— Фу ты, дьявол! Ты живой? Ты чего тут разлегся‑то?
— А что, нельзя? — я открыл глаза.
Надо мной стоял небритый мужичок в мятом темном пиджаке. Кажется, я его раньше, давным‑давно, встречал на съемках в бригаде осветителей.
— Да можно, можно, — с легким стоном выдохнул он и стал озираться по сторонам, будто искал что‑то в траве.
Я сел, готовый вскочить и помогать ему: уж больно вид у него был горестный.
— Вы что‑то потеряли?
— Да доски матери на гроб ищу.
— О‑о… простите. Примите мои соболезнования, — нелепо промямлил я, ощущая всю двойственность своего положения: вроде я не спал и непонятно как попал вдруг в этакий мрачный сон.
— Да‑а… — скривился мужик и почесал в затылке. — Государственный‑то гроб сейчас, считай, почем?
— Так вы хотите сами?
— Да хотел сколотить, — он отчаянно махнул кулаком. — Так ведь тут, черт его душу знает, куда‑то все подевалось, ни одной дощечки нигде не валяется. Сейчас люди все гребут.
Мне невольно захотелось его как‑то утешить. Я поднялся, тоже заглядывая кругом под деревья:
— А сколько матушке‑то было?
— Да ей‑то уж много годков стукнуло. Девяносто!
Мы уставились друг на друга.
— Да она еще живая, — криво усмехнулся мужичок. — Дай ей Бог здоровья. Я так, пока к брату в гараж поставлю. Она ж меня сама попросила. У меня брат — инвалид, у него «Запорожец» еще с тех времен. Да он уж не ездиит. Я говорю: продай, продай!
А он — кому? О‑о…
Мужик оживился и, наверное, еще долго выкладывал бы мне свои проблемы одну за другой, но тут меня позвала Зина:
— Ники‑и-та!
Она стояла возле беседки в углу сада.
— Извините, — пожав плечами, улыбнулся я мужику и легкой рысью направился к моей благодетельнице.
Зинуля выпустила первые стрелы, едва я приблизился:
— Я тебе где сказала ждать? — ее зеленые в пол‑лица глаза от возмущения стали абсолютно круглыми. — В беседке!
— Ну, что там, сливайте воду? — спросил я, не тратясь на пререкания.
— Я ж уже второй раз сюда прихожу. Ты где был?!
— Лежал в траве. Слушай, Зин, а ты продай им Юрку Никулищева. Он актёр от бога. У него такой внутренний темперамент…
— Да на фиг оно мне надо?! — скривилась Зина. — Уже продавала на свою голову. Он приперся в своей сопливой кепочке и давай им про то, что Украина превращается в отхожее место Европы. Дескать, у нас никаких перспектив, мы для вас только общественный гальюн, а вы и рады нам здесь гадить. Это он итальянцам‑то. Они ему работу, понимаешь, а он… Ну, скажи?! Зануда! Я еще раз подобного козла приведу, так меня эти макаронники саму на фиг уволят. У них же порядок, у них работать надо, а не лапшу на уши вешать, — и вдруг без перехