Маленький беспородный котёнок тигровой масти по имени Барсик лежал передо мной в неподвижной позе. Его ввалившиеся и безжизненно поблёкшие глазки на осунувшейся мордочке были полузакрыты. Некогда белоснежные длинные усы‑вибриссы выглядели посеревшими и напоминали увядшие стебельки нежного растения. Сухой потрескавшийся нос котёнка, горячее частое неровное и поверхностное дыхание ясно свидетельствовали о наличии у него явно повышенной температуры тела. Глядеть на это тяжело больное существо, даже мне, ветеринарному врачу, без содрогания и жалости было просто невозможно.

            Котёнок никак не реагировал на осмотр ушей, глаз, ротовой полости и казалось, что он от всего отрешён и ко всему безучастен. Но когда я начал его выслушивать и для сравнения дыхания правого и левого лёгкого решил перенести фонендоскоп с одной стороны его худенькой грудой клетки на другую, котёнок внезапно и из последних сил резко встрепенулся. Когтистая полосатая лапа стремительно и хищно притянула к себе коснувшуюся его тельца резиновую трубку, а маленькие остренькие зубки мгновенно в неё вонзились, словно в пойманную добычу.

            — Вот это реакция! Ну, котик, ты настоящий охотник! Горе будет мышам, ты их всех переловишь, — воскликнул я от неожиданности.

            Что ответил котёнок, расслышать мне не удалось из‑за раздававшихся в лёгких сильных сухих хрипов из‑за начавшегося приступа кашля, который возник у больного сразу после его резкого движения. Измерение температуры тела в прямой кишке никакой отрицательной реакции у котёнка не вызвало. Он спокойно лежал на боку и, по‑детски приоткрыв маленький ротик и высунув язычок, тяжело дышал.

            Настольная лампа ярко освещала градусник, и мне было хорошо видно, как ртутный столбик довольно быстро ползёт по шкале вверх, стремительно проходя отметку за отметкой.

            Красную черту в тридцать девять градусов ртуть преодолела буквально за считанные секунды и вскоре остановилась у деления с цифрой сорок один. Затем, немного подумав, она как бы нехотя проползла ещё одну десятую долю градуса и, наконец, словно выдохнувшись от быстрого бега, замерла на месте.

            И тут только я заметил, как руки Владимира Еремеевича, его хозяина, легко подрагивают. Он, придерживая котика, видимо тоже внимательно следил за подъёмом ртутного столбика. Я непроизвольно бросил взгляд на его лицо. Оно выглядело покрасневшим, а лоб покрывала влажная испарина.

            — Доктор, простите меня за несдержанность. Я очень волнуюсь, — запинаясь, произнёс мужчина. — Котёнок ведь такой маленький. Ему всего лишь около шести месяцев.

            — Действительно. Спокойно реагировать на болезнь своего питомца удаётся не каждому владельцу животного, — согласился я с хозяином.

            — Доктор! Анатолий Евгеньевич, назовите диагноз болезни моего малыша? — тихим голосом произнёс он.

            — Двусторонняя пневмония, — ответил я откровенно. И добавил: — С явлениями тяжёлой интоксикации.

            По‑видимому, вот это слишком звучное слово ИНТОКСИКАЦИЯ явилось последней каплей, которая окончательно надломила хозяйский дух. И он дрожащим от волнения голосом задал мне свой что ни на есть самый главный вопрос:

            — Доктор, а жить Барсик будет? Он ведь не умрёт? — и не дожидаясь ответа, добавил, обратившись ко мне, словно мой давний и добрый друг: — Анатолий! Я умоляю вас, спасите его, моего маленького и единственного сынка. У меня в этой жизни, кроме него, этого крохотного существа, моего маленького любимого мальчика никого нет.

            И, склонившись над неподвижно лежащим на письменном столе любимым Барсиком, он стал целовать его в мордочку, головку, спинку, как будто с ним навсегда прощаясь.

            Понимая, что нервы хозяина больного котишки находятся на пределе, пытаясь его успокоить, я как можно твёрже произнёс дружеским тоном:

            — Володя! Преждевременно убиваться и паниковать не следует. Котик всё слышит и всё понимает. Своим поведением вы только ещё больше расстроите Барсика и этим самым причините ему дополнительный вред. Стрессы во время болезни никому не приносят пользу — ни человеку, ни животному. Тем более такому маленькому и горячо вас любящему существу.

