. Гастроном, что когда‑то поразил сознание местных жителей, привыкших к сельпо, распахнутыми для взора окнами‑витринами, тоже сменил имя. Что, может, и к лучшему. Гастроном открывали к юбилею октябрьской революции и не удержались дать ему соответствующее название. Гастроном поражал просторными светлыми залами, стеклянными витринами, длинными прилавками. Единственным недостатком было отсутствие продуктов. Но сознательные советские граждане этому не удивлялись. Когда американский империализм угрожает всему миру, тут не до колбасы с молоком.
Помимо зданий писатель упорно вглядывался в лица, ища знакомых, одноклассников, бывших коллег. Внезапно до него дошло, что он смотрит не на тех людей. Прошла тьма лет, и искать знакомые лица надо не среди молодёжи, а стариков. Хотя поди их признай, если и себя в зеркале с трудом узнаёшь поутру. Позже он у директрисы школы спросил, как ему отыскать одноклассников. Директриса помялась с минуту, а потом ответила.
— Не советую. Напрасно потратите время и настроение. Часть из них на кладбище, а остальные в маразме. У нас тут рано умирают и выживают из ума. Исключительно бытовая жизнь не способствуют долголетию и психическому здоровью. А другой тут после выхода на пенсию нет. И, кстати, последние три года на встречу выпускников из вашего года выпуска никто не приходил. Не хочу вас огорчать, но вы натолкнётесь на пустоту. Поверьте, пустота — самое неодолимое препятствие!
— Надо быть философом, чтобы прийти к такому умозаключению.
— Нет. Достаточно прожить двадцать лет с нелюбимым мужем.
— Ну да. Сократ тоже утверждал, что философом он стал благодаря Ксантиппе. Но в наше время развод ведь не проблема.
— В наше время… это так. Только у нас тут семейная жизнь — это вариант совместной скуки в замкнутом пространстве квартиры, плюс телевизор. Развод, одиночество, новый брак. Всё одно и то же. И не имеет смысла. Серое меняется на серое. Городок ныне стал побольше, а раньше всё было на виду. Фактом общественного достояния становилась не то, что измена, а даже несанкционированная провинциальным этикетом улыбка незнакомцу. Мы живём здесь в колодках общепринятых приличий. Да что я вам рассказываю. Сами должны помнить. Иногда мне кажется, что даже криминал у нас происходит от скуки.
Криминал от скуки. Писатель вспомнил истории из своего детства. Рядом с городком находилась колония. И откинувшиеся с зоны, на время или постоянку, оседали в городке. Устраиваться на работу никто не спешил. Промышляли мелкими кражами и поборами с прохожих. Обычно сидели на корточках около магазинов, где торговали вином и сшибали мелочь навязчивыми просьбами. Это был в принципе безобидный контингент гопоты, что дальше драк, разборок и хулиганки не шёл. Страх наводили невидимые злодеи, жившие по своим законам. В народе ходили рассказы, как проигрывают в карты людей. Совершенно случайного человека, что сел в кинотеатре на проигранное место или на скамейку в парке. Можно было верить в эти истории или нет, но беспричинно зарезанных людей хватало. Рассказывали, что так зарезали мужика посреди бела дня, что вышел из гастронома. Якобы проиграли того, кто выйдет первым в сером пальто и коричневой шапке. Рядом оказался военный, что дежурил по караулу и забежал домой. Без лишних разговоров он уложил бандита из табельного пистолета. Друг Серёга уверял, что военного после этого наказали. Будущий (пока) писатель, недоумевал. За что? Он ведь бандита, который убил человека, пристрелил. Серёга авторитетно заявил.
— Он должен был вначале выстрелить не в бандита, а в воздух!
— А в воздух‑то за что? — не понял тогда и до сих пор писатель.
Школу, в которой когда‑то учился, писатель не узнал. В воспоминаниях она высилась громадой, а тут вросшее на полметра в асфальт трёхэтажное здание с отбитой штукатуркой. По фасаду барельефы классиков литературы. Проскочила шальная мысль, что места хватит и ещё для одного. От быстрой ходьбы и волнения появилась тахикардия. Чтобы успокоить сердцебиение, писатель зашёл отдышаться за угол. За углом курила четвёрка старшеклассников. Не обращая внимания на постороннего, ребята продолжили разговор.
— Марьяна сказала, кто не задаст умный вопрос, тому снизит оценку в четверти.
— Вот ведьма! Нет, чтобы самой придумать вопросы и нам раздать. А так туфта выйдет. Мы же его не читали и в учебниках про него ничего не написано. Чё он сюда припёрся? На нашу голову? Выступал бы у себя в Москве!
— Ладно бы Лев Толстой приехал. Я б у него сразу спросил, зачем Раскольников Муму утопил.
— Так это же не он утопил!
— Да какая разница, кто конкретно? Особенно для Муму?
— Вы тупите. Всё проще. Спрашиваем про творческие планы, и что он может посоветовать нынешнему поколению.
— Ну ты дока! Сам придумал?
— Обижаешь. У Сидоровой подглядел. Она аж три вопроса придумала и в тетрадочку записала. Тьфу! Отличница!
— А я спрошу по теме последнего сочинения. Есть ли в наше время место подвигу?
— Ага! И как это место обойти! Как говорит наш сосед, дуракам начальникам всегда требуются герои‑исполнители. Батя в ответ шутит — с таким умом и на свободе?
