Александр Францев. Ангел беспредела: сборник стихотворений — М.: Стеклограф, 2025. — 52 с.

            Книгу стихотворений Александра знакомый передал мне в аптечном пакете, на котором рекламировались чудо‑лекарства. Напрашивалось примитивное сравнение: вот стихотворения, которые, как пилюли, излечат душу читателей. Но «лекарство» у Александра Францева оказалось горькое. Впрочем, только горькое и лечит, что не раз доказывала жизнь.

            Сборник вышел в свет в московском издательстве «Стеклограф» тиражом в 200 экземпляров. Книга дебютная, хотя пишет Александр давно. Но Францев не из тех товарищей, что рифмуют чуть ли не каждый божий день, клепая книжки одну за другой.

            Три года назад я написал статью о поэзии Александра Францева, где печалился, что всё ещё нет первого сборника. И вот книга у меня в руках: мягкая обложка, рисунок на первой странице — будто тянется тонкая пульсирующая ниточка артерии от сердца к перу. Такой угадывается знакомый образ.

            Та моя статья называлась первыми строками из стихотворения «Пока не требуют поэта в прокуратуру на допрос…». Посчитал произведение программным, важным. Так и получилось: первый свой сборник автор открыл именно этим стихотворением — своеобразным поэтическим манифестом. Для большего внимания текст выделен курсивом.

            Сборник состоит всего из 38 стихотворений, читается одним залпом. Александр отбирал стихотворения самым строгим образом. Но в этой небольшой по размеру книге столько всего вместилось! Сборник в мягкой обложке получился жёстким, даже на авторский взгляд. Интересно, а что скажут те, кто познакомится с поэзией Францева впервые?

            Принцип построения крайне важен для любого сборника. В «Ангеле беспредела» хронологический порядок лишь отчасти. В двух произведениях указана дата написания, чтобы был понятен временной контекст. Тематических разделов нет, но постараюсь назвать далее основную проблематику сборника. Жаль, что в него оказались не включены некоторые старые стихотворения, такие как «Разменяешь последнюю тысячу…», «Есть на свете Ижемская улица…». Их можно назвать сюжетными, крайне интересными.

            В сборнике отметил много стихотворений о болезнях, больницах: «Травматический шок, медицинская нить…», «Противотуберкулезный диспансер», «Выписка» и другие. В этих произведениях точно описаны узнаваемые бытовые детали медицинских учреждений: «сырая простынь», «дверь хлопала, и капал физраствор», «обшарпанная палата». Но больница — не только здание, стационар. Боль воспринимается не как боль физическая и даже не как душевная, а в самом широком смысле. Больница — это и наш больной, неправильный мир. Выпишут из него только на тот свет. 

            Ещё один образ встречается в стихотворениях — «больничного коридора», «мёрзлого коридора». Коридор — это жизненный путь.

            Пьяный фельдшер из Нерчинска едет,

            порошок бесполезный везет,

            и сиделка, как водится, лепит:

            потерпи — и отпустит вот‑вот.

            («Гимназисты прочли „После бала”…»)

            Глагол «лепить», отглагольное существительное «лепила», фразеологизм «лепить горбатого», относящиеся к криминальному жаргону, повторяются не в одном стихотворении. Кстати, в Большом толковом словаре русского языка не зафиксировано переносное значение слова лепить — обманывать. В том же стихотворении читаем дальше:

            …мир уродлив и люди грустны.

            Никакой не залечит лепила

            сокровенные язвы страны.

            Здесь автор выходит на историко‑политическую проблематику. Александр Францев успел пожить в СССР, в его памяти цепкие детские (самые верные) впечатления. В сборнике одно стихотворение имеет дату в самом названии — «25.12.1991». Последние дни могучего когда‑то государства: «Эти трещины в теле державы, треск половиц…». Почему распался СССР — ответ можно найти и в стихотворении «Третья улица Строителей…». Эти произведения старенькие, но Александр решил включить их в новый сборник, потому что не менялось его отношение к государству, не менялись жизненные принципы:

            Эх и тяжело порой не ссучиться

            но ещё противней глазки строить

            если по‑другому не получится

            то никак наверное не стоит.

            («потому что нам тут не в израиле»)

            За эту верность принципам, ответственность за свои слова его стоит уважать. В то же время настоящий поэт всегда в сомнении, смятении, раздумьях, это графоман уверен в своей правоте и рубит с плеча. Слово «наверно» в сборнике Александра Францева одно из самых частотных (неправильно применять математику в лирике, но в данном случае оправдано):

            Вы меня не поняли наверно

            это всё в небесном нарсуде

            с моих слов записано неверно

            вилами по облачной воде

            («Вы меня не поняли наверно…»)

            Автор не заставляет всех думать так, как он, не навязывает своего мнения. Александр Францев — не пропагандист, что хорошо: пропагандистов сегодня хватает.

