1962 год от Рождества Христова, он же сорок пятый год советской власти. Дом моего детства — московский многоквартирный доходный дом постройки 1912 года, в переулке неподалёку от Курского вокзала. Он и сейчас стоит как ни в чём не бывало, хотя никого из прежних жильцов в его стенах уже нет.
Архитектурно‑инженерное решение дома типично для начала ХХ века. Четыре корпуса образуют замкнутый прямоугольник‑каре под общей крышей. Естественное следствие такой планировки — неиспользуемое пустое пространство внутри каре, колодец‑пролёт, вдоль стен которого ломаной спиралью поднимаются пологие лестничные марши. Колодец‑пролёт при взгляде снизу высок, при взгляде сверху глубок, в обоих случаях страшноват. Свалиться в него и насмерть разбиться ничего не стоит, но почему‑то никому не приходит в голову перекрыть его страховочной сеткой. Шахта лифта пристроена к лестничным площадкам нечётных этажей. Пустых площадок нет — на каждой по две квартиры. Дом построен из кирпича; толщина стен на уровне первого этажа достигает полутора метров, на уровне шестого этажа — около одного метра. Выходящий в переулок фасад оштукатурен; качество материала и работы настолько высоко, что спустя полвека на фасаде нет сколов и трещин.
Для начала ХХ века дом был более чем комфортен. В нём со дня завершения постройки имелись электрический лифт, электрическое освещение, централизованное газо- и водоснабжение, автономное водяное отопление, газовые плиты на кухнях и газовые водонагревательные колонки в ванных комнатах. Было в доме и ещё одно удивительное приспособление, ныне совершенно забытое — так называемый центральный пылесос. Через все квартиры проходили вытяжные трубы, к которым прилагались шланг с патрубком для подключения и съёмная щётка. Раз в неделю включался стоявший в подвале вентилятор, и квартиры можно было централизованно пропылесосить. В середине тридцатых годов удивительное приспособление сочли излишней роскошью и демонтировали.
Бывший домовладелец сдавал жильё поквартирно. В уплотнённый коммунальный муравейник дом превратился только при советской власти.
Планировка квартир одинакова. От парадной входной двери начинался широкий главный коридор, куда выходили двери комнат. Комнат шесть — три смежно‑изолированных и три изолированных. В конце главного коридора — ванная комната. Отходящий от главного второй коридор — узкий и низкий, — вёл на кухню, в него выходили двери клозета и слепой безоконной комнаты‑кладовки. Входов в квартире два — дверь из кухни вела на чёрную лестницу, а с неё во двор.
В 1962 году в шести комнатах нашей коммуналки обитали пятнадцать человек. Такой уровень населённости считался вполне приемлемым, особенно на фоне других московских коммуналок, вмещавших по тридцать — тридцать пять человек, и на фоне катастрофического многолюдства в домах гостинично‑коридорного типа, в которых никогда не рассасывались очереди в ванную, в туалет и к водопроводному крану.
В первой комнате напротив входа одиноко жила пожилая дама со странной нерусской фамилией З‑н. Низенького роста, полная, небрежно причёсанная, в круглых роговых очках, ходившая в жёлто‑зелёном ситцевом халате и в мягких шлёпанцах. Она всегда плыла медлительной шаркающей походкой; от неё всегда густо пахло тогдашним ходовым дезодорантом — сосновой водой, которую она в своей комнате распрыскивала из пульверизатора. Несмотря на пристрастие к ароматам, она была довольно неряшлива, редко делала уборку. Готовить еду умела плохо, питалась кое‑как. Не читала ни книг, ни газет, не слушала радио — большую часть времени либо спала, либо лежала, уставясь в потолок. На улицу выходила крайне редко — не чаще одного раза в неделю. Была замкнута, необщительна, ни с кем не разговаривала, вяло и равнодушно отвечала на приветствия. Её не то чтобы не любили, но заметно сторонились.