— Не нравится — придумай свой вопрос. А то кроме вопроса «Сигаретки нет?» от тебя ничего не услышишь.
В этот момент, окно на втором этаже раскрылось со звуком артиллерийского выстрела и раздался визг.
— Опять курите! Сколько можно! Завтра, чтобы все с отцами в школу! К директору!
И аккомпанементом окончания фразы грохот закрывающего окна.
— Ага! В школу. К директору. Отцу! Кто ж его из тюрьмы‑то отпустит?
— Тебе хорошо. С тебя взятки гладки. А мне опять сеанс пьяной педагогики. Отцу на водку не хватает, а я деньги на курево трачу.
— Да забейте! Она уже и забыла про нас. У ней память меньше сорока минут. К концу урока полный Альцгеймер. Я её раз подначил. Мол, она забыла мне четвёрку поставить на прошлом уроке, а обещала. Так она, чтобы доказать, что не забыла, сразу и поставила.
— Это твоя первая четвёрка за жизнь. И та халявная.
— Не гони! У меня даже пятёрка была. В первом классе. По чистописанию. За букву Г.
— Ну, понятно. Твоя главная буква.
— Ладно вам. Пошли в зал. Пора.
В зале, то есть в классе для уроков физкультуры с рядами стульев и парт, царило оживление. При появлении писателя в сопровождении директрисы и школьного библиотекаря, весёлый гул сменился унылой тишиной. Дети смотрели на писателя как на человека, что портит им жизнь заодно с учителями. Директриса открыла встречу. В короткой речи на тридцать минут, она несколько раз поблагодарила руководство городка за заботу о школе, учениках и учителях. Сообщила о предстоящем ремонте, но сроков не назвала. Пообещала вырастить из всех присутствующих, настоящих граждан страны. Следом дали слово библиотекарю. Пожилая женщина с пронзительной любовью к книгам, напомнила, что учебники надо беречь. А те, кто испортит учебник, будет наказан совестью и не получит их на следующий год. Заметив ехидные ухмылки на лицах будущих выпускников, директриса вставила реплику, что вручение аттестатов состоится после полного расчёта с библиотекой. Далее библиотекарь, цитируя классиков, напомнила о благотворном влиянии литературы на человека. Упомянула, что герои книг русских и советских писателей всегда служили образцом для подражания. Тут писатель с тоской осознал, что среди героев его книг, образцы для подражания искать даже не стоит. Легче у Кафки с Мопассаном найти позитивного героя. А он — певец экзистенциальных кризисов, социальных сумерек и упадка. Вот так, на школьной линейке, внезапно осознать правду про себя. Дети слушали писателя почти внимательно. Первые ряды сидели со стеклянными глазами, на задних играли в телефонах. Потом пошли вымученные вопросы. Случился один неординарный. Спросили, сколько зарабатывают писатели, и на какой машине ездит лично писатель. Пришлось отвечать, что писатели и деньги в нынешних временах малосовместимые понятия. На этом моменте, уважение к писательскому ремеслу и самому писателю моментально пропало. Да и как можно уважать человека, у которого нет даже автомобиля?
Дворец культуры резинового завода напоминал дворец культуры резинового завода и ничего другое. В полупустом зале сидели пенсионеры. Вернее, пенсионерки в длинных платьях с блестящей мишурой. На встречу с писателем хор старушек остался прямо после репетиции. Писателя удивила пустота зала. Ладно, в столице полно соблазнов и развлечений, а тут‑то? Ведь кроме кинотеатра в городишке культурная пустота! Неужели не интересно хоть как‑то развеяться свежим человеком из культурной столицы? Но администратор сообщила, что в городе по вечерам принято ужинать и смотреть телевизор. Так спокойней, удобней и выгодней. Бабушки‑певуньи после выступления обезоружили вопросами про цены в столичных магазинах и рынке. В самом конце встречи, в зал стала заглядывать молодёжь. Писатель было приободрился. Но ненадолго, так как сообщили, что после писателя запланированы танцы.
По пути в гостиницу писатель купил в мелком магазинчике к чаю сам чай, запчасти для бутербродов и конфеты. Продавщица похожая на постаревшую Шахерезаду предупредила, что через двадцать минут заканчивается дозволенное время для алкоголя. Писатель поддался на провокацию и взял бутылку шампанского. Хотя пить не собирался, да и отмечать особо нечего. В номере почему‑то было накурено. Писатель открыл окно, чтобы проветрить помещение и понял, что дым как раз с улицы. Под окном стояла девушка и дымила сигаретой. Докурив, она начала блевать. Писатель хотел деликатно закрыть окно, чтобы не мешать интимному желудочному процессу. Но его заметили.
— Я вас узнала! Вы писатель! Сегодня утром были у нас в школе! Писатели должны помогать людям! Вы мне должны помочь!
— Я? — Замямлил, припёртый к стенке высоким долгом помощи людям, писатель. — Я? Как вам надо помочь?
— Мне нужна рука.
— В каком смысле?
— В прямом. Просто протяните руку. Чего тут непонятного!
Писатель протянул руку, девушка схватила её и, словно по лиане, ловко вскарабкалась в окно обезьянкой. Такая милая обезьянка с излишками дешёвой косметики. Попав в комнату, девушка сообщила, что ей срочно нужно в туалет и ванную. Доблевать и пописать. Прямота изложения обескуражила писателя. Он не ждал, что сообщат про «припудрить носик», но всё же… Лишь поинтересовался, почему весь этот процесс оказалось невозможным завершить на улице. Девушка было открыла рот для ответа, но внутри её организма ожил вулкан желудка и она, так с открытым ртом, ринулась в туалет. Почти успела добежать. Но дверь не открылась. Как её не тянули. Потому как дверь, по странной задумке строителей, открывалась вовнутрь. В итоге, весь процесс произошёл в коридоре. Девушка сидела на полу и плакала. Писатель открыл дверь в туалет, чтобы хотя бы пописать она могла не в коридоре, а сам пошёл искать тряпку с ведром.
Юная пьяница добросовестно вымыла коридор, туалет и лицо. Под смытым слоем косметики обнаружилось лицо ребёнка с веснушками и припухшими губами. Писатель пошутил, про косметику, как культурный слой археологов, который является вчерашним мусором и скрывает истинные ценности прошлого. Девушка аналогии не поняла. Этого впрочем и не требовалось. Большинство вещей писатели говорят для вечности, а не для непосредственных читателей и посредственных слушателей. Потом, правда, обижаются, что вечность не платит гонорары. Девушке выдали чай и конфету с надеждой, что сладость задержится в организме и не напутает с направлением движения в желудке. Попытка нравоучительной лекции о вредности алкоголя для девушек юного возраста натолкнулась на обескураживающую аргументацию.
— Ага, не пить! Вредно! А то, что меня Дутый обещал трахнуть сразу после танцев полезно?! А я, между прочим, ещё целка! А Дутый сказал — баста и никаких! Вот я водки и выпила. Девчонки посоветовали. Чтоб веселей было. В смысле, не так тошно. Когда тебя на скамейке в парке драть начнут, а в десяти метрах ржут пацаны с района.
— Кто такой Дутый?
— Дутый — это Дутый. Он у нас тут главный и ничего не боится. У него отец и старший брат в тюрьме. А он на свободе без дела шляется. Так сам и говорит. Ему всё пофиг.
— А родители? Ты им жаловалась?
— Ага… Жаловаться. Дутому менты ниже грязи. А тут мои предки. Смех. Да и скажи я такое папаше? Он контуженный. Меня во всём саму и обвинит. Мол, если сучка не захочет, то кобель не наскочит. Брат? А что брат? Он маленький и глупый. Я его под Дутого подставлять не могу. Он хочет военным стать. Мало нам папаши контуженного, так и этот туда же. Можно я у вас пока побуду? Дутый меня искать будет.
Девушка‑ребёнок спала на кровати и сопела сопливым носом. Кровать под ней не скрипела. Видимо, её раздолбанные пружины не любили людей избирательно. Писатель сидел за столом и пытался думать в литературном направлении. Ни хрена у него не получалось. Зверски хотелось спать. Он прилёг на край кровати. Осторожно, чтобы не потревожить спящую. А она, повернувшись, вдруг обняла и прижалась к писателю. Горячее дыхание обожгло ему грудь. В этот момент он почувствовал себя кем угодно. Вплоть до кормящей матери, но только не самцом. Боль и нежность. Скорее пронзительная боль нежности. У писателя не было детей, и он понял, слишком поздно понял, что это оказалось его главной ошибкой в жизни.
Проснулся он мятым во всех смыслах. Потная рубашка, головная боль и путанные мысли вперемешку с обрывком сна. Ночная гостья исчезла. Писатель почувствовал облегчение, что знакомо всем, когда за последним гостем закрывается дверь. Он побрёл в ванную, ругая себя, что забыл пижаму дома. Войдя в ванную комнату, забыл про пижаму окончательно. В пенном пространстве белой чаши плавала девушка. Со стаканом шампанского в руках. Писатель понял на своей шкуре жену Лота, превратившуюся в соляной столп. Девушка же нисколько не смутилась и оправдалась лишь за детали своего пребывания в ванной.
— Вот! Всю жизнь мечтала полежать в ванной с шампанским. Как в кино. Бокала не нашлось. Пришлось налить в стакан. Надеюсь вы… хотя я тут голая в вашей ванной, а мы на вы! Давай перейдём на ты! Так вот, что хочу сказать… Надо же на брудершафт выпить. Чтобы на ты. Второго стакана нет. Я его разбила. Нечаянно. Может вы, в смысле, ты, чокнешься бутылкой?
— Я и без бутылки чокнусь. — Признался писатель. — Скажи честно, ты решила довести меня до инфаркта?
— Жалко! — сказала купальщица, — И хорошо. Значит, пить и целоваться не будем. Я всё думала, даже волновалась. Вы хоть и такой старый, но хороший. А вы про меня в книжке напишете? Знаете, очень хочется, чтобы кто‑то узнал о тебе! Что ты есть в мире! Напишите! Хоть капельку! Вам ничего не стоит, а у меня в жизни ничего лучшего не будет! Вот вылезу сейчас из ванной, и всё опять станет как есть! Знаете, или знаешь, как я всё вокруг ненавижу! И себя в первую очередь! Я дрянь, которая не хочет быть дрянью! Можно я утоплюсь в вашей ванне? Не хочу возвращаться в свою жизнь! Надевать грязные трусы и идти в школу!
