Он передвигался медленно и неторопливо. Не потому, что ему было за семьдесят, просто всё было выверено с точностью до миллиметра. Шесть шагов от лавки к печке, два окна на перпендикулярных стенах, лавка длиной в четыре шага и такой же длины стол. По правую руку комод с посудой, у печки — с одеждой. Домишко в одну комнату, но просторную: кухня, спальня, гостиная, входная — всё рядом. Каждая вещь на своём месте и ничего никогда никуда не сдвигается или после пользования непременно возвращается обратно. За этим зорко следит, вернее, следила жена Фёдора Афимья. И много лет, да почти всю жизнь, у них были споры, что да куда поставить. Афимья говорила, что так безопаснее ходить ночью во двор. Фёдор настаивал, что всё должно быть под рукой, так как это удобно и быстро. А сейчас Фёдор вдруг осознал, что это ХОРОШО, когда знаешь, что где стоит да лежит. И что можно с закрытыми глазами найти катушку с нужным цветом ниток или ложку, чтобы потихоньку от Афимьи нет‑нет да и ковырнуть медку, пока она спит. Это и есть ХОРОШАЯ жизнь, удобная и безопасная, не застоявшаяся, нет, как может показаться со стороны. Вся его, Фёдора, жизнь — счастливое и ровное перетекание дней благодаря его Афимьюшке. Так он ее называл всегда, даже когда спорили о чем по молодости да по глупости.

            С самого первого момента, когда Фёдор, статный, сильный, мускулистый, увидел Афимьюшку, образ маленькой, темноволосой, слегка полноватой девушки поселился в его сердце. Он гнал табун лошадей на ярмарку. А она была далеко, почти на горизонте, шла с двумя другими людьми — родителями, как потом оказалось. Так еще не знакомую, но уже свою Афимьюшку он и пытался разыскать на ярмарке. Да тщетно. Афимьюшка с родителями быстро справились со своими делами и ушли еще до того, как Фёдор с лошадьми до этой самой ярмарки добрался. Они вышли с другого входа и так и разошлись.

            Долгих пять недель Фёдор хранил внутри себя образ этой девушки и завидовал тем, которые были с ней рядом. Ни с кем не заговаривал он о девушке, словно боясь расплескать свое счастье. А в том, что с ней его счастье, он нисколько не сомневался. Тепло ему было от мысли, что она есть. Не знал Фёдор, как бы повел себя и что делал, не сложись их совместная жизнь, но пока искал встречи с ней, любил всё, к чему она могла прикасаться руками ли, глазами… Он любил землю, по которой ходили её ноги, любовался деревьями, которые могли видеть её, он ловил порывы ветра на своем лице, представляя, что этот же самый ветер касался её лица, волос, а теперь касается его, а значит, как будто соединяет их вместе. Он любил реку. И пусть сейчас купаться холодно, осень всё‑таки, но река принимала летом тела её и его, а, значит, в воде они как будто были вместе.

            Нельзя сказать, что в мыслях у него не появлялось нетерпение, но себя он приучал, что это боженька его испытывает, и чем достойнее это испытание он пройдет, тем лучше жизнь их сложится. Их жизнь сложилась. Не было в этом никаких сомнений сейчас, спустя почти шестьдесят лет совместной жизни, и с самого начала, как они наконец встретились.

            Встреча их как в сказке произошла. Это было на окраине села, где лес учащался и начинались горы. Ехал Фёдор на своём коне. Ехал на поиски диких лошадей, чтобы усмирять их, объезжать, да потом на ярмарке уже продавать. У последнего дома конь остановился и никуда ехать не хотел. Ни верхом, ни за поводья, ни уговорами, ни припасенным овсом, ничем нельзя было вороного с места сдвинуть. А кнутом Фёдор не пользовался никогда.

            — Не хочешь ехать, так и я не пойду, — сказал Фёдор и сел у ног коня. А конь всё голову свою в сторону огорода поворачивает и причмокивает. Сначала Фёдор внимания на это не обращал. А потом решил встать, посмотреть, на что конь причмокивает. Увидел грушу, ветки на ней все тяжело свисали от плодов.

            — Ух какой, на чужой урожай позарился? — спросил Фёдор коня. Конь дернул головой, не соглашаясь, и продолжил причмокивать.

            Тут Фёдор услышал смешок, почти детский. Почти — потому что будто оборвал его кто, скрывая себя, а дитя бы в голос рассмеялось, это точно.

            — Кто ты? Девка али парень? Выдь сюда, не обижу, — проговорил Фёдор. — Не идет без тебя конь мой дальше.

            — Родители мне не велят с чужими знаться, — ответил девичий голос.

            Что‑то внутри Фёдора будто оборвалось, в животе пучина образовалась, в которую проваливались все слова, мысли, чувства, шум в голове поднялся такой, что Фёдор едва на ногах удержался. И то благодаря коню и удержался, в последний момент ухватившись за его уздечку. Он знал этот голос, он мечтал его услышать и будто бы по голосу даже знал лицо этой девушки. И изнутри него, Фёдора, словно поднялось что‑то и стало говорить:

            — А мы не чужие. Знаю я тебя. Ты с мамкой да с отцом живешь. И жениться на тебе хочу.

            Во дворе залаяли собаки.

            — Кто там? — спросил мужской голос.

            «Отец», — подумал Фёдор. И такое тепло он ощутил к родителю невесты, что аж глаза защипало от слез.

            — Да вот, — говорит Афимья, — жениться на мне хочет. И расхохоталась. То ли правда стало смешно, то ли от смущения.

            — Ну, жениться — дело сурьёзное. За воротами такие дела не решаются. Зови в дом жениха, — сказал отец. В голосе его слышались и шутка, и вызов — кто там к его дочери свататься пришел без сватов и прочих традиций.

            — Мать! — голос направился в другую сторону, но разобрать ещё можно было, — неси пироги на стол. Дело важное.

            — Ах… — только это и услышал Фёдор. А конь уже сам входил во двор и направлялся к стойлу, ведя Фёдора на своей уздечке.

            Фёдор не шел — плыл как во сне. Словно со стороны слышал он свой голос, слышал, как шутил, много смеялся, видел свою серьезность, слышал свой и Афимьюшки сердца стук, будто один на двоих.

            Афимья потом тоже мало что помнила об этой их встрече. Знала она много историй, как подружек её да сестёр двоюродных замуж выдавали, да как жизнь их нескладно складывалась, и боялась очень такой же судьбы для себя. Многие из девок её знакомых жениха впервые на венчании видели, плакали потом, да поделать ничего не могли. И хоть родители любили её — сомнений у неё на этот счет не было, — да знала, что не богаты они и могли «хорошую партию» для неё искать, чтобы побогаче да попроще жизнь у ней была.

            Голова кружилась у Афимьюшки, не смеялась она, не шутила, всё внутри неё томилось и желало прямо сейчас с Фёдором, незнакомым, но родным более чем мать с отцом, уехать. Всё равно куда, только бы с ним. Не прикоснулась она за столом ни к пирогам её любимым, ни к похлёбке грибной, ни к чаю с мёдом. Сыта она была присутствием Фёдора, и никакой земной пищи не надобно было ей.

            Да и родители сами потом сказывали, хорошо им и спокойно так стало, когда Фёдор в дом вошёл, будто заполнилось то, что должно было быть заполнено, словно ангел‑хранитель вошёл в их дом и на печи устроился и никуда больше не уходил. Вроде, хорошо всё без ангела было, да не знали просто, как хорошо с ангелом может быть.

            Так и повенчались они. Быстро, через неделю с лишним, в самом узком семейном кругу. Поселились в избёнке Фёдора. Маленькой, тёмненькой, в одно окно в сторону леса. Да только темноты ни Фёдор, ни Афимьюшка не замечали. Светло им было друг от друга. Но Фёдор новую избёнку довольно быстро после венчания сколотил. Сколотил такую, чтоб похожа была на дом, в котором Афимьюшка выросла. Ничего для неё ему жалко не было. И всё хлопотал он о том, чтобы ладно было его Афимьюшке да и ему с ней.