            В текстах произведений встречается много родных для Александра топонимов: Северная Двина, Онега, Пур‑Наволок — всё это Архангельская область. В пейзажах и жизни людей узнаётся Русский Север. Каким он предстаёт? «Серенькая губерния», «пасмурная губерния». Вечные низкие облака, тусклые краски холодной весны, редкое солнце, которое не греет — это и есть северная природа. «Серенькая» у Александра значит некомфортная для жизни и в социальном плане. Вот появляется в стихах определение «депрессивный регион». Кто‑то, конечно, с этим поспорит, но молодёжь стремится из северной провинции уехать навсегда в Москву и Питер… Тяжесть сегодняшней жизни людей с окраины находит отражение во многих стихотворениях, что невольно вызывает с одной стороны жалость, с другой — справедливую критику. Как известно, кто живёт без печали и гнева, тот не любит Отчизны своей.

            В книге развивается тема поэта и поэзии. Этому посвящено, например, стихотворение «Поэт в России…». Александр Францев продолжает евтушенковскую строку. Сегодня в России «поэт не собирает стадионы», «его пилит жена», но это всё не так важно. Важнее другое. По Францеву, поэт уже не является «совестью нации», «голосом народа», «властителем дум». Как же так? Ведь сам Александр говорит голосом народа, герои его стихотворений — «болезные работяги», земляки, живущие в провинции. Например, стихотворение «В надежде славы и бабла…», написанное на смерть одноклассника (текст предваряет посвящение В. Я.). Но опять‑таки, вспоминая очень маленький тираж книги, сложно сегодня говорить о поэтах как «властителях дум» широких масс. Их просто не знают…

            У вологодского поэта Александра Романова есть такие заметки: «Что случается с другими людьми, то не минет и нас… Спасение наше — в мудрой самостоятельности, только в ней». В стихотворениях Александр Францев словно прочерчивает свой будущий путь, и он похож на путь его друзей и ровесников. Однако поэт обладает той самой мудростью, вобравшей в себя опыт предыдущих поколений, поэтому всегда знает больше других, видит дальше.

            На Александра Францева оказала и продолжает оказывать большое влияние классическая поэзия, прежде всего Александр Пушкин, из поэтов Серебряного века — Владислав Ходасевич, Осип Мандельштам. В сборнике есть стихотворения с посвящениями А. П., В. Х., О. М. Автор будто продолжает диалог со знаменитыми поэтами прошлого. Из современных авторов Александру ближе Сергей Гандлевский, которому тоже есть посвящение в одном из произведений.

            Мысли Сергея Гандлевского о наследовании Александром Францевым ценностей великой русской поэзии и в то же время оригинальности, самостоятельности приведены на задней обложке книги: «Есть в отечественной традиции завораживающая интонация, освоенная несколькими выдающимися лириками. Некоторые стихотворения Александра Францева созвучны этой, берущей за душу тональности, а в лучших, на мой вкус, стихах „Ангела беспредела” автор остаётся с читателем и вовсе без славных посредников, один на один». Далее Гандлевский приводит стихотворение, который мы уже цитировали, — «Вы меня не поняли наверно…». Это самое Францевское, на мой взгляд, произведение в сборнике, поэтому первую строку взял в название своей статьи. Она ключевая: понимает ли читатель замысел поэта до конца? Как сердцу высказать себя? Самые сложные, неразрешимые вопросы.

            Если продолжить перечисление поэтов, повлиявших на мироощущение и поэтику Александра Францева, то я бы назвал ещё и Иосифа Бродского. Он прямо упоминается в одном стихотворении с лирическим героем — «рифмоплётом, порезанным в подъезде», который «напрасно Бродского любил». Известно выражение Бродского о том, что всякое творчество есть, по сути, молитва. Вот один из ключиков к расшифровке названия сборника Александра Францева, о чём скажу чуть позже.

            В одном из лучших, на мой взгляд, стихотворений книги «Не парк, а так — осинник при хрущёвке…» сообщницей происходящего является сама «равнодушная природа», с молчаливого согласия которой как будто и совершаются творимые вещи:

            …Всё как всегда, как будто не случилось

            на свете ничего, всё как всегда.