— Понятно. Выдуть почти бутылку шампанского, разочароваться в жизни, собственной личности! И в итоге не пойти в школу. Бельё можно постирать и высушить в полотенце. Мы так в молодости часто делали. Полотенце казённое. Так что не стесняйтесь. А то ещё простынете в мокрых трусах.
— Не парьтесь. Я пошутила. С трусами никаких проблем нет. Как и самих трусов. У нас с этим строго. Ребята на танцах стоят, на контроле, и проверяют. Девчонок, которые в трусах, не пускают. За несерьёзное отношение к мероприятию.
— Ужас! Куда милиция и общественность‑то смотрит?!
— Туда же, куда и все. Под юбки. Но сейчас это ладно. А вот зимой холодно. Приходишь одетой, а в гардеробе сдаёшь шубу, шапку и трусы. Гардеробщица требует, чтобы их в полиэтиленовом пакете сдавали, а не просто по карманам пихали. Мол, негигиенично это. Она так за здоровье молодёжи переживает.
— Думаю пора сменить тему. Я достаточно усвоил традиции местного танцпола. Лучше расскажи, какие вы книжки читаете. Вот ты сама, что прочитала за последний месяц?
— Я? Ну вы хуже училки прикопались! Вроде бы нормально говорили. Как люди. А тут наезд! В школе мучают, а теперь и вы! Лабуда вся эта ваша литература. Одна отравилась, другая утопилась, третья под поезд бросилась. И всё от любви. Разве можно детей заставлять такое читать! Да после ваших Джульетт и Катерин любить никого не захочется. Получается, любовь — не любовь вовсе, а сплошной повод для самоубийства. Я специально узнавала. Ни один из этих писателей лично не убился. Все прожили долго. И ни одной жёны у них не пострадало. А в книжках своих всех поубивали! Маньяки какие‑то! А теперь и нас этому учат, а после о демографическом кризисе по телеку говорят. То ли вы нас всех за придурков держите, то ли сами не очень… того…В общем, не понимаете.
— Ну ты упрощаешь. Всё не так. Вырастешь — поймёшь.
— А если не пойму? Ведь бывает так?! Люди вырастают и ничего не понимают! Ни‑че‑го! Вот мои предки, например. Матери только об одном дело есть, что вечером на ужин приготовить, как до получки дотянуть, и чтобы отец по пути с работы не напился. Сколько помню её, она ни разу о Карениной не переживала. Видимо, руки не доходят. И хрен с этой Карениной и её паровозом! Матери по большому счёту и до нас дела нет. Дальше оценок в школе у ней интерес не идёт. Мне иногда кажется, что взрослые живут всю жизнь под принуждением. Вначале их принуждают жениться, потом родить детей, а дальше кормить, одевать и мучить попрёками. А зачем? И предкам не в радость, и нам не в кайф! Один крендель из ваших сказал, что человек создан для счастья, как птица для полёта. Красиво. На первый взгляд. Я у училки спросила на уроке, а для чего создана курица? Тоже ведь птица, а полёты и счастье ей не светят. Вот и люди как курицы, а вовсе не вольные птицы.
— И что ответила учительница?
— Она сказала, что я дура и лезу судить о том, что мне не положено. А вы что скажете? Тоже вспомните Кочергина и двинете идею, что советские люди созданы для подвига? Только мы всем классом её не поняли. Кто такой Кочергин? Мы же его не проходили. И причём советские люди? Советские люди закончились на наших родителях. Мы другие! И её пример, как из любви к партии стать инвалидом мы не поняли. А ещё и счастливым от того быть — это вообще бред!
— Наверное, всё‑таки Корчагин, а не Кочергин. Но это уже не важно. Просто он герой того времени, в котором осталась большая часть каждого из нас. В смысле стариков. Вам этого не понять. И это не конфликт отцов и детей, как полагали ранее, а неизбежность эволюции.
— Так. Стоп! А то сейчас станет скучнее, чем на уроке математики. Лучше скажите, вам не будет жалко для меня рубля? Чтобы я в школе могла позавтракать. Вы же наверняка не хотите, чтобы на вашей совести были муки голодного ребёнка?!
— Ну, конечно. Как совести выдержать муки голодного и пьяного ребёнка? И вообще, как ты после шампанского в школу идти собираешься?
— Тоже мне проблема! Да у нас парни на большой перемене портвейн распивают почти каждый день. Благо до ларька ходу пара минут.
— Как же им продают алкоголь?
— Как и всем. За деньги. Там хозяин айзер. Говорит, что коли есть детское шампанское, то почему не быть детскому портвейну и водке. Он с тупым юмором и наглый. Девчонкам предлагает… Разное. Мне раз тоже. Но я сказала, что пусть он сожрёт свои конфеты вместе с коробкой, а я не такая! Так он возмутился, как я смею хамить старшим. Мол, совсем невоспитанная девочка выросла.
— Да. Я вижу у вас тут бардак полный во всём!
— Не бардак, а такой порядок. Вы… ты, в общем, запуталась, сам же сказал, что жизнь сложнее, чем нам, детям, кажется. А нам не кажется. Мы и так всё видим. Всех вас. Вы словно спектакль играете. Для нас, соседей, случайных прохожих и для себя. Для себя в первую очередь. Чтобы показать самим себе, что вы хорошие, порядочные, добрые. Только хреново играете! Вот вы‑ты сейчас про айзера возмущаешься, а сам на мои титьки пялишься. Исподтишка. Лучше бы смотрел по‑честному. Откровенно. Вот смотри! Они у меня больше, чем у мамки!
