«Ой, Морозов, ты слышишь, Морозов,

            За себя меня замуж отдай!»

            из песни

            Серёжа вырос без отца. Помнил только затёртую матерью фотографию, запрятанную где‑то в шкафу, и что когда нашёл её, мама была недовольна.

            Это был вечер первого сентября, Серёжа полез в шкаф мамы, чтобы достать оттуда тетради и канцелярские принадлежности на свой первый учебный день. Сразу за какими‑то бумагами и папками ему прямо в руки упала старая чёрно‑белая фотография, сложенная пополам. Серёжа развернул её.

            — Кто это с тобой? — спросил он.

            — Это… — мама Сергея замешкалась. — Это твой папа…

            Маленький Серёжа не сразу понял, что подразумевает мать. Да, он знал дедушку, который проводил с ним почти каждый день: забирал иногда из школы, чтобы отвести на секцию по теннису, ходил иногда гулять, когда у мамы были планы, а в иные дни просто забирал его к себе на выходные. Но семилетний Серёжа совершенно точно понимал, что дедушка — это дедушка. Мамин папа, у которого не очень много сил и который находится вне какой‑то категории. Дедушка и дедушка. То же самое что очень старый друг.

            А сейчас, услышав «папа», Серёжа ощутил какие‑то новые чувства, совершенно новые вибрации. Что‑то глубинное далёкое и тёмное проснулось в нём.

            «Папа… Я и не думал, что у меня есть папа. Точнее, подозревал, конечно. Но его никогда не было в моей жизни».

            Серёжа привык к отсутствию папы, а точнее — к тому, что по отношению к нему такое понятие, как «папа», не может быть применено.

            С фотографии на него смотрел улыбающийся, высокий, красивый и, наверное, сильный мужчина с тёмными усами. Мужчина обнимал маму за талию и немного наклонял её, как будто они были в танце.

            Неужели это мама на фотографии? Сергей не узнал её и даже перевёл на мгновение взгляд в сторону двери, у которой она стояла. Да, это была она. Но совсем другая. Не та, что здесь. Как будто её сестра. Но не она. Никогда он маму не видел такой, как на фотографии, — счастливой и безмятежной. Лицо папы было затёрто, словно специально, а фотография была согнута пополам, ровно разделяясь на половину мамы и половину папы.

            Мама подошла к Серёже и спешно, но аккуратно забрала снимок из его рук.

            — Я не видел её раньше.

            — Да, Серёжа… — Мама помяла фотографию в руках.

            — А где он? Он придёт?

            У ребёнка совсем другие представления о времени и о причинно‑следственной связи. Серёжа увидел фотографию и, конечно, подумал, что если увидел папу и он у него есть, то папа должен появиться прямо здесь и сейчас.

            — Он сейчас не сможет прийти…

            Мама тянула слова, говорила опустив голову, и всякий, сколько бы то ни было разбирающийся в людях человек увидел бы в ней жгучее желание выйти из этого разговора или слить его куда‑то в другую сторону. Она потеребила фото в руках, а потом запрокинула голову и прибирала волосы.

            — Он не сможет прийти… Он уехал надолго… Он военный, — вдруг с выдохом сказала мама.

            Серёжа покрутил головой, переводя взгляд с матери на шкаф. Вопросов появлялось всё больше.

            — Он никогда не придёт? — вдруг спросил он.

            — Я не знаю, — почти по слогам ответила мама. — Но он тебя очень любит… — снова на вдохе сказала она.

            В тот день Серёжа не мог уснуть. Спал он с мамой в одной комнате, так как боялся спать один. Мама уснула быстро — устала на работе, а Серёжа вертелся не в силах найти себе места. В его сознании появился новый образ — смутный образ молодого красивого мужчины, обнимающего его мать, образ, который в доли секунды стал частью его естества.

            — Пора спать, Серёжа, — раздался из какого‑то далёка спокойный и ласковый мужской голос. — Давай засыпай, — продолжил он.

            Это был мягкий, обволакивающий, добрый и сильный голос. То ли откуда‑то сверху, то ли откуда‑то изнутри, но Серёжа сразу и безусловно понял, что это был голос папы.

            И успокоился, а через несколько минут действительно уснул.

            На следующий день, после школы, Серёжа совсем иначе стал смотреть и на дедушку, и на себя самого, и на своих одноклассников, потому что узнал, что у него есть папа.

            Первые три класса в жизни мальчика — самые сложные. Нужно самоутвердиться в коллективе маленьких людей, которые, управляемые каким‑то непостижимым общественным механизмом, могут быть значительно более жестоки и нечувствительны к чужой боли, чем взрослые.

