18 марта — день рождения поэта Уилфреда Оуэна (1893–1918). На родине, в Англии, его считают поэтом выдающимся, в России практически не знают. Среди поэтических достижений Оуэна — первое в мировой поэзии описание поля боя с высоты птичьего полета — полета беспилотника, как сказали бы теперь (стихотворение «Шоу»).

Оуэну исполнилось двадцать четыре года, когда он оказался на войне — Первой мировой. С января 1917 года молодой лейтенант на передовой. В мае — контужен. До июля лечится. С августа — снова в действующей армии. 4 ноября 1918 года, за неделю до перемирия, убит. Оуэн — самый настоящий окопный поэт.

Весь жизненный опыт, всё содержание творчества Уилфреда Оуэна — война. Да и как могло сложиться иначе? «Стрелять, колоть, рубить и резать на ходу, / Пожалуй, это все, что делать я умел», — сказано в его стихотворении «Почва». При этом войну Оуэн люто ненавидит. Ему абсолютно чужды как фронтовая романтика, так и патриотическое воодушевление. Грязь, пот, экскременты — вот что такое кровавая мясорубка «ради мира и свободы» («Душевнобольные»).

Но ненависть к войне не отменяет исполнения принятых на себя обязательств. «Убежденный пацифист со жгучим чувством воинского долга», — как он сам себя называл, лейтенант Оуэн был представлен к Военному кресту — награде, аналогичной нашему Георгиевскому. Получить его при жизни он не успел.

Поэт Уилфред Оуэн

Шоу

С небесной вершины взирала душа моя вниз,

Не ведая, как и зачем вознеслась в вышину,

И видела скорбную землю, в испаринах слез,

Изрытую всюду воронками, будто луна,

Похожими чем‑то на оспины, струпья, лишай.

А там, через бороду ржавых колючек, молчком

Ползли рядовые личинки, сродни червячкам,

Толкая себя, превращаясь в затычки траншей,

Где, вздрогнув от боли, они затихали ничком.

Другие тянули кровавые стежки вокруг

Сплошных бородавок — могильных чужих бугорков,

И прятались в норках, подальше от мрачных тревог,

Когда над землей восходила звезда, засверкав.

И запах от норок тянулся, зловонен и прян,

Как будто от гнилостных ртов или гнилостных ран.

Я видел, как ножками бурая мелочь сучит,

Стремясь к серой мелочи с рожками на голове,

Как будто вся тварь из кишащих зеленых болот

Обильные выводки выманила на траву.

И каждый друг друга снедал, истекая слюной,

И каждый искусанной в кровь извивался спиной,

Пока не стихал, выпрямляясь дрожащей струной.

И в ужас пришел я от этих уродливых сцен,

И вдруг закружился, как легкое перышко, вниз,

И верная смерть закружилась вослед, будто стон.

И бурый червяк, скрывший кровоподтеки свои,

Поскольку уже на рожон, рассеченный, не лез,

Мне ноги свои укороченные преподнес

И усекновенную главу свою — нет, мою.

Душевнобольные

Кто они? Зачем томятся в полумраке

Эти мрачные виденья преисподней,

Слизистыми трепыхая языками

И ощерив отвратительные зубы?

Отчего такая жуткая тревога

Из глазниц полуизъеденных сочится,

Страшная стекает боль с волос и пальцев?

Мы — почившие, и шествуем в геенну,

Но откуда эти злобные виденья?

— Здравый их рассудок мертвыми похищен,

Держит их за космы память об убийствах.

Многое безумцы эти повидали,

По болотам из тухлятины блуждая,

Хлюпая по гнойной слякоти кровавой.

Слышали они над бездной канонаду,

Видели ошметки мяса на деревьях,

Бойню и курганы умерщвленной плоти,

Что воздвигли ради мира и свободы.

Оттого их очи — яблоки глазные —

Отвернулись прочь, обратно закатились;

Ночь для них отныне дочерна кровава,

А заря открытой раной кровоточит.

— Оттого их черепа таят ужасный,

Лживый образ улыбающихся трупов.

— Оттого их руки дергают друг дружку,

Нервно теребя веревочную плетку,

И терзают нас, кто их хлестал жестоко,

Кто подсунул им войну и сумасбродство.

Dulce et Decorum est *

Согнувшись, как бродяги под мешками,

Мы шли вразброд пустыми большаками,

Надрывно кашляя наперебой,

И спины озарял пылавший бой.

Шли отсыпаться — под надежный кров,

Шли без сапог, сбивая ноги в кровь,

Шли в полусне, ступая наугад,

Не слыша взрывов газовых гранат.

«Газ! Газ! Скорей, ребята! К черту каски!

Напяливай резиновые маски!»

И кто‑то, чуть замешкав в стороне,

Уже кричал и бился, как в огне.

Я видел сквозь зеленое стекло,

Как в мареве тонул он тяжело.

И до сих пор в моих кошмарных снах

Он в едких задыхается волнах.

О, если бы шагал ты за фургоном,

Где он лежал — притихшим, изнуренным,

И видел бы в мерцании зарниц,

Как вылезают бельма из глазниц,

И слышал бы через колесный скрип,

Как рвется из гортани смертный хрип,

Смердящий дух, горчащий, как бурьян,

От мерзких язв, кровоточащих ран —

Мой друг, ты не сказал бы никогда

Тем, кто охоч до ратного труда,

Мыслишку тривиальную одну:

Как смерть прекрасна за свою страну!

Перевел с английского Е. В. Лукин

_________________________________

*Из Горация: «Как смерть прекрасна…»