В самой большой комнате квартиры обитали М‑вы, семейство из четырёх человек — отец, мать, дочь и внучка. Глава семейства — мужчина лет шестидесяти, лысый, кряжистый, грубый и вульгарный. Он был заядлый курильщик, курил почти непрерывно и повсюду, не смущаясь ничьим присутствием. Не стеснялся появляться в коридоре в нижнем белье. Обожал голубей, для которых соорудил на окне кормушку. Постоянно мурлыкал под нос немелодичные припевки, за что получил прозвище Тритатушкин. Его супруга — ровня мужу по годам, толстая неповоротливая особа. Когда‑то внешне симпатичная, но теперь полностью увядшая, она тем не менее продолжала прихорашиваться — химическим карандашом рисовала брови и подводила глаза, красила седые волосы обыкновенной синькой. Супруг прилюдно называл её «моя дура», что было чистой правдой — супруга отличалась невероятной глупостью и невежеством. Их дочь — цветущая молодая особа лет двадцати семи, богато одарённая частями тела, потребными для пробуждения мужской похоти; в её наружности было что‑то восточное — очень тёмные волосы, пухлые щёки и губы, выдающиеся скулы, заметно раскосые глаза. Она состояла в замужестве, но с мужем они жили врозь — во‑первых, не было своего жилья, а во‑вторых, её муж, внешне импозантный парень, оказался умело скрывавшим свой порок алкоголиком, и в повестке дня стоял вопрос о разводе. Её дочь в ту пору была крикливой девчушкой несмышлёного возраста.
Следующие две смежно‑изолированные комнаты занимала наша семья из шести человек — дедушка, бабушка, мать, отец и мы с братом. Потолки в комнатах были очень высокие, под четыре метра. В главной комнате из центра лепного потолочного медальона свешивалась массивная бронзовая люстра с бахромой из стеклярусных палочек, которые при малейших колебаниях воздуха издавали тихий звон. Во второй комнате люстру заменял шёлковый абажур‑колокол шафранного цвета. Мраморные подоконники были полуметровой ширины. Полы из наборного дубового паркета приходилось постоянно покрывать мастикой и натирать. Массивная филёнчатая дверь с крестообразным переплётом защёлкивалась на пружинный латунный язычок в форме веретена. На стене висела оставшаяся от домовладельца репродукция картины Лиотара «Шоколадница» в позолоченной рамке.
В комнате напротив нас жили О‑вы — почтенное еврейское семейство из трёх человек. Их ещё недавно было четверо, но старший сын женился и отделился. Отец — часовых дел мастер, мать — библиотекарша, младший сын — старшеклассник. Они были исключительные чистюли и аккуратисты, привыкшие сдувать каждую пылинку и разглаживать каждую складку. Отец был суров и мрачноват, мать говорлива и добродушна, сын ровен и вежлив со всеми. Вскоре семейство получило отдельную квартиру и съехало, а в их комнату вселились толстая, почти квадратная тётка средних лет, некая Ж‑ва, и её сын — хмурый, низколобый, туповатый парень лет семнадцати, дворовый хулиган, но в отношениях с соседями по квартире вполне мирный.
Самую маленькую комнату в квартире занимала З‑ва, дочь бывшего домовладельца — малорослая, худая, сутулая, жидковолосая старая дева, за торчащие передние зубы получившая прозвище Кролик. Она всегда была напуганной и пришибленной, что неудивительно. Буржуйская дочка, в прошлом она крепко натерпелась, побывала в лишенках, в начале тридцатых чуть было не угодила в ссылку, во время войны уехала в эвакуацию и едва не осталась без своей комнатёнки, поскольку не знала, что эвакуированные должны продолжать платить за жильё. Она была жадна и экономна до скупости, жила на пятьдесят копеек в день, постоянно скулила и жаловалась на неприятности.
В 1962 году мне едва исполнилось шесть лет. Как всякому ребёнку, взрослая жизнь мне была непонятна, я ею не интересовался. Лишь много позже и отрывочно я узнал предысторию маленького сообщества нашей коммунальной квартиры. Отрывочно — потому что вплоть до начала 1980‑х годов взрослые неохотно говорили о прошлом и не стремились посвящать детей во многое из того, что им пришлось пережить. Людей уже отпустил ноющий страх сталинской эпохи, когда в любой момент можно было ожидать чего угодно, и когда повседневное бытие являло собой непрерывную игру с государством в прятки и поддавки. Но оглядливость, осторожность, нежелание лезть на рожон и стремление не говорить лишнего у ровесников века и людей военного поколения сохранились до конца жизни.