            Наверное, потому, что дети — зеркало своих родителей, своего окружения и своего общества. Но отчасти именно поэтому детей нельзя ругать. Дети, как и соседи, — от Бога.

            В классе Серёжи учился один высокий и очень сильный парень, который регулярно пинал Серёжу и других, более мелких ребят исподтишка или скидывал их вещи с парты. Обычно Серёжа не реагировал, просто ждал, когда обидчик от него отстанет. В иные дни говорил мальчику, по совету мамы, которая считала, что нужно просто найти с обидчиком общий язык, что ему это не нравится. А в другие — просто поднимал свои вещи и рассказывал учительнице, но это не приводило ни к какому результату.

            Сегодня история повторилась. После физкультуры большой парень выкинул вещи Серёжи с лестницы. Серёжа собирал их, снова чувствуя себя оскорблённым и униженным до глубины души, снова ползая в поисках своего рюкзака и разлетевшихся по площадке ручек. И вдруг услышал внутри тот же ласковый ободряющий голос, который обозначил как голос папы.

            — Сынок, я с тобой, — твёрдо и настойчиво проговорил он.

            И голос этот изменил привычные реакции мальчика.

            «Никто не смеет так вести себя со мной!» — решил он.

            Резкими движениями впихнув вещи в рюкзак, Серёжа побежал наверх к своему обидчику. Догнав его, Серёжа толкнул парня в плечо.

            — Слышишь, ты! Хватит трогать мои вещи!

            Обидчик тупым, непонимающим взглядом уставился на Серёжу и, не говоря ни слова больше, развернулся в сторону раздевалки.

            Серёжу колотило изнутри — и от ярости, и от страха. Но страх был лишним. Его обидчик, увидев сколько бы то ни было выраженный отпор, по крайней мере сегодня, уже не был готов проявлять агрессию.

            Со школы Серёжу забирал, как обычно, дедушка. Сегодня мальчик уже не рассказал никому, что его обидели в классе, как и не рассказал о том, что смог себя отстоять. Во‑первых, обычно дедушка только слушал и покачивал головой, а во‑вторых, Серёжа хотел рассказать об этом папе.

            Дома его всё ещё колотило. И когда дедушка ушёл смотреть новости, Серёжа снова полез в мамин шкаф, где хранились фотографии. Отложив уже знакомые ему книжки и старые документы, он нашёл заветный снимок папы и достал его.

            — Привет, папа.

            — Привет, сынок.

            — Я сегодня смог защитить себя.

            — Ты молодец, сынок. Я всегда в тебя верил и верю.

            — Папа, я тебя увижу когда‑нибудь?

            — Может быть, сынок. Я думаю, когда‑нибудь — обязательно.

            Они проговорили, может быть, час, может быть, несколько минут. Серёжа отвлёкся только тогда, когда понял, что звука новостей уже нет, а в коридоре раздались шаркающие тяжёлые шаги.

            — Это дедушка! Я должен заканчивать.

            — Я всегда с тобой, сынок.

            Серёжа кинул фотографию обратно и накрыл её бумагами.

            — Ты что здесь делаешь? — Дверь открылась, и дед вопросительно и немного хмуро посмотрел на внука.

            — Да ничего…

            — Мать сказала, что тебе нужно сделать уроки до её прихода.

            — Да, я сделаю.

            — Давай делай, — вторил дед.

            — Ты будешь спать? — спросил Серёжа.

            — Да, я, пожалуй, посплю, — сказал, зевая, дедушка, вспомнив о сне сразу, как это слово было озвучено.

            — Я сейчас пойду делать, — пообещал Серёжа.

            — Да, давай иди к себе, нечего у матери в комнате сидеть, — как будто в чём‑то подозревая его, утвердил дед.

            Серёжа вышел из спальни мамы и прошёл в свою комнату. Ни о ком другом, кроме папы, он уже думать не мог. На автопилоте Серёжа сделал домашнее задание. В зале посапывал дедушка, и внук снова решил вернуться к фотографии отца.

            Открыв шкафы, мальчик достал снимок, чтобы вновь увидеть чёрно‑белое изображение высокого красивого мужчины с усами и шевелюрой, который обнимал его маму.

            «Какой у меня красивый и сильный папа. Какая счастливая мама», — думал Серёжа.

            Сейчас папа не разговаривал с ним. Папа знал, когда нужно начать говорить, ведь сейчас маленький Серёжа просто смотрел на него и поглаживал ручкой фотографию родителей. Как давно это было, ещё до него, а значит — было неправдой.