            Мой строгий тон, врачебное назидание и то, что я охотно принял дружбу Владимира Еремеевича, назвав его тоже по имени, без отчества, сделали своё дело. Володя сразу взял себя в руки. Им овладело спокойствие. Румянец и испарина исчезли. Он стал похожим на собранного и выдержанного офицера — преподавателя военной академии. Именно таким он мне представился во время нашего разговора по телефону.

            — Володя! А как вы относитесь к уколам и сможете ли мне ассистировать? — спросил я.

            — Нет‑нет, Анатолий. В этом деле из меня помощник не получится. Мне кажется, что я не смогу даже наблюдать, как вы будете лечить моего сыночка. Я не готов к этому. Мне на это время лучше уйти в другую комнату. Вы, наверное, удивлены моим отношением к медицине?

            — Нет, нисколько не удивлён, — выступил я в его поддержку. — Мне приходилось в таких ситуациях сталкиваться не только с военнослужащими, но, что мне стало совсем удивительно, и с медиками, которые не только отказывались делать инъекции своим четвероногим любимцам, но точно так же, как и вы, уходили в другую комнату, лишь бы только не видеть подобных лечебных процедур. Но, правда, некоторые из них вскоре меняли свой взгляд на это и затем мне хорошо могли ассистировать.

            — Да, действительно, даже странно, что врачи не могли наблюдать за лечением своих зверушек, — произнёс с удивлением Владимир. И поспешно закрывая за собой дверь, добавил уже более уверенным голосом: — Может быть, и я смогу со временем стать вашим помощником…

            Сильный антибиотик, который мог спасти больного от пневмонии, следовало вводить только внутримышечно. С большим трудом нащупав на задней конечности котика мышцу или точнее то, что от неё осталось, я ввёл препарат. Атрофированное тельце даже не почувствовало вливающегося в него лекарства. Котик не то что не замяукал жалобным голоском, но даже ни разу не дёрнул лапкой. Конечно, в этом имелась и моя скромная заслуга, которая заключалась в щадящей методике проведения инъекции. В шприц вначале набиралось основное лекарство, а затем — раствор новокаина. И делалось это не просто так, а со знанием дела. Когда игла шприца прокалывала кожу животного и уходила глубже в мышцу, мой палец уже надавливал на поршень шприца. Новокаин выпускался первым и мгновенно вызывал обезболивание. В результате животное успевало почувствовать только кратковременный маленький укол. А на такие незначительные раздражители домашние кошки обычно не реагируют. Они их просто не замечают. Так произошло и с моим маленьким пациентом. Последующие подкожные инъекции жаропонижающего, сердечного средства и питательного раствора Барсик также не почувствовал. И всё потому, что у меня имелся ещё один маленький врачебный секрет. Дело в том, что лекарственные растворы, используемые для инъекций, мною всегда слегка подогревались до температуры тела. Ведь введение холодных лекарств у животного, даже у самого что ни наесть добряка могло вызвать недовольство и раздражение. Подобная отрицательная поведенческая реакция объяснялась только одним фактором — резко болевым ощущением в месте вливания.

            Так вот, после того, как котёнку были сделаны все инъекции, я крикнул Володе, чтобы он возвращался в комнату. А тот, приоткрыв дверь и слегка высунув голову, попытался расспросить меня и убедиться в том, что страшное для него уже позади:

            — Доктор! Не может быть? Вы делали уколы, а Барсик даже не вскрикнул, — удивлённо произнёс полковник, покидая своё убежище.

            — Не вскрикнул и не шелохнулся потому, что лекарства я вводил котику с анестетиком и в небольшом количестве… А вот чуть позже мне придётся Барсику ещё раз ввести питательный раствор глюкозы, но уже в гораздо большем объёме, вот тогда он может и поверещать, — объяснил я хозяину котика причину столь бесшумной процедуры, одновременно подготавливая к самому неприятному…

            — В каком объёме? — тут же полюбопытствовал Володя.