Я узнал, что до революции нашу квартиру занимала состоятельная портниха, владелица частной мастерской, работавшей на богатых заказчиков, и что наша бабушка была у этой портнихи в ученицах. Когда власть взяли большевики, бабушку выручили два обстоятельства — крестьянское происхождение и статус эксплуатируемого элемента. Её признали классово близкой, хотя и не пролетарского корня. В ходе так называемых уплотнений классово близкая бабушка сумела сохранить за собой две комнаты в квартире бывшей хозяйки. Когда в 1918 году бабушка вышла замуж за дедушку, который тоже был крестьянского происхождения и имел небольшое революционное прошлое, социальный статус их семьи не окреп, но и не повредился. До нашего с братом появления на свет в двух бабушкино‑дедушкиных комнатах в разное время находили приют многочисленные родственники — сёстры, племянники и племянницы. Зарабатывали чем могли, жили друг у друга на головах, спали и ели по очереди, но в эпоху неразрешимого квартирного вопроса другого выхода не было. Лишь узнав это, я понял, почему навещавшие нас родственники плакали у стариков на плече. Не имея ни власти, ни влияния, ни богатства, просто по доброте душевной, в невыносимо тяжёлые годы бабушка и дед уберегли младшую родню от подзаборного существования.
Грубиян‑курильщик М‑в по профессии был скорняк, по натуре — мелкий жулик и аферист, по призванию — стукач. В начале тридцатых годов он попытался завладеть нашими комнатами, с каковой целью написал на деда и бабушку донос, в котором обвинил их в сокрытии дворянского происхождения (по иронии судьбы дед носил «графскую» фамилию). Из затеи доносчика ничего не вышло. Напротив, на этом предприятии он сам чуть было не погорел. Заинтересовавшись не мнимым дворянством деда, а личностью М‑ва, ОГПУ раскопало несколько его тёмных делишек. Осведомителя взяли было за воротник, но мерзавец сумел откупиться — дал взятку. В начале войны, тоже с помощью взятки и ловкой симуляции, он добыл белый билет и избежал призыва в армию, хотя был здоров как бык. После войны, выпивая с мужчинами во дворе, он в нетрезвом виде начал похваляться, как ловко избавился от фронта, а соседей‑фронтовиков обозвал не умеющими жить лопухами. Мужчины поступили просто — избили М‑ва до потери сознания. Никакой ответственности они не понесли — начальник местного отделения милиции тоже был фронтовиком. Позже М‑ва били ещё несколько раз. Кулачная педагогика возымела действие — М‑в прикусил язык, сделался тихим обывателем и разыгрывал эту роль до самой смерти в начале 1965 года. Умер он от сердечного приступа; в доме поговаривали, что М‑в решил по старой памяти провернуть какую‑то аферу, но утратил нюх, растерял навыки, попался — и, ожидая последствий, на сей раз неминуемых, помер от страха. Так ли было — не знаю.
Про одинокую соседку с нерусской фамилией З‑н толковали мало и темно. Известно было, что ещё перед Первой мировой войной она пережила тяжелейшую любовно‑брачно‑семейную драму, в которой фигурировали муж‑изменщик, попытка убийства соперницы‑разлучницы, попытка самоубийства, смерть новорождённого ребёнка, общественный остракизм, отвернувшиеся родственники, и в итоге — полное изгойство, продлившееся всю оставшуюся жизнь. Я не помню, чтобы к этой соседке хоть кто‑нибудь приходил в гости или заглядывал. И исчезла она незаметно — была и нету. На вопрос, куда подевалась тётя З‑н, взрослые кратко отвечали: «Умерла». Её комната с год простояла опечатанной — несмотря на нехватку жилья, желающих вселиться не находилось. Наконец у комнаты появился владелец — молодой холостяк, офицер милиции в звании младшего лейтенанта; но и он почему‑то не поселился основательно — из вещей привёз только стол, два стула и походную кровать‑раскладушку, захаживал очень редко и никогда не оставался ночевать.