            Мама вернулась раньше обычного и была немного взволнована. Конечно, встревоженность сына передавалась и ей тоже. Она хорошо его понимала, хорошо его чувствовала, и вообще, у них было практически полное эмоционально‑нравственное слияние. Серёжа рассказывал ей всё, что с ним происходило, в основном это происходило в те минуты, когда они засыпали вместе.

            Мама старалась не слишком его изнеживать и была достаточно умной женщиной, чтобы понимать, что мальчика нужно воспитывать с элементами строгости и дисциплины, но сама могла обеспечить это лишь частично.

            К её счастью, Серёжа был умным ребёнком, и по характеру, который, несомненно, у большинства людей является врожденным качеством, был достаточно понимающим, цельным и спокойным мальчиком.

            Все кризисы до семилетнего возраста Серёжа прошёл достаточно гладко. Да, в детстве он одно время много шалил, но потом озорство как рукой сняло. Ребёнок всё же может по‑настоящему баловаться только тогда, когда есть папа. Потому что шалить и баловаться дети обычно могут только при чувстве безопасности, которое в полной мере может обеспечить лишь отец.

            — Серёжа, собирайся! У меня для тебя сюрприз!

            Из зала донеслось кряхтение проснувшегося деда.

            — Какой? Мы куда‑то идём? — выбежал в коридор Серёжа.

            — Собирайся, увидишь! — Мама поцеловала сына. — Как твой день? — весело спросила она.

            Мама знала, как потрясло сына последнее событие. Конечно, он спрашивал о папе и раньше, особенно в возрасте трёх — четырёх лет. Тогда она находила, что ответить: что он уехал надолго, но когда‑нибудь обязательно вернётся; говорила, что он в дальнем плавании или в далёкой стране и когда‑нибудь приедет, но она не знает когда. Часто Серёжа засыпал под рассказы мамы о его папе, и истории эти, конечно, были выдуманные и никогда не повторялись. А после пяти лет мальчик перестал спрашивать об отце.

            Они расстались на последнем месяце её беременности. Он действительно уехал, но в другую страну — в США. Ему дали визу ровно в те дни, когда у неё вот‑вот должны были начаться роды. Конечно, он предлагал ей тоже сделать визу, чтобы они улетели вместе, но не получилось.

            Тогда это даже казалось правильным — начало девяностых, вокруг беззаконие, безнадёжность и бесперспективность. Его единоличный отъезд выглядел логичным. Пусть едет, закрепится и укоренится там, решила она, а потом уж вернётся с деньгами или за ними.

            Тогда она в это верила. Он, может быть, тоже, но это не точно.

            Он улетел за две недели до её родов. Знакомые из Америки, помогшие с визой, предложили ему работу, и откладывать поездку было нельзя. Они остановились на том, что будут связываться каждую неделю в установленное время. Телефон и контакты он ей должен был прислать позже по телеграфу или международным письмом.

            — Ты же вернёшься? — спросила она его.

            — Конечно, — вполголоса отвечал он.

            Через полмесяца она родила. Ни звонков, ни телеграмм от него не приходило. Лишь на второй месяц после рождения Серёжи пришло письмо, от какой‑то Саманты Тейлор, написано оно было рукой отца. В письме было указано, что всё хорошо, что о нём не нужно беспокоиться, что с ним всё в порядке и он ещё напишет, как только появится лучшая возможность. Ни вопросов о сыне, ни о матери. Но ведь письмо международное! Много знаков не указать…

            Мама Серёжи спрятала письмо в шкаф, в котором оно хранилось и по сей день. Хорошо, наверное, что Серёжа не нашёл его.

            Она регулярно доставала их совместную фотографию, которая была сделана незадолго до её беременности, и смотрела на неё — единственное свидетельство того, что у неё когда‑то был мужчина, который её любил и с которым у них был общий ребёнок.

            Так же и день назад, она просто достала эту фотографию, когда настала ночь, и Серёжа уже спал. Хотела ещё раз посмотреть на него и как бы сказать ему:

            «Ну вот, ребёнок, о котором ты никогда не заботился, о котором ничего не знаешь, который тебя не интересует, уже пошёл в первый класс».

            Она думала, что скажет это, а потом навсегда избавится от фото или просто спрячет его — далеко‑далеко. Но от усталости и расслабленности не положила снимок вглубь шкафа, как раньше, потому Серёжа и нашёл его.