В администрации писатель встретился с депутатом. Депутат фонтанировал энергией, рассказывал про себя и свои инициативы. Писатель легко угадал, из какой партии депутат. Партии, где принято подражать клоунаде лидера и отличаться бодрой глупостью по любому вопросу. Депутат же огорчился, когда выяснил, что гость из Питера, а не Москвы и, главное, ни разу не видел живьём их бонзу. То есть совершенно бесполезный человек, и словечко ни перед кем не замолвит. В последней попытке найти писателю хоть какое‑то полезное применение депутат сообщил, что в предстоящем выступлении на местном радио, работник пера просто обязан отметить заслуги депутата лично и его партии вообще в деле благоустройства городка и повышении уровня жизни жителей. Писатель ответил, что не против. Только попросил представить конкретный список жителей, коим хорошо живётся в городе, с указанием их должностей. Также писатель готов в отношении благоустройства упомянуть про лужу, что наблюдает из окна гостиницы. Благодаря её бескрайности, возникает ощущение, что ты находишься на берегу родного Финского залива. Моментально всякую ностальгию отбивает. Депутат оскорбился до глубины души то ли за городок, то ли за лужу и перешёл на сугубо официальный тон. Сухо сообщил, что писатель явно не патриот родного края и склонен к очернительству светлого настоящего своей малой родины, что процветает благодаря заботам местной администрации, депутата и президента. Писателю осталось лишь спросить, как факт признания наличия лужи служит причиной обвинения в очернительстве. В ответ депутат сказал, что одни видят лужи, а другие вершины достижений. На этом и расстались. Депутат даже от книги писателя отказался. Писатель особо не обиделся и постарался вытеснить из памяти досадный эпизод.
Приезжий из Питера дождь в другой местности воспринимает как привет с родины. Хотя куда этим дождикам до питерских дождей?! Они не умеют идти горизонтально, вырывать зонты, менять направление и литься со всех сторон одновременно. Только питерский дождь способен пробраться под плотно застёгнутый плащ и задрать подол платья на манер хулигана. Ноябрьские дожди побратимы наводнений. Декабрьские дожди крадут новогоднюю зимнюю сказку. А дождь с мая по сентябрь называется в Питере летом. Осенние дожди отличаются от весенних названием месяца и примесью снега. То, что в Питере считается хорошей погодой, в других местах называется ненастьем. В Питере всегда было много туберкулёза и прочих болезней лёгких. Оно и понятно. Из‑за обилия воды здесь уместней иметь жабры, а не лёгкие. Жители клянут дождь, но, если его нет три дня, они начинают жаловаться на жару, пыль и солнце.
Писатель всегда утверждал, что скучает по резко континентальному климату своей малой родины. Однако возврат в зиму за сутки его обескуражил. Люди как по команде переоделись обратно в шапки и тёплые пальто, а он скакал в демисезонных ботинках и лёгкой куртке. Календарь в этой местности погоде не указ. Может бабахнуть зимой с сугробами и в начале мая. Возникало малодушное желание прикупить тёплой одежды, но предстоящий отъезд через два дня и ограниченность средств, удержали от трат. В номере промёрзший писатель напустил ванну кипятка и бухнул туда своё промёрзшее тело. Но даже в горячей ванной он продолжал так дрожать, что по поверхности воды шла рябь. Однако вскоре дрожь приобрела иной характер. Дверь в ванной комнате открылась и на пороге появилась вчерашняя знакомая.
— Кстати, меня зовут Катя. Просто напоминаю. Вдруг вы забыли, — сообщила она писателю, — как зовут вас, я помню.
— Первый раз знакомлюсь с дамой в ванне. Хотя прошлый раз мы, вернее ты, уже пытались перейти с вы на ты. Однако то, что ты проспала уроки в моей кровати, не повод бесцеремонно заваливаться ко мне ванную. Кстати, как ты сюда попала?
— Как обычно. Через окно.
— Ну всё одно, буду тебе очень обязан если ты выйдешь. Можешь подождать в комнате. Я чертовски промёрз и пытаюсь сейчас отогреться.
— Вы думаете, что один замёрзли? А другие? Мы тут вовсе не деревянные. Тоже хочу в ванную.
Девушка Катя разделась в секунду и забралась в ванную. Сказать, что писатель обалдел, будет неправдой. Он почувствовал себя полным идиотом.
— Я даже не знаю… — пробормотал он.
— А что тут знать? — сообщила Катя. — Мне ещё нет шестнадцати. Но вы можете меня трахнуть. Всё одно лучше, чем с Дутым на скамейке будет. Или вы уже старый и не можете? Хотя нет, можете…
— Убери руки!
— А что такого? Это же прикольно. А главное и поговорить можно по‑настоящему. Ребята рассказывали, что в ментовке их раздевали. Специально. Так как голые не врут. Ну или почти не врут.
— Я буду тебе весьма признателен, если ты немедленно покинешь ванную.
— Зря вы так, — сказала девушка, вылезая из ванной. — Второго такого шанса у вас не будет. Ни в жисть!
— Весьма надеюсь, моя Лолита, но я не Гумберт и тем более не Набоков. Пусть пропадает пропадом этот замечательный шанс и сюжет.
В комнате уже одетый и согревшийся писатель попытался спасти мир в виде отдельного человека.