            — Сколько Барсик выпивает жидкости в сутки? — ответил я вопросом на его вопрос.

            Задумавшись, хозяин котика стал подсчитывать её количество:

            — Я ему даю парное мясо, творог, молоко… Молока — стакана полтора в день Барсик выпивает…

            — То‑то и оно — полтора стакана в день, одного молока, не считая выпитой воды в чистом виде и её содержания в съеденных продуктах, — подытожил я. — А сколько времени Барсик хворает — не пьёт и не ест?

            — Сорок восемь часов, — ответил по‑военному лаконично Володя.

            — Вот то‑то же. Отсюда и интоксикация. Всё дело в отсутствии поступления в больной организм необходимого количества жидкости. Поэтому токсины, вырабатываемые микроорганизмами в большом количестве вымывать из организма нечем. Они‑то и отравляют организм котёнка, — пояснил я.

            — Неужели полтора стакана будете вводить? — взволнованно спросил полковник.

            — Да нет. В первый раз котик получил всего сорок миллилитров. Это меньше четверти стакана. Предстоит же нам ввести — ещё столько и полстолька… И эту порцию Барсику будем вводить уже вместе с вами, но примерно через полчаса. Второй раз котик мне уже де даст так спокойно вводить лечебный раствор. Так что, дорогой хозяин, готовьтесь стать на время моим помощником, — ошарашил я его своим сообщением.

            После некоторой внутренней борьбы с собой, Володя был уже на всё согласен. Он так мне и сказал — лишь бы его Барсику полегчало. Но при этом он заключил со мной маленький уговор — котишку держать- то он будет, а вот смотреть на процедуру вливания ни за что не сможет — отвернется… Эти условия меня вполне устраивали.

            Я взглянул на часы. После инъекций прошло пятнадцать минут, и действие лекарств, по моим расчётам, уже начало проявляться.

            — Скоро котишке полегчает, — обнадеживающе сообщил я.

            Не успел я закончить фразу, как Барсик, словно в подтверждение мною сказанного, неожиданно сел на свой коврик под включённой настольной лампой и уже порозовевшим язычком начал вылизывать себе передние лапки и грудку.

            — Доктор! Вы правы! Барсику стало заметно лучше, — воскликнул Володя.

            И, схватив котёнка на руки и опять не сдержавшись, стал его целовать. Затем, что‑то вспомнив, быстро расстегнул несколько пуговиц на форменной тёмно‑зелёной рубашке и спрятал под неё котёнка. Однако котёнок находиться в темноте не пожелал. Он тут же высунул наружу свою осунувшуюся, но заметно оживившуюся мордочку и громко замурлыкал.

            Нам стало ясно, что антибиотик, анальгетик, сердечное средство и раствор глюкозы активно подействовали. А о положительном влиянии огромной любви хозяина на больного котёнка распространяться излишне.

            Когда новая порция питательного раствора глюкозы с витаминами была мною приготовлена и подогрета до температуры тела больного, я попросил Володю вернуть котёнка на стол и придержать его. Вытащив из‑за пазухи своё сокровище, он очень аккуратно и трепетно водрузил его на прежнее место и, слегка придерживая обеими руками, отвернулся.

            Мне пришлось тут же предупредить хозяина о том, что если Барсик вдруг начнёт громко вопить и вырываться, чтобы он открыто не проявлял своё волнение. Как я пояснил, эта реакция у котика может возникнуть не от боли, а от неприятного чувства распирания под кожей, вызванного объёмом вводимого раствора.

            Но маленький Барсик опять оказался молодцом. Никаких воплей и диких мяуканий мы от него так и не услышали. Он их просто не издавал. И не потому, что он испытывал удовольствие. Совершенно нет. Правда, и никакой боли котик, конечно, не испытывал, но вот дискомфорт он наверняка ощущал. Такое смиренное поведение больного вызвало у меня неподдельное умиление. Сам того не замечая, я полюбил это маленькое существо — смышлёного, умного и терпеливого кота с необычайно мягким покладистым характером.