            Мама никогда больше не собиралась возвращаться к разговору о его отце, ведь Серёжа уже давно не поднимал эту тему. Он вырос с пониманием, что это бессмысленный разговор. Но неожиданно тема папы вновь стала актуальной, а вопросы ребёнка семи лет и ребёнка трёх лет — это совсем разные вопросы по уровню осознанности и последствий.

            — Мы сегодня идём в аквапарк, а потом вы с дедушкой останетесь на кружке машиностроения, — празднично и торжественно сказала мама.

            Вчерашний казус нужно было чем‑то перекрыть — эмоциями, событиями, действиями. Мама даже была готова взять внеочередной отпуск, чтобы съездить куда‑то с Серёжей, дабы насытить его жизнь новыми эмоциями и устранить вчерашний эпизод. Она часто привлекала к этому дедушку — своего отца, потому что и интуитивно, и осознанно понимала — мальчику нужен мужской пример. При этом собой она практически жертвовала. Она не встречалась ни с кем, и Серёжа никогда не видел её даже с временными партнёрами.

            Они пошли в аквапарк, а потом на кружок машиностроения, а через неделю мама всё же взяла путёвку в Турцию втроём на две недели — она, Серёжа и дедушка. Потому что увидела, что Серёжа изменился, что он уже не такой спокойный, покладистый и безмятежный мальчик, как раньше.

            Где‑то он стал серьезнее, где‑то — непривычно активным, где‑то — молчаливым. А она стала чувствовать, что как будто теряет его, что это уже не тот Серёжа. Конечно, её это беспокоило, и, конечно, она понимала, из‑за чего это могло быть.

            Они приехали в Турцию. Мама водила сына везде, где можно, и в один из вечеров, на ужине, когда дедушка уже отправился спать, Серёжа всё‑таки спросил её:

            — Мама, почему с нами нет папы?

            Началась календарная осень, но в Анталии особенно хорошо в это время года: поздний сентябрь дарил Турции тёплую морскую воду, свежий ветер, цветущие розы и спокойствие закончившегося туристического сезона.

            — Сынок, папа есть, он с нами… — начала она.

            Но не смогла рассказать правду, да и рассказывать было нечего, она, по сути, ничего о нём не знала. Только то, что он признавался ей в любви, что вроде как радовался её беременности и ждал их ребёнка, а потом уехал, и ничего больше, кроме письма, на обратный адрес которого она писала неоднократно, но ни разу не получила ответа, она от него не видела. Только один раз на их адрес пришло её же письмо с пометкой «вернуть отправителю», а он, папа Серёжи, просто исчез.

            — Папа далеко, но он с нами. Это, правда, единственное, что я могу сказать, — проговорила мама. — И я всегда с тобой, сынок. — Она взяла обе его ручки в свои и посмотрела на него.

            Она была красивой в свете розового заката и окружающей их зелени парка при отеле. Такой Серёжа её и запомнил.

            — Я когда‑нибудь найду папу, — сказал он, а мама поцеловала его и обняла.

            Они подвинули стулья друг к другу, сели рядом в турецком ресторанчике при отеле и стали оба смотреть в сторону моря — на закат.

            Когда они вернулись, Серёжа больше вопросы о папе не поднимал. Он всё понял, в том смысле, что больше спрашивать нечего, что мама его ни в чём не обманывает. Да и тема папы стала для него глубоко интимной, он уже не мог говорить об этом даже с мамой.

            Каждый день он мысленно обращался к отцу. Его голос стал неотъемлемой частью Серёжиной жизни, словно так было всегда и по‑другому быть не могло. Папа помогал ему в любых ситуациях — при конфликтах в школе, при разборках во дворе, при неудачах на тренировках, при проблемах в учёбе. При любых сложностях не только мама поддерживала его, но и папа — этот голос, о котором он никому не говорил, но который всегда был с ним.

            Голос папы помог ему вырасти, помог преодолеть кризисы школьных лет. Да, Серёжа был, по сути, обычным парнем, он не стал звездой школы, не собирал себе девочек как трофеи. Но этот голос говорил ему, что хорошо, а что плохо. Этот голос говорил ему, что нужно читать книги, учиться, помогать маме. Этот голос стал тем, на кого Серёжа хотел равняться — на папу.

            В конце концов из худенького и субтильного мальчика Серёжа вырос в привлекательного, перспективного и образованного парня. Семью завёл рано. Нашёл девушку в университете под стать себе — симпатичную, умную, воспитанную. И почти сразу у них с женой родился сын.

            Голос папы стал затихать. С каждым днём он всё меньше и меньше разговаривал с Серёжей. Ведь Серёжа и сам стал папой. И по мере того, как проходило время, а работа, семья и появившиеся обязательства окружали его, голос папы становился всё тише.