— Приезжай в Санкт‑Петербург и поступай в ВУЗ. Только напрягись пока в школе. Доучись и сдай нормально экзамены. Да даже не в ВУЗ, так в колледж поступи. С жильём устроим. В Питере совсем другая жизнь! Музеи, театры, галереи. С твоей наглой красотой и ещё более наглым характером, быть тебе женой курсанта как минимум. Или вообще подцепишь творческую личность. Творческая личность на тебе не женится, но будет интересно. В нашем болоте в отличие от вашего, засасывает в творческую трясину, а не в бытовую. Конечно, художники алкаши и наркоманы, но это лучше уголовника Дутого. Всё за тобой. И подумай над мыслью, что красота — это богатый капитал. Мне так одна немецкая дама сказала. Надо с умом вложить этот капитал в благополучие, успех и свою жизнь. А у нас многие относятся к красоте как к товару. Начинают торговать ей, размениваться по мелочам. Результат всегда невесёлый. У тебя красивая задница, но пока её не сдвинешь, мир вокруг не изменится. Потому пошевели ягодичками. И не смотри на меня так. Я ведь не всегда был старым. И вовсе не импотент. Просто я не хочу портить биографию на завершающем этапе связью с малолеткой. Позориться по мелочёвке и терять лицо. Порядочность ценнее соблазна. По крайней мере, в моём возрасте. И тебе на заметку. В дерьмо может вляпаться каждый. Особенно по молодости. Дело житейское. Но вот уметь вылезть из дерьма и отмыться до лилейной чистоты уже не каждому дано. Для девушки это дар. Между вульгарностью и избранностью граница проходит не по поступку. В койках оказываются и шлюхи, и богини. Внешне при одних и тех же обстоятельствах. Принцип в том, кем ты определишь сама себя.
Писатель говорил долго, пафосно и скучно. Получилось больше для себя. Девушка заклевала носом и почти заснула. Однако вовремя вспомнила о неотложных делах и убежала. В окно. У писателя возникли ассоциации с окном, ведьмами и вообще роковыми женщинами. Все улетали в окно. Гостья, конечно, на Маргариту не тянула, где‑то из разряда домработницы Наташки. Тоже со здоровой претензией на больше, чем ей предлагает реальность. На этой мысли писатель решил остановить поток сознания. Лишняя фантазия даёт лишние иллюзии. Да и швабра была на месте.
До магазина от гостиницы пять минут хода, плюс на покупки ещё минут пятнадцать. На всё про всё, полчаса. Открыв дверь, писатель уткнулся в табачный дым и непрошенных гостей. Прямо на кровати в куртках сидели трое. В центре, в пуховике сидел парень шарообразной формы. Тут даже представляться не требовалось, кто таков. Кровь бросилась в лицо писателю. Словно не минуло пятидесяти лет, и на кровати сидел не внук, а чудом сохранившийся его дедушка. Писатель поразился, как природа скопировала дурную наследственность и внешность гопника из прошлого. Редкая генетика дерьма. Даже голос тот же самый.
— О! Писатель явился! Наконец‑то! — С ходу начал ёрничать шарообразный. — Вот он нам сейчас расскажет про светлое будущее, что надыбал у Катьки в труселях. А также поделится творческими планами, какую девку из нашего класса ещё планирует трахнуть. Слушай писатель! Тебе что учителки литературы и библиотекари не дают? Они от писателей кипятком писают. Пользуйся сколько хошь! Так нет! Ему школьницу подавай! На свежатинку потянуло? Может ты педофил? У нас это не поощряется!
Шарообразный, видимо, забыл, что писатель провёл юные годы в этом самом грёбаном городке, где испокон веку между словом и дракой дистанции не существовало. Он взял со стола почти полную бутылку портвейна, и со словами «В вашем возрасте пить вредно», шарахнул бутылкой по голове Дутого. Кровь смешалась с красным вином. Оттого её показалось море. А в руках писателя осталось разбитое горлышко. Кровь, «розочка» в руке, подействовали на приятелей Дутого чудесным образом. Они вежливо запричитали — «Дяденька! Дяденька! Не убивайте нас! Мы же ваши читатели!»
— Вон! — заорал писатель в шоке сам от себя. Парни, словно неподвластные законам физики, взлетели на подоконник и вышли в окно, не открыв его. А в дверь уже ломились охранник с администратором.
В кабинете стоял дым, запах пота и перегара. Источником того и другого являлся майор с тремя подбородками и складками на животе, что растягивали форменную рубаху своим изобилием. Подмышки чернели от пота. Также мокрое пятно на рубахе ниже грудины. Китель обиженно валяется на подоконнике. Видно, что его туда просто швырнули, а не аккуратно положили. Майор указал ладонью писателю на стул. Брезгливо, словно несусветную грязь взял щепоткой верхний листок бумаги на столе.
— Ну и что? — Спросил Майор.
— Что? — Переспросил писатель.
— Вы вроде как приехали к нам сюда повысить культурный уровень. А повышаете криминальный. У нас тут и без вас хватает контингента, что гражданам головы разбивает и прочие безобразия чинит. Вы же должны нести людям доброе, вечное и … забыл, что ещё там?
— Светлое.