            Когда под кожу худенького тельца котёнка уходили миллилитры тёплого питательного раствора, он не то что не дёргался, но даже не делал никаких поползновений вырваться из рук хозяина и убежать прочь. Барсик мужественно и молча переносил вливание. Лишь его тигровые лапки, словно в автоматическом режиме, то растопыривались, выпуская острые коготки, то сжимались. И так на протяжении всей лечебной процедуры.

            После окончания вливания Володя с чувством глубокого облегчения распахнул рубашку, приглашая Барсика опять спрятаться. Сообразительное животное тут же забралось в нагретое телом хозяина укромное местечко. Но на этот раз свою мордочку котёнок уже предусмотрительно не показывал. А его хозяин, довольный исходом лечения, опять повторил свой сакраментальный вопрос:

            — Дорогой доктор, мой Барсик поправится?

            — Конечно же поправится. Через неделю‑другую котишка будет уже бегать по квартире и, как раньше, играть в свои любимые игры.

            — С нетерпением буду ждать, когда настанет этот момент. Барсик обожает катать шарики для игры в пинг‑понг…

            Видя, что я снял халат, укладываю в саквояж инструменты и собираюсь уходить, Володя, немного стесняясь, предложил мне немного задержаться и с ним перекусить.

            — Анатолий! Вы не будете против, если мы выпьем за выздоровление Барсика и тем самым снимем стресс. Чисто символически, — пояснил он.

            Я чувствовал, что оставаться одному наедине с больным котиком Володе боязливо и волнительно. Но в то же время моё определение «одному», может быть, явилось не совсем правильным и точным, так как на письменном столе в деревянной полированной рамочке стоял портрет улыбающейся миловидной женщины с короткой стрижкой. К тому же во время мытья рук в ванной комнате я обратил внимание на висевший там женский банный халат, а на полочке под зеркалом находилось кое‑что из косметики и прочие принадлежности женского туалета.

            Других визитов в этот вечер я больше не планировал. Хозяин котика Володя как человек и как собеседник мне был интересен. К тому же возможность ещё некоторое время понаблюдать за динамикой улучшения состояния тяжелобольного котика после всех проведённых процедур с профессиональной точки зрения была мне только на руку. В практике ветеринарных врачей бывало так, что после терапевтического воздействия у животного сразу отмечалось заметное улучшение, а затем, через какой‑то короткий промежуток времени, состояние больного резко менялось в худшую сторону. Хотя такого, по моим расчётам, с Барсиком не должно было произойти, но тем не менее кто его знает…

            А ещё, как я успел признаться сам себе, мой пациент являлся необыкновенным очаровательным котёнком и вызывал только симпатию и положительные эмоции. Кроме того, уйти от больного малыша с твёрдой уверенностью, что ему стало стабильно лучше, для врача является тоже не последним делом. И я охотно согласился побыть с ними ещё некоторое время.

            Володя моему решению обрадовался. Его лицо светилось. Держался он уже спокойно и уверенно. Мы чокались миниатюрными, чуть более напёрстка, хрустальными рюмочками, наполненными до самых краёв холодной водкой, и произносили тосты за выздоровление больного, который с мурлыканьем дремал теперь у меня под пиджаком. И, как и во время лечебных вливаний, у Барсика периодически растопыривались передние лапки и выпускались острые маленькие коготки. Котик ко мне отнёсся с доверием, так как, наверное, сознавал, что врач спасает его от тяжёлой болезни.

            Хозяин, видя, что я глажу лапки его любимца, сообщил мне о том, что свойство топорщить лапки и при этом выпускать коготки у котика он заметил ещё с первых часов их знакомства.

            — Володя! Если, конечно, это не секрет, расскажите, пожалуйста, при каких обстоятельствах у вас в доме появился Барсик, — попросил я хозяина.

            — Анатолий, никакого секрета, в этом нет.

            Он бегло взглянул на женский портрет, как я уже сказал, стоявший на его письменном столе, и на какой‑то миг мне показалось, что в голосе мужчины прозвучали грустные душевные нотки, которые он от меня не смог скрыть.

            Тут мне стало немного не по себе оттого, что я непроизвольно затронул, по‑видимому, не очень‑то приятную для моего собеседника тему. Но вскоре понял, что Володе в этот трудный для него момент необходимо было поделиться со мной о так давно наболевшем в его душе. А почему именно со мной, мне стало понятно по ходу его рассказа.

            *

            Владимир Еремеевич являлся настоящим учёным — кандидатом технических наук. Имел много публикаций, как в открытой, так и закрытой от посторонних глаз печати и несколько авторских свидетельств на военные изобретения. У него, как говорят в научном мире, имелась уже своя школа со значительным количеством учеников. А это всё, не говоря уже о докторской диссертации, защита которой планировалась на осень, требовало огромного количества умственных затрат, больших физических сил, а самое главное, времени… А именно его постоянно не хватало. Особенно на личную жизнь. Но Володя об этом старался не думать, рассчитывая, что после защиты диссертации с дефицитом времени будет покончено. И если он с этим как‑то мирился, то его жена, Лиза, так жить больше не хотела. Она постоянно скучала.

            В один из редких для Володи выходных дней Лиза в своей излюбленной артистической манере сообщила ему, что с «учёным сухарём» больше жить не намерена. У неё появился мужчина — режиссёр республиканского театра, который может уделять ей не только массу времени, но способный её развлекать и по‑настоящему любить.

            Вечером того же дня этот самый мужчина — высокий голубоглазый блондин, достаточно полный, с оттопыренным не по возрасту животом — появился у них в квартире. Он тоже с напыщенным артистизмом довёл до сведения Володи, что приехал за Лизой и что его «фольксваген» стоит у подъезда. Его ломанный русский язык с характерным прибалтийским акцентом, ладно сидящий берет, массивный золотой перстень с крупной красной стекляшкой на пухлом мизинце, создавали о нём впечатление, как об удачливом и очень обеспеченном и совершенно не обременённом никакими служебными делами человеке. А ещё от этого господина исходил стойкий, тошнотворный запах духов, который после их отъезда никак не выветривался из квартиры. Даже сквозняк не давал никакого эффекта.

            Обалдевший от такого неожиданного и неприятного сюрприза брошенный муж понял, что в квартире с чужим запашком находиться он больше не может, а тем более спать. Поэтому он сел в машину и через час был у себя на даче в ближнем Подмосковье.

            Дача, которую ещё до войны построил его отец с дедом, последнее время служила его укрытием. Лиза здесь почти никогда не бывала. Во‑первых, она никак не могла простить свёкра за то, что он высказался против их брака. Старый генерал, видимо, сразу раскусил будущую невестку, никчёмную женщину, бесталанную актрисульку и любительницу богемного времяпрепровождения. А когда его не стало, она категорично заявила Володе, что по принципиальным соображениям не переступит порог этого жилища.

            Проснувшись в семь ноль‑ноль, Володя, как обычно, сделал зарядку. Через силу позавтракав, не зная, чем себя занять, чтобы как‑то отвлечься от дурных мыслей, которые его так и не покинули со вчерашнего вечера, вышел в сад.

            Погода стояла чудесная, солнечная и по‑летнему тёплая. Птички на все голоса распевали свои песни. Володя бесцельно шёл по садовой дорожке, пролегающей между вишнёвыми деревьями. Он думал о том, как в одночасье может разрушиться семья. Хотя, в общем‑то, он отлично понимал, что это им слишком громко сказано…

            Несколько раз его голова натыкалось на низко свисающие ветки со спелой вишней. Володе вспомнилось детство, когда, будучи мальчишкой, он залезал на вишню и, удобно устроившись в раскидистых ветках, наедался спелыми ягодами. Причём косточки он по научению отца разбрасывал по участку, чтобы через много лет на этих местах выросли молодые деревца на смену старым. Вот они и выросли. И вишни на них созрело много.

            «Если бы папа был жив, то наверняка попросил бы меня собрать урожай и угостить соседей», — подумалось Володе.

            С ними он и сейчас поддерживал самые тёплые отношения. А одна из соседских семей являлась ему почти что родной. Его отец и их сосед, дядя Коля, тоже генерал и фронтовой друг отца, имели совершенно одинаковые довоенные деревянные дачи. Так получилось, что и в городе они жили в одном громадном доме у метро «Сокол», только в разных подъездах, но в совершенно одинаковых по планировке и метражу квартирах. После безвременной кончины мамы отец снова уехал на Кубу, а Володя на некоторое время переселился к дяде Коле. У него тоже был сын — Павлик, ровесник Володи. Ребятам вдвоём жилось весело и дружно. Ходили в один класс, вместе делали уроки и развлекались. Дело в том, что Павлику на день рождения его дядя — родной брат отца, подарил американский мотоцикл «Харлей» довоенного образца. Но он уже тогда имел карданный вал, что позволяло двухтактному двигателю развивать на дороге большую скорость. Друзья быстро освоили железного коня и после занятий в школе по очереди катали своих одноклассников, а затем катались сами.

            Как‑то вечером Павлик на мотоцикле отправился в другой район города на свидание к знакомой девушке. Но в районе Самотечной площади был сбит встречным грузовиком. Очевидцы рассказывали, как Павлик, кубарем падая с мотоцикла и ударившись головой о бордюрный камень, громко вскрикнул и потерял сознание.

            Институт скорой медицинской помощи имени Склифосовского от места трагедии находился совсем рядом. Но несмотря на это, скорая помощь довезти юношу живым не успела. При переломе основания черепа и разрыве внутренних органов редко кому удалось остаться в живых.

            Если бы тогда промышленность выпускала защитные мотоциклетные шлемы и специальные упругие костюмы, такие как сейчас, — остался бы в живых мой дорогой и любимый друг… «Надо бы вишню собрать и отнести маме Наде, да помянуть Павлика», — подумал Володя.

            Сходив в сарай за длинной лестницей‑стремянкой и разложив её, он окинул взглядом фруктовый сад… Вот и самое плодоносящее вишнёвое дерево. Все его верхние ветки густо усеяны крупной спелой вишней. Преодолев несколько ступенек, Володя, понял, что выше по лестнице забираться небезопасно. Стремянка стояла на неровном земляном грунте довольно неустойчиво и даже при небольшом движении его тела предательски шаталась. Спустившись с лестницы, он решил переставить её на другое место, чуть левее. Однако выбрать более ровную площадку мешала высокая трава и бурно разросшаяся дикая малина. Подходящего идеально ровного места рядом с деревом не оказалось. Для того чтобы как‑то увеличить устойчивость стремянки и не сверзиться с верхотуры, следовало подложить под неё кирпич или обрезок толстой доски — что‑то надёжное и ровное или придумать иное… Именно последнее он и выбрал…

            И вот физически здоровый мужчина, собрав всю свою недюжинную силу, приподняв стремянку, решил резким движением опустить её так, чтобы одновременно все четыре конца лестницы вошли в мягкую землю. Только таким, как казалось, самым простым способом, можно было добиться устойчивого положения лестницы. Но вдруг какая‑то неведомая сила остановила размашистое движение…

            Володя заметил или, скорее, включившимся подсознанием почувствовал, что именно в том месте, куда должен был вонзиться один из концов лестницы, лежит маленькое существо. От неожиданности и испуга, что тяжёлая лестница вмиг убьёт живой пушистый комочек, Володя, уже не в силах остановить движение тяжелой стремянки, смог лишь только изменить её направление. Он отбросил стремянку в сторону с такой силой, что потом долго не мог поверить в свои метательные способности.

            Действительно, в высокой траве, среди поросли малины, безмятежно спал малюсенький котёнок необыкновенной тигровой расцветки. На шум грохнувшейся оземь лестницы малыш не обратил никакого внимания. Только тогда, когда Володя раздвинул высокую траву, и жаркие солнечные лучи осветили пушистое тельце, котёнок нехотя приоткрыл большие светло‑серые глаза. Со сна ничего не понимая, но и не чувствуя для себя никакой опасности, он заложил переднюю лапку под свою маленькую головку, обращённую в сторону подошедшего человека, и, перевернувшись на спинку, выставил, словно на показ, животик, покрытый шерстью удивительной лягушачьей раскраски. Затем, зажмурив от яркого солнца глазки и сладко зевнув, котёнок снова погрузился в по‑детски крепкий безмятежный сон.

            От едва не случившейся с малышом трагедии мужчиной овладел какой‑то ступор. Он так и не понял, сколько времени неподвижно сидел подле спящего найдёныша и любовался им. Котёнок его словно загипнотизировал. Володя забыл обо всём на свете. Часы для него словно остановилось. В голове полковника витала только одна мысль: если бы не доля секунды, отпущенная «кем‑то сверху», то он наверняка раздавил бы котёнка тяжелой лестницей. Только короткий писк — и смерть. Малыш мог погибнуть точно так же, как его друг Павлик, всего за один миг…

            По мере того как Володя наблюдал за спящим очаровательным существом, которому, по‑видимому, снился какой‑то радостный сон, его грустные мысли вскоре отошли на задний план, а затем и вовсе развеялись. К тому же котёнок во сне начал по‑настоящему улыбаться. Не сдерживая нахлынувших эмоций, Володя, не в силах дождаться, пока он проснётся, поднял с травы невесомое пушистое сокровище и нежно прижал к своей груди. Затем, расстегнув форменную рубашку‑куртку, упрятал под неё спящее сокровище.

            Находиться под рубашкой, рядом с тёплым человеческим телом, котёнку очень понравилось, и он громко замурил. Затем, уткнувшись ротиком в пришитую изнутри маленькую запасную пуговицу и, по‑видимому, приняв пластмассу за материнский сосок, стал аппетитно её сосать.

            — Да ты, малыш, голоден! — догадался Володя. — Пойдем в дом, сейчас дам тебе поесть.

            Быстро подогрев молоко, он перелил его в блюдечко и пододвинул котику. Тот с жадностью стал его лакать. А Володя, чувствуя, что котёнку этого явно мало, приготовил новую порцию еды, на этот раз из измельченного сыра, белого хлеба и сливок. Угощение котёнку понравилось, и вскоре всё оказалось в подлиз съеденным.

            С раздувшимся животиком, слегка косолапя при движении по скользкому крашеному полу, гость с большим интересом принялся изучать веранду. Он обнюхивал и осматривал стоявшие на полу предметы и обувь. Не забыты были и укромные тёмные уголки. Особый интерес у котика вызвали пространства под двумя шкафами. Распластавшись на своём кругленьком сытом брюшке, словно на мячике, он ловко заползал под шкаф и, побыв там некоторое время, с трудом выбирался. И вновь уползал уже под другой.

            А когда веранда оказалась исследованной, котик, забравшись на колени своего хозяина, попытался проникнуть в так полюбившееся ему укромное тёплое местечко — под рубашку. Володя сразу понял намерения маленького создания и помог ему это сделать. Но спокойно под рубашкой котику не сиделось. После непродолжительного сосания пуговицы рубашки, он по голой спине Володи предпринял попытку забраться ему на плечо. Когда же это наконец‑то удалось ему сделать, он уткнулся мордочкой в шею своего нового друга и, громко муря, стал нежно прикусывать ему мочку уха.

            Однако ни пронизывающая боль в теле от острых когтей котика во время его перемещения под рубахой, ни ощущение уколов от вонзающихся в ухо тонких острых кошачьих зубов почему‑то не вызывали у Володи желания сбросить с себя животное. В душе человека неожиданно появилось какое‑то совершено незнакомое и неизведанное для него чувство, которое из ещё не совсем понятного, расплывчатого ощущения вскоре обрело не только контур, но стало вполне реальным и конкретным.

            Взрослый мужчина чётко осознал и мгновенно разобрался в возникшем чувстве… От сделанного им открытия Володя немного смутился — найденный им котёнок вызвал в его душе такое счастье, словно он стал отцом только что народившегося желанного младенца, зачатого в счастливом браке.

            Дело в том, что детей у Володи от брака с Лизой не было. И видимо вот это, для многих мужчин заветное чувство отцовства, проявилось у него при появлении крохотного, совершенно беззащитного и очень доброго живого существа, которое едва не было им случайно погублено.

            Володя назвал котика Барсиком. Тигровая окраска шерсти, полосатые с чёрными носочками лапы, огромные и красивые глаза, длинный хвост, а главное, отличный характер как нельзя лучше подходили под это имя. А когда Барсик забирался в постель к хозяину и долго‑долго, прежде чем улечься выбирая подходящее местечко, топтал его, Володя нежно оглаживал его и весело приговаривал:

            — Сынок, ложись поскорее, а то затоптал совсем своего папочку…

            Котёнок обычно укладывался не в ногах, а на подушке, рядом с головой человека. При этом своим холодным и влажным носиком он непременно утыкался в тёплую шею любимого человека и под своё громкое мурлыканье засыпал. Засыпал спокойным и умиротворённым сном и его хозяин.

            Эта неожиданная встреча человека с котёнком для нарушенного душевного состояния одинокого мужчины сыграла роль самого настоящего спасательного круга. Во время своего рассказа Володя мне откровенно признался, что в какой‑то момент даже вспомнил о дачном тайнике, в котором лежал отцовский пистолет. В тот момент, когда Лиза так бесцеремонно и бессердечно ему заявила о разводе и с самодовольным напомаженным господином демонстративно покинула квартиру, Володе показалось, что большие напольные часы, стоявшие в гостиной, перестали тикать, а их громкий мелодичный бой сделался неестественно глухим и еле слышным.

            Одним словом, он тогда решил — жизнь у него закончилась… И когда Володя сидел за рулём автомобиля, нещадно давя на педаль газа, километр за километром приближаясь к даче, ему вспомнились рассказы отца о том, что в том далёком и тревожном тридцать седьмом году, ложась спать, тот обязательно клал под подушку заряженный пистолет. В камеру Лубянки отец идти не собирался, так как хорошо знал, что ему живому оттуда уже никогда не выйти. Многие его сослуживцы, в том числе начальник, маршал бронетанковых войск, в ком он был уверен как в самом себе, по энкеведешным байкам оказывались германскими или японскими шпионами и после мучительных подвальных пыток все как один оказались расстрелянными.

            — Лучше я сам себе пущу пулю в висок, чем кто‑то меня застрелит в затылок, словно трусливого и подлого врага своего народа, — рассказывал он через несколько лет повзрослевшему сыну.

            Однако судьба к отцу оказалась благосклонной. Но тем не менее он до самой смерти бережно хранил личное оружие как память о пережитых годах мракобесия. Оно по‑прежнему лежало в кожаной кобуре, вычищенное и смазанное.

            Приехав на дачу, Володя сразу не бросился к оружию, а просто ещё раз проанализировал всё происшедшее с ним и сравнил с безвыходной ситуацией, в которой мог оказаться его отец, попав на Лубянку. Образованный и честный офицер за свою прямолинейность дважды едва не поплатился жизнью в предвоенные годы. Начавшаяся Великая Отечественная война потом доказала всю правоту его взглядов и выступлений в Генеральном штабе с утверждениями о том, что фашистов на конях‑рысаках и велосипедах не победить. Так же, как и технически устаревшим маломощным лёгким танкам со слабой лобовой бронёй на полях сражений с совершенной техникой противника делать будет нечего. Однако находились и такие, кто кричал и с пеной у рта доказывал обратное: что, мол, конь остаётся непревзойденным современным «боевым оружием».

            Ну а что такого трагического произошло в его жизни? Что следует из того, что его оставила жена — несостоявшаяся актриса, красивая, но взбалмошная женщина с неуравновешенным характером, любительница богемной жизни, которая всё свободное время посвящала только своей персоне? Задав себе эти вопросы и подумав, Володя твёрдо ответил — ровным счётом ничего… Поэтому он не только не протянул руку к оружию, но даже к рюмке с вином. Здравомыслящий человек твёрдо знал — всё это удел людей со слабой и болезненной психикой. Произнеся известную русскую пословицу: «Утро вечера мудренее», он улёгся спать…

            Солнечное утро действительно оказалось не только мудрым, но ещё и преподнесло ему такой драгоценный подарок. И даже он, полковник, выросший в семье военнослужащего атеиста, в тот момент, когда поднял на руки едва не убиенного ненароком котёнка, подумал о человеческой судьбе и о Боге, который порой удерживает людей не только от необдуманных скоропалительных поступков, но и незримо регулирует устройством всей их жизни…

            Продолжение следует