            Лишь небеса порожние на вырост,

            их отраженьем сытая вода

            не поперхнулась в лужах, тёплой «Талки»

            не горше вкус, чем был, и голубей

            хождение, и осень в грязном парке,

            лениво заходящая с бубей…

            Осень «заходящая с бубей» здесь показана как один из элементов безучастного мироздания, в котором сонный день провисает, как старое одеяло, а «сытая вода» не «поперхнулась в лужах» отражением пустых небес, в отличие от зеркала в другом стихотворении «знаться не хочет с выражением скверным лица» («На смерть Алексея Цветкова»). Вообще, напряжённые отношения с собственным отражением так или иначе присутствуют во многих стихах «Ангела беспредела»:

            в том городе я помню страшный дом

            в нём комнату с вещами в коридоре

            и зеркало в углу с чужим лицом

            наученное нежности и боли…

            («в том городе я помню страшный дом»)

            «Так тихо проживём, чтоб зеркало терпело / лишь через силу нас…» — пишет Александр Францев в другом своём стихотворении, являющимся по сути не только осознанной констатацией жизненного поражения, но и демонстративным отказом от участия в происходящем.

            Наиболее ярко эти эскапистские мотивы прослеживается в последнем стихотворении книги «Откуда что бралось — туда и делось…», где подчёркивается явная перекличка с пушкинским «Пора, мой друг, пора…». «И впрямь пора…» — добавляет от себя автор.

            Образ «случайного жильца», замыслившего побег с больничной койки, как бы подсказывает нам, что это не конец, жизнь продолжается. Автор, в предыдущей строфе заявивший «всё что могло — сбылось» здесь словно опровергает самого себя. Открытый финал оставляет право на надежду. И тут снова приходят на память строки из первого стихотворения сборника:

            …Пусть где‑нибудь на прежний адрес

            идут повестки отовсюду,

            коллекторы кругами ходят

            и, взяв соседей в понятые,

            судебный пристав дверь вскрывает,

            чтоб след ботинка обнаружить

            на подоконнике пустом.

            («Пока не требуют поэта…»)

            Книга, начавшаяся своеобразным диалогом с Пушкиным, перекличкой с Пушкиным и заканчивается. А именно — продолжением начатого разговора о праве поэта на внутреннюю свободу, без которой невозможно жить и писать, и которую (в отличие от свободы внешней) отобрать не может никто.

            Если бы спросили, каков цвет этой книги, я бы ответил: серый (вспомним «серую провинцию») и чёрный, траурный. Каждое второе стихотворение так или иначе затрагивает тему смерти. Поэт прожил «экватор жизни», и это неминуемо наводит на размышления о конечности всего. Хочется привести практически полностью следующее произведение, важное для понимания отношения поэта к смерти.

            Когда возьмёмся умирать

            от множества причин,

            наверно, главную назвать

            не сможет не один.

            Пока знакомых и родных

            не унесла река,

            мы все живее всех живых,

            но это всё ПОКА.

            Жизнь утекает день за днём,

            проходят дурь и блажь,

            и вот уж облачный обком

            берёт на карандаш.

            …

            В какой пропишут нас — Бог весть —

            небесный Телеграм,

            но там, где Он и вправду есть,

            не будет сносу нам.

            («Когда возьмёмся умирать…»)

            Близость смерти — «отжил своё» — это не поза. Уже покидают этот мир знакомые и родные Александра Францева. Они ушли, а горькая обида за их непутёвую короткую жизнь у Александра осталась. Поэт принял на себя боль других, своего поколения, чужую боль. В этом стихотворении Бог упоминается как бы в шутку, рядом с модным Телеграмом. Но там, где Бог, «не будет сносу нам». Есть ли в этих строчках вера в Бога, Царствие Небесное, Вечную жизнь? Или только показалось? А пока в мире, в стране творит «ангел беспредела». Вот мы и приблизились к пониманию названия, построенного на оксюмороне, как «горячий снег», «горький сахар». У беспредела, несправедливости не может быть ангела. Ангел же заступник! Но только для верующих. Верит ли лирический герой Александра Францева? Или только робко приближается к этому?

            Повторю, что очень важен порядок произведений в сборнике. Приведу финальную строфу завершающего книгу стихотворения.

            Пора, мой друг, и впрямь пора. Вот‑вот

            декабрь наступит, там и след остынет

            случайного жильца, ещё он ждёт,

            ещё он до морозов доволынит,

            пока норд‑ост реку морщинит,

            пока твердеет лёд.

            («Откуда что бралось — туда и делось…»)

            Здесь автор использует глаголы будущего времени, несовершенного вида, что означает незаконченность процесса. Река не встала, не замёрз источник вдохновения для поэта (какая красивая одушевлённая метафора: «норд‑ост морщинит реку»!). Живи и любуйся природой, этим миром, пусть несовершенным, где всегда было много боли и несправедливости. Хочется привести пожелание схиархимандрита Илии (Ноздрева) каждому: радуйся всему, от чего будет хотеться плакать!

            Что может помочь оттаять сердцу поэта? Любовь. Но не тех девиц, что скажут только о красивых чёрных глазах мужчины. Может, любовь к Богу? Эта тема появляется в свежих стихотворениях Александра, чего прежде не замечал. Вот и ангел в названии книги — пусть пока беспредела. Но это только пока…