            Тем не менее Серёжа оставался предан себе. Он помнил, что обещал маме найти папу. И однажды нашёл его.

            Серёжа всегда искал отца через социальные сети, но без толку. Лишь с появлением ботов, позволяющих поиск по фотографии, ему улыбнулась удача.

            Он нашёл родителей папы в «Одноклассниках». Точнее, нашёл свою бабушку — она была подписана «Светлана (Саманта) Тэйлор, живущую в городе Орландо, штат Флорида. Оказалось, он отправился туда не к каким‑то знакомым, а к своей матери.

            С колотящимся сердцем Серёжа открыл и пролистал фотографии. Среди десятков снимков были поездки, аттракционы, дворовые украшения, и… Серёжа перестал кликать.

            На фотографии все улыбались: и пожилые бабушка с дедушкой по краям, и мужчина посередине, чудовищно похожий на тот образ, что он помнил с семи лет, только постаревший. Длинная толстая линия морщины, как тяж, шла от его глаз и краёв губ. Такие выраженные складки бывают или у грешников, или у тех, кто смеётся, когда хочется плакать.

            Это был он, его папа. В первый раз Серёжа увидел его не на той старой заветной фотографии. В какой‑то момент всё происходящее показалось ему нереальным. У Серёжи закружилась голова. Закружилась так, что Серёжа не сразу обратил внимание или не сразу осознал, что на фотографии были ещё люди — несколько детей примерно семи‑восьми лет, которых его папа держал за плечи. Выставлено фото было более десяти лет назад.

            Серёжа открыл комментарии.

            «Света! Поздравляю внуков с первым школьным днём!»

            «Спасибо, Мариночка, — отвечала бабушка Серёжи. — Дети уже привыкли, заводят новых друзей».

            Серёжа судорожно принялся листать фотографии дальше. По ним можно было догадаться, что у его папы есть другая семья, и этой семье уже много лет, а сводные братья Серёжи младше его на десять или около того лет. Долгое время семейство явно жило в США, но последние фотографии выложили уже давно, более шести лет назад, и где они сейчас, было непонятно.

            Серёжа нашёл в друзьях своей бабушки на «Одноклассниках» предполагаемый аккаунт папы — Василий Морозов. Фотографий не было, только дата рождения и несколько записей на стенах — поздравления с днём рождения.

            Серёжа начал искать на «Фэйсбуке», «ВКонтакте», в «Одноклассниках» — может быть, есть ещё странички? Но тщетно. Пока, наконец, в тех же «Одноклассниках» не увидел до этого не замеченную им отметку «Камилла Морозова» и не нажал на неё. Это была жена его отца, точнее — вторая жена, а совсем точнее — единственная, потому что с мамой Серёжи отец в официальном браке не состоял.

            По найденным фотографиям в профиле Серёжа понял, что они уже несколько лет живут в Москве, по каким‑то причинам вернулись обратно. Уже подросшие дети, выглядящие как Серёжа сейчас, фотографировались с мамой, с бабушкой, друг с другом, но фотографии его отца среди снимков не было.

            Серёжа почувствовал себя как на эмоциональных качелях. Двадцать пять лет поиска, ожиданий, терзаний и тоски обрели материальный вид. Пространство сошлось в этой комнате, на этом компьютере, и портал с ним, маленьким семилетним Серёжей, смотрящим фотографию папы двадцать пять лет назад в спальне матери, открылся. Две точки времени превратились в одну — сейчас.

            Серёжа полистал стену Камиллы Морозовой. Там ей постоянно писал слова любви какой‑то мужчина по имени Бэзил. Серёжа открыл его профиль, без фотографии, без данных, только дата рождения.

            Впервые за долгое время голос папы в его голове молчал. Ни звука, ни намёка, ничего.

            «Здравствуйте», — отправил Серёжа сообщение Бэзилу.

            «Здравствуйте, вы кто?» — последовал мгновенный ответ. В правой верхней части серого круга, в котором должна была быть фотография собеседника Серёжи, вспыхнула зелёная точка.

            «Меня зовут Сергей Миронов. Вы Василий Морозов?»

            «Да. А вы кто? Почему вы мне пишете?»

            «Я думаю, что мы, может быть, знакомы», — ответил Серёжа.

            Сердце колотилось. Нет. Не просто колотилось, а билось, как колёса поезда, на полном ходу мчащиеся по рельсам, а может, и того громче. Серёжа не знал, а точнее — не был уверен, что общается со своим папой, но вряд ли это был кто‑то другой.