— Вот‑вот! Светлое! А вы тупым твёрдым предметом, то есть, бутылкой по голове! Ещё бы чуток и убили бы своего читателя. Я, конечно, не шибко разбираюсь в ваших литературных методах несения светлого, но тут они конкретно на статью о нанесении менее тяжких телесных повреждений тянут. Опять же проституцию поощряете.
— Проституцию? Я? — искренне изумился писатель.
— Вы! Вы! — подтвердил майор, — и меньше удивляйтесь. Тут вам не столица. У нас дома пониже, а б… пожиже. Это у вас путаны и номера в Метрополе, а у нас б… в кустах и поле. — Поэт уровня стенгазеты, явно оседлал пьяного Пегаса. Но писателя в данный момент не волновали проблемы ямба и хорея. Он продолжал упорствовать.
— Какая ещё проституция? Да я…!
— Да, вы! Будете отрицать? А к кому они в номер шастали? К вам! Именно к вам. И вахтёр, и охранник свидетельствуют. У нас тут малолетки сшибают копейки. Лазают по гостинице к приезжим. А вы все и рады! Считай, халява с вашими столичными доходами мокрощелку поелозить.
— Да не было ничего такого! Да девушка заходила…, то есть в окно лазила. Но ничего такого не было!
— Ага! Она к вам в окно, а вы ей всю ночь книжку читали. Книжка‑то у вас про что? Наверное, очень интересная. Захватывающая. Коли так зачитались, что с продолжением на следующий день пошло. Только тут ещё один интересный фактик. Читательница вашей книжки несовершеннолетняя. Ей месяца до шестнадцати не хватает. А вам зато этого месяца за глаза хватит. Лет на пять‑восемь. Придётся эти годы возле параши чалиться и пробитой ложкой баланду хавать. Про обилие сексуальных утех даже не упоминаю. На зоне от скуки фантазии у зэков богатые. И привередничать не позволят.
— Да что вы тут говорите! Неправда всё это! Вы у самой девушки спросите!
— Да только надавим на неё, она всё нам про ваши дела мигом петь начнёт. Под любую пластинку.
— Десятый раз вам уже говорю, что всё это не так. Как вам ещё доказать?!
— А доказывать ничего не требуется. Надо бегом на вокзал, билет на ближайший поезд и ту‑ту! Чтобы духу тут вашего не было! Пишите свои книжки в другом месте мелким почерком! Понятно?
— Спасибо… понятно. Но как с этим? Как его…, с Дутым? Я чистосердечно признаюсь. Коли такое дело. Я ведь ещё с его дедушкой сталкивался. Дело прошлое, но подонок был редкий. А внешне они словно клоны. Я и сорвался. Столько лет прошло, считай вся жизнь, а ненависть … как вчера.
— С гражданином Дутченко мы разберёмся. Он у нас тоже не в ангелах числится. Ваше счастье, что голова у него крепкая, а мозгов там особо нет. Поэтому будем считать, ничего не проломили и ничего не сотрясли. Всё закроем за примирением сторон. Можем даже рукопожатие организовать. Фото на память сделать — писатель жмёт руку благодарному, до травмы головы, читателю. В общем, уже без шуток, сегодняшний вечер вы встречаете за пределами нашего города. И благодарите нашего депутата. Это он вас отмазал. Хоть вы и «скотина неблагодарная». Это он не для передачи сказал, но я передаю. У нас тут интеллигенции мало, а писатель вообще первый. Приятно нахамить такому выдающемуся человеку!
На выходе из отделения писатель встретил Катю. Вернее, это она его встречала. От долгого ожидания на холоде у неё раскраснелся нос и щёки. От простуды или иной причины, она непрерывно шмыгала носом. Обыкновенная сопливая девчонка. Ещё донашивает детскую курточку. Попыталась сказать что‑то писателю, но вместо слов заплакала, размазывая варежкой тушь с ресниц. Всё, то обидное, что имел писатель сказать этому глупому ребёнку, осталось ненужным комом в груди. Наконец сквозь всхлипы Катя сообщила.
— Дутый в больнице. Голова уже не болит, но его посадить хотят. Приходил мент, обещал. А это неправильно…- Тут Катя опять заревела и по бабьи запричитала. — А его в тюрьму нельзя! Если его посадят, то как я?! Я же ребёночка жду! Уже поздно что‑то делать. Он обещал жениться! Может быть. А теперь точно не женится! Отец меня убьёт, и из школы выгонят!
— Успокойся! — Сказал писатель и протянул девушке носовой платок третьей степени свежести. В который она долго и протяжно сморкалась, пока писатель объяснял светлые перспективы их отношений с Дутым. — Не посадят твоего Дутого. Дело закроют. А чтобы его из‑за тебя не наказали, бегите сразу в загс. Глядишь, все твои проблемы благополучно и разрешатся. Если это можно считать счастливым концом, то радуйся. Но непонятно, зачем ты мне всё время врала?
— Я не врала. Я просто хотела, чтобы так было, как я мечтала. Красиво и … даже не красиво, но не так как есть. И перед вами опять же. Поймите! Правда — это вовсе не всегда правда. Потому, что я внутри не такая, какая есть и как с вами получилось. У меня тут вся жизнь — постыдная тупая правда. Мне лет‑то ничего, а я как ненужная вещь на помойке. Я с вами говорила… Ну я не могла иначе говорить. Вы писатель. Правильные вещи в книжках пишете, а тут я. Такая. Какую правду я вам могла сказать…?