Аппетитная дочка М‑вых схоронила родителей, развелась с мужем‑пьяницей, вскоре после этого получила отдельную квартиру на юго‑западе и переехала туда вместе с подрастающей дочкой. В середине 1970‑х я случайно столкнулся с ними на улице лицом к лицу, но они меня не узнали. Сын толстухи Ж‑вой отслужил срочную службу в армии, по возвращении с полгода бездельничал, а потом попался на попытке магазинной кражи со взломом и угодил за решётку.
В августе 1966 года наша семья сократилась до пяти человек — умер дедушка. Умер в день своего рождения. А в декабре того же года свершилось историческое событие — мама получила ордер на отдельную двухкомнатную квартиру. Событие было особо знаменательное, потому что квартира находилась в центральной части города, в то время как большинству тогдашних новосёлов приходилось выезжать на далёкие окраины.
Наш новый дом стоял — и стоит по сей день, — в переулке неподалёку от Сухаревской (тогда Колхозной) площади, в пяти минутах ходьбы от Садовой‑Спасской улицы и в десяти минутах ходьбы от станции метро «Проспект Мира». Это был типовой московский жилой дом серии II-18/12Б — унылый двенадцатиэтажный блочный параллелепипед белого цвета, безо всяких архитектурных излишеств.
В новом доме нас приятно удивила не виданная прежде особенность планировки: двери квартир выходили не прямо на лестничную площадку, а в коридор‑холл, отделённый от лестничной площадки дверью. Однако во всём остальном новая квартира недалеко ушла от минималистских стандартов хрущёвского домостроения. Она была малогабаритная — общей площадью всего тридцать семь квадратных метров. Высота потолков составляла два с половиной метра. Прихожая как таковая отсутствовала, в узеньком коридорчике‑проходе с трудом могли разойтись два взрослых человека. Главная комната имела относительно приемлемую площадь около девятнадцати квадратов, зато вторая комната оказалась тесной восьмиметровой клетушкой. Общее впечатление тесноты и зажатости дополняли крохотная кухня, маленькая сидячая ванна (шутники называли её кастрюлей), игрушечный туалет и узкий балкон‑козырёк, общий с соседями и разделённый только маршем сквозной пожарной лестницы.
Жить в такой квартире впятером было физически невозможно, пришлось временно разделиться. Но мы не привередничали — напротив, были очень рады, потому что появилась возможность затеять обмен и когда‑нибудь наконец съехаться всем вместе в приличном жилье.
Процесс обмена хоть и затянулся почти на четыре года, зато завершился удачей. Новая трёхкомнатная квартира нашлась рядом со старой коммуналкой, в кирпичном доме напротив Курского вокзала.
Теперь, полвека спустя, детство в коммуналке я вспоминаю более чем спокойно. Наверное, потому, что застал коммунальный быт ненадолго и в относительно мирное время. На моей памяти наша квартира не напоминала ни склочно‑скандальные вороньи слободки, многочисленные описания которых можно найти в литературных произведениях и мемуарах, относящихся к эпохе 1920–1950‑х годов, ни ностальгически умилённые изображения «вдовьих пароходов» и спаянных коммунальных сообществ, все обитатели которых якобы жили как одна дружная семья. Наш квартирный коллектив помещался примерно посредине этих крайностей. Жили сами и давали жить другим. Причинённое зло помнили, но не мстили. Слегка конфликтовали время от времени, но до ругани и драк дело не доходило.
Коммунальное бытие дома моего детства закончилось только в середине 1990‑х. Полностью расселённое здание перешло в собственность частной фирмы и попало в категорию элитной недвижимости, поскольку располагалось недалеко от центра. Его капитально отремонтировали в соответствии с современными представлениями о комфорте, квартиры распродали по бешеным ценам. Теперь на бронированной двери подъезда красуется электронный замок, а возле каждого окна торчит тарельчатая телеантенна. Состоятельным обитателям нового старого дома наверняка живётся неплохо. Единственное, о чём могут жалеть владельцы квартир, окна которых выходят на главный фасад — о том, что в их жилье никогда не бывает солнца: фасад обращён на север.