            Двадцать пять лет поиска. Образ папы ожил в его сознании, но голос молчал. А зачем уже этот голос? Серёжа и сам стал папой и был отличным и любящим отцом для своего сына. Не так давно мама Серёжи ушла из жизни, и всю любовь Серёжа направил на жену и семью. Так зачем же ему этот голос? Тем более что, может быть, вот он — настоящий папа перед ним, а не симулякр, который беседовал с ним всю его жизнь.

            «Кто вы?» — мерцание мыслей Серёжи прервала появившаяся строчка в открытом чате.

            «Я, может быть, Ваш сын».

            Серёжа написал «Вы» с прописной буквы неосознанно, сам не понимая почему.

            Сообщение мгновенно прочитали. Несколько секунд горело оповещение «печатает в ответ», но потом погасло и оно.

            Своим признанием Серёжа вылил всего себя. Он был опустошён и несколько минут остолбеневший смотрел в экран. Ответа не было. Образ отца на фотографии изменил свои очертания, но ещё неявно. Все предметы и воспоминания из его памяти пролетали в сознании, пульсировали и деформировались под упругими волнами реальности, а потом летели дальше.

            Две главных картинки из его детства: он с мамой у моря, и он, маленький, смотрит на фотографию папы, голос, который воспитал его, научил и вырастил, — две эти картинки сейчас то вытягивались, то сжимались, то оживали — и отпускали его.

            «Вот мой номер телефона. Позвони мне завтра», — появилось в окне чата наконец.

            Подобие летаргического сна прервалось. Образы улетучились. Серёжа ощутил под ногами почву.

            «Я позвоню Вам завтра», — пообещал он, сообщение прочитали, и зелёная точка «онлайна» исчезла с того места, где должна была быть фотография.

            Ночью Серёжа почти не спал. А были ли снами или какими‑то кошмарами кратковременные провалы, в которых он ходил по своей квартире, — понять было невозможно. Так случалось, когда поверхностный сон и возбуждённое сознание не могли поделить своё время. В итоге Серёжа так и не уснул и его колотило до утра.

            Из дома Серёжа уходил взбодрённый, но рассеянный. Жена ещё спала, ребёнок тоже. Он поцеловал их и ушёл на работу. Звонить отцу собирался около полудня, и, как только начался обеденный перерыв, он с комом в горле и с обхваченной, как обручем, грудью набрал вбитый в память телефона номер.

            Довольно долго шли длинные гудки. Уже, наверное, можно было и положить трубку, как на другом конце провода затрещало и в динамиках раздался громогласный мужской голос:

            — Алло!

            «Как будто похож на мой голос из детства».

            — Добрый день, я Сергей, я писал вам вчера.

            На другом конце телефона откашлялись.

            — Да… Как ты меня нашёл? Через «Одноклассники»? Откуда ты узнал имя? Лера, что ли, сказала?

            — Нет, дедушка подсказал. А Леры… уже нет.

            Серёжа почему‑то не мог сказать отцу слово «мама», как будто это было слишком личным.

            Он замолчал, на другом конце раздался вздох.

            — Ясно… Чего же ты хочешь сейчас? Увидеться?

            — Да, вы мой отец, как я понимаю… Я долго вас искал.

            На другом конце телефона снова откашлялись.

            — Слушай, да, я понял. Сможешь сегодня после восемнадцати? На Тульской. Тульская, 44. Давай там, в кафе, ты увидишь.

            — Да, я приеду.

            Оба положили трубки.

            Рабочий день прошёл на автопилоте. Серёжа написал супруге, что приедет сегодня немного позже, а в восемнадцать уже был в каком‑то маленьком кафе, где обычно не сидят, а просто заказывают напитки на вынос. Усевшись у окна в пол, он посмотрел на улицу.

            Шли прохожие, заканчивался московский день, десятки людей скользили мимо него. Серёжа был собран, внешне спокоен, а внутренне — разобран. Он ждал этого всю сознательную жизнь. Он ждал, что встретит папу, хотел вернуть, услышать тот родной добрый голос, что шёл с ним рука об руку всю его жизнь. Тот голос, что он любил, может быть, почти так же сильно, как голос мамы.

            Дверь кафе отворилась. Зашёл мужчина. Грузный, с редкими седо‑каштановыми усами, вторым подбородком, немного ухмыляющимися глазами, толстыми губами и большим носом. Одет он был в джинсы и клетчатую рубашку, поверх которой была накинута ветровка. На голове сидела кепка, которая, похоже, скрывала лысину.

            Вошедший громко поздоровался с официанткой, что‑то пошутил в её адрес, а затем, увидев Серёжу, выразительно кивнул ему и направился в его сторону.