            Вот и сейчас проснулся он раньше Афимьюшки, чтобы печь затопить да кашу поставить, чтобы к подъёму жены тепло в избе было и сытно. Никогда не считался он, кто да какие обязательства по дому исполнять должен. Вместе они, и точка. Друг в друге они, а, значит, каждый для другого делая, себе же и помогает. Кто его знает, сколько им ещё вместе бытовать тут. Кто‑то уйти поперёд должен. Одинаково с болью и светом об этом он думал. Вспомнилось ему, как в детстве — мальчонкой был, лет трёх, — видел он свет вдали. Будто с неба кто пучок на него направил и светил прямо в сердце. И так хорошо ему от этого света, словно говорил кто: «Хорошо всё будет, не тужи». Поутру узнал, что мать ночью скончалась. Братья все, сёстры — в вой, в плач, отец мрачным стал и никогда больше не улыбался и не шутил. А Федька светлым был и тихим, и утешал всех, что всё хорошо будет, что ему свет это сказал. На малолетство всё тогда свалили, и что не понимает Федька ничего, и не стал уговаривать его никто горевать и плакать о мамкиной кончине.

            А через три года отца схоронили. И Федька накануне пучок света опять такой видел и в сердце своем проживал. Опять свет «говорил», что всё хорошо будет. И столько правды в этом было, что не было никаких сомнений в этом. Прав был свет. Все дети выросли, все восемь. Все достойными и работящими выросли, у всех жизнь ладно сложилась. И у всех Федька любимцем был. Не потому, что младший, а потому, что светло с ним становилось всегда. А как с Афимьюшкой сошлись, так света в нём ещё больше стало. Хотел их всех, братьев и сестёр, Фёдор свету этому обучить, как видеть, как верить. Хотелось всем уметь… да в последний момент срывалось всё: как под ложечкой засосет, шум в ушах поднимется, голова закружится, так и отступали. Говорили: «Нет, Фёдор. Один ты особенный. Хватит нам твоего света. Не получается у нас».

            Вздыхал Фёдор на это, да соглашался: хватит его света на всех, не жалко его. Хотелось ему всем этот свет показать, да насильно‑то мил не будешь… Сам Фёдор этот свет поначалу воспринимал как посланника из будущего, которому всё‑всё, что должно произойти, известно. И если верить этому посланнику, то всё, как он говорит, хорошо и будет, а засомневаться если, так это сомнение всей ситуацией завладеет, и хорошее потом до‑о-олго ждать. А сейчас у Фёдора никаких сомнений не было в том, что тот свет и есть он сам, Фёдор, только после смерти своей. И кому как не ему, Фёдору, всю свою жизнь прожившему, не знать, как дальше всё будет? Больше и некому.

            Не успел Федор печь затопить, как светло стало на всю избу. И из неба свет этот шел. Глянул на печь, где спала Афимьюшка, и там светом всё озарилось. И ясно стало, что последнюю совместную кашу он варить сейчас будет и последнюю совместную печь он истопит.

            Прищурился он, горько улыбнулся и сам сказал свету:

            — Хорошо всё будет ведь, да?

            И в печи сам собой загорелся огонь.

            — Фёдор, — с печи прошептала Афимьюшка, — Фёдор, полежи со мной. Пора мне уже скоро. Сон мне приснился… А кашу мы потом вместе поставим, — предупреждая ответ Фёдора, сказала Афимьюшка.

            — Светлая ты моя, жизнь ты моя, — шептал на печи Фёдор, прижимаясь к своей полной, теплой и самой дорогой во всём свете Афимьюшке. И чем больше к ней он прижимался, тем светлее и благодарнее ему было. Вспомнился конь, что привел его к ней, жизнь в одной избе, потом в другой… как дети рождались да вырастали. И не видел он ни себя стариком, ни Афимьюшку состарившейся, были они прежние перед его взором: юные, красивые, только уже неторопливые…

            Наутро Афимьюшка стала светом. А через полторы недели и сам Фёдор, завершив все дела по хозяйству да отдав распоряжения детям, которые съехались на похороны матери, как жить, что почитать да во что верить, присоединился к своей Афимьюшке. Да к своему пучку света, превратив его в новую звезду на небосклоне.