— Получилось. Сказала. Даже больше чем. Не так про себя, как про нас всех. И про меня в первую очередь. Не бери в голову, как у вас говорят.
— Не парься, не тормози. Теперь так.
— Ну, значит, не парься. Жизнь штука сложная. У неё и гадости заготовлены и утешения имеются. Всё наладится.
Писатель на этом уже попрощался и повернулся уходить, но вдруг остановился и достал из кармана свёрнутые комом деньги.
— Вот мой свадебный подарок вам с Дутым. Думал из‑за ваших холодов зимнее пальто прикупить, но в связи с внезапным отъездом не понадобилось.
— Спасибо. И вы знаете… мой дом против гостиницы. Через лужу. Я и водку тогда пила для смелости не из‑за Дутого, а для вас. Ну, в смысле, чтобы встретиться с вами. Страшно стеснялась, но так хотелось чего‑то необычного. Чего тут никогда нет и не будет. Я вначале в бинокль к вам в окно смотрела. Потом у отца из заначки водки выпила. И пошла. Ещё и покурила для храбрости. А потом меня начало тошнить. Ну тут вы всё сами помните… А деньги за что? Я ведь вам ничего хорошего не сделала…
— Сделала. И вообще, я из тех старых русских, которые понимают, зачем Настасья Филипповна жгла деньги. Не парься, вы ещё этого в школе не проходили.
— Я прочитаю! Честное слово!
— Не торопись. Ты ещё совершенный ребёнок. Глупый‑преглупый. Тебе бы лет пять в куклы поиграть, а не детей рожать. Дай Бог тебе благополучия.
Из гостиницы писатель вышел с тем же тяжеленым чемоданом книг, как и приехал. Надо было спешить, а за грудиной сжимало и кололо. Только не хватало загнуться от инфаркта, — подумал писатель. Помрёшь вот так в глуши, а Союз Писателей, небось, на некрологе зажмётся. Даже не напишут, что российская литература понесла невосполнимую утрату. Максимум «сообщаем с прискорбием». И эти книги ещё. Непомерный груз. Пора им найти своего читателя. У ближайшей помойки писатель расстегнул чемодан и вывалил содержимое на землю. Из‑за мусорного бачка вылез, спрятавшийся было кот, понюхал книги и скептически посмотрел на писателя. «Ну вот, один читатель уже есть» — горько подумал писатель, закрывая чемодан. Чемодан новый и бросать его жалко.
На остановке писатель разглядывал людей. Всё ещё пытаясь найти знакомых из прежней жизни. Вспомнил, как поначалу вглядывался в молодые лица, пока не сообразил, что своих бывших знакомых надо искать среди пожилых. Дородную женщину обеспокоило внимание писателя. Дама отошла в сторону и прижала к себе сумку. Писатель саркастически усмехнулся внутри себя. Что за городок, если стариков с чемоданами подозревают в карманных кражах?
«Скучно жить на этом свете», — сказал классик. Но и умирать не веселей — дополнял невесёлые мысли прошлого свежим пессимизмом писатель. За грудиной сжимало и сжимало. Благо свободна нижняя полка в полупустом вагоне. На ней перекантоваться полтора суток и дома! А дома и стены помогают. На этой мысли писатель понял, где на самом деле его дом и бессмысленность поездки на малую родину. Вернуться в прошлое можно только в своей памяти. Во внешнем мире прошлое умерло, и его нет. Ни кусочка, ни следочка не найти. «Тьфу! Почти в дурацкую рифму получилось! Похоже, заразился от майора, — съязвил в свой адрес писатель. — Сочинять стихи в старости — совсем плохой признак. Соавтором идёт Альцгеймер».
Когда поезд подходил к Петербургу, народ резко засуетился. Между временем прибытия и закрытием метро оставалось всего полчаса. Длинная очередь выстроилась к проводнице сдавать бельё, с полок доставали чемоданы. Лишь писатель игнорировал сутолоку и безмятежно спал. Беспокоить его никто не беспокоил. Своих дел хватало. Когда вагон опустел, проводница пошла по купе. Потрясла спящего писателя за плечо, а потом прикрыв рот ладошкой, села на сидение.
— Вот за что мне такое?! Как же тебя тут‑то угораздило? — обратилась она к равнодушному в её горе писателю. — Мало того, что вагон убирать и сдавать, так и ты тут образовался! Другого места не нашёл?! Вот бригадир‑то обрадуется! Пока ментов и скорую дождёмся, сами десять раз сдохнем! Ох ты, горюшко моё! Сплошь невезуха! И тебя голубчик ведь никто не встречал! К кому и куда ты ехал? Никто ведь и не знает!
Проводница оказалась совершенно права. О смерти писателя никто не узнал на малой родине, а в Питере быстро забыли. Оно и понятно. Ведь в классики писатель так и не вышел.
Дольше всех писателя помнила девочка Катя. Правда книжек его так и не прочитала. Не успела. Умерла в родах. Слишком молодой, неготовый к рождению ребёнка организм не выдержал. Хотя соседские старухи судачили, обвиняя врачей. Они всегда так.
Ах, да Дутый. А что Дутый? Он сгинул в тюрьме безвестно. Ему так на роду было написано. Вслед за отцом и дедом. У гопников на своего брата память недолгая, а прочим людям до них вообще дела нет. Поэтому про Дутого и разговор пустой.
В итоге забыли всех и всё.