            — Ну, здравствуй! — сказал он громким, гласным, почти лающим голосом.

            Серёжа привстал.

            — Добрый день! — поздоровался он, протягивая мужчине руку.

            Он тысячи раз моделировал обстоятельства их знакомства и встречи. В школе Серёжа представлял, что папа зайдёт к нему в класс, они обнимутся, и все увидят, какой у Серёжи классный и сильный папа. В старших классах Серёжа думал, что папа просто когда‑нибудь окажется у них дома, без спроса и приглашения, и вырвет его из царства матери и деда, в чьём обществе Серёжа был обречён влачить свою жизнь. Уже позже, в университете, Серёжа просто представлял «а как бы сделал папа», «а как бы следовало поступить мне, чтобы папа одобрил». Он уже просто жил с ним, как с кем‑то реальным, хоть и никогда ему и не знакомым. Внутренний голос отца говорил уже реже, но и память о нём, и чувства к нему диктовали его поведение.

            Реальность оказалась совсем другой, как это часто и бывает. Но главное, что это хотя бы произошло. Не бывает же всё в точности так, как мы хотим.

            Папа Серёжи сел напротив него.

            — Ну, что ты? Как жизнь? Чем занимаешься? — не глядя на сына и беря в руки телефон, спросил он.

            — Я произвожу мебель. У меня компания, которая её изготавливает. Поставляю крупным реселлерам. Реселлеры — это торговые компании…

            — Да‑да, в курсе. Всё же пятнадцать лет в Америке прожил. Понимаю английские слова, — усмехаясь и покашливая, ответил его отец, убирая мобильный в нагрудный карман куртки. — Ты расскажи, с Леркой‑то что случилось?

            — Сердце… У неё была болезнь сердца.

            — Да… Как же жалко. Соболезную тебе… Слушай, — выдержал он паузу. — Ты извини, что как‑то так получилось. Я же уехал из РФ. Мы с Леркой обсудили всё. А там — и заботы, и хлопоты. Непросто это, совсем непросто — обживаться в чужой стране. А там — когда обживёшься, так ты как будто новый душой… Кхм… Как будто новую душу себе взял. И я думаю: что я оттуда буду писать ей? Лерке. Что я ей, нужен, что ли? Девчонка она видная была. Точно, подумал, найдет с кем жить. Мы же не в браке были. А у меня там тоже со временем жена, дети появились. Да и родители мои здесь, ну то есть — там — были. Помогали нам. Что, я думаю, буду беспокоить и тебя, и её? Лишнее, подумал я. Да и дед у тебя, тоже помогал ей всегда. Точно не пропадёте. А я что? Только лишняя обуза. Только сердце бередил бы, и всё. Толку никого, пользы никакой. И то написали однажды. Тёща, тогда ещё, кхм, будущая, отправила письмо, что всё хорошо у меня, чтобы не волновалась. Совесть‑то мучила, но я подумал — так лучше будет, и для тебя, и для неё. Ты уж извини, что так.

            Официантка принесла ему какой‑то кофе, типа ирландского. Серёжа молчал и смотрел на отца, который весь монолог водил глазами мимо него и шлёпал губами.

            — Почему ты вернулся? — только и смог выдавить он из себя. Какой же нелепый вопрос, но лучше здесь не придумать.

            — Да тоже ничего хорошего там. Когда с женой‑американкой развёлся, она забрала почти всё, что есть. Жить не на что стало. А здесь у родителей квартирка в Москве. Вот тут и живу, в этом ТЦ, — он указал рукой в сторону торгового центра, — охранником работаю. Да и дети мои тоже сюда перебрались. Там не поступить никуда, да и учиться дорого. Здесь тоже за деньги, но мать им помогает. Вот, кстати, гляди.

            Он достал из другого нагрудного кармана несколько фотографий. Как в тумане Серёжа посмотрел на них — улыбающихся, смеющихся молодых людей, детей, которых он воспитал, у которых была эта привилегия — вырасти с отцом.

            Серёжа молчал. Что на это ответишь?

            — Ладно, сам‑то как? — убирая фотографии, спросил папа, впервые посмотрев на него.

            — Ты знаешь, мне нужно идти. Спасибо тебе за встречу.

            — Да ты что? Слушай, мы же только встретились.

            — Мне нужно домой, к семье…

            Серёжа поделился сокровенным — затронул в разговоре свою семью. Ничего сейчас ему не хотелось больше, как обнять жену, обнять сына и целовать руки матери, если бы она была жива.

            — А, так у тебя семья… — как‑то взволнованно проговорил отец, поднимаясь из кресла и немного ёрзая.

            — Всего хорошего, — ответил Серёжа, забирая с подоконника свой портфель и вставая со стула.

            — Слушай… Э‑э-э, Серёга. У тебя если есть работка какая‑то — ты маякни, пожалуйста. У меня сын здесь, в Москве, хорошее место ищет между учёбой, чтобы и подзаработать, и в университете время было.

            — Я подумаю, — машинально ответил Серёжа, направляясь к выходу.

            — Так ты точно уходишь уже? — как‑то униженно и уже совсем негромко спросил отец, схватив Серёжу за предплечье на ходу.

            Серёжа только посмотрел ему прямо в глаза, и хватка отца разжалась. Серёжа вышел из кафе.

            Чувства, которые он испытывал, описать было несложно, их как будто не было. Пустое, холодное, бессмысленное и разбитое пространство.

            Он до сих пор не понимал, почему ушёл, что заставило его встать и покинуть кафе, что стало тем катализатором, который заставил его подняться. Может быть, разговор о детях, может быть, предшествующий этому разговор о матери.

            По будням Серёжа не ездил на машине и сейчас шёл до метро пешком. И к счастью. Нужно было просто пережить, перетерпеть прошедшую встречу.

            Мимо всё так же ездили такси, всё так же мелькали люди, но Серёжа так и не познакомился с отцом. Это был не его отец. Это был чужой, незнакомый ему человек, которого Серёжа, вероятно, предпочёл бы и не видеть, зная, какой он.

            Серёжа шёл длинной унылой улицей к метро, прохожие толкались и теснились рядом. Небо было серым, из хмурых туч мокрым спреем летел осенний дождь. Душа молчала, разум молчал — только серый проспект и серое небо, и настолько же пусто внутри, насколько многолюдно и шумно на сером московском проспекте.

            Но в какой‑то миг на сердце вдруг снова начало теплеть, и жгучие слёзы появились в уголках Серёжиных усталых глаз. Потому что за долгие годы Серёжа вновь услышал голос — тот родной и любимый голос, откуда‑то издалека — то ли из глубин его души, то ли откуда‑то свыше, вне его. Голос из детства, который появился, когда Серёжа увидел своего папу на фотографии. Голос, который всегда помогал ему. Голос, который поддерживал в самые трудные минуты. Голос, который давал надежду и силы жить дальше.

            Был ли это выдуманный голос? Он явно не принадлежал недавнему собеседнику Серёжи. Но было ли это важно, если голос этот был для Серёжи гораздо более реальным, гораздо более любимым, гораздо более близким, чем тот человек, от которого забеременела его мать? Тёплый, родной, знакомый тембр тихо прошептал:

            — Сынок, всё хорошо, я всегда буду с тобой.

            ***

            Этот рассказ о мальчике Серёже я написал после третьего курса университета, когда поехал с отцом к нему на родину — в маленькую деревню на Западном Урале, где русский язык не был коренным. Мы отправлялись на похороны его дяди. А мои родители уже не жили вместе,

            В дороге отец рассказал мне, что у моего деда был новенький мотоцикл «Ижевск». Это был один из самых крутых мотоциклов в деревне.

            Дед настрого запретил прикасаться к нему своим сыновьям, и они слушались его безусловно. И папа продолжил:

            — Я до сих пор держу обиду на отца. Помню, как я хотел поездить на этом мотоцикле, да хотя бы просто посидеть на нём! Но он не давал даже подходить к нему. — Папа помолчал. — Поэтому я никогда ничего тебе не запрещал.

            И я тут же подумал: а ведь действительно, он никогда мне ничего не запрещал. Это, до сих пор неосознаваемое мной открытие даже поразило меня, и в памяти каруселью закрутились эпизоды, как я ползаю по любой его новой машине, беру его первый мобильный телефон, открываю и копошусь в его документах. Он никогда ничего мне не запрещал.

            Я поглядел на папу. Его глаза смотрели вдаль, дорога простиралась на многие километры вперёд и то поднималась, то опускалась, обнажая многочисленные горки.

            Папа рассказал мне эту историю без повода и причины и сразу замолчал. Он всегда становился как‑то открытее и откровеннее при приближении к дому.

            Мой папа, наверное, был бы счастлив остаться в своём детстве. Остаться в детстве со своей молодой матерью, в маленьком покосившемся домике, где выросли он и два его брата. Наверное, он бы хотел просто быть счастливым ребёнком, среди берёз и рябин, смородины и вишни, и со своим отцом, который бы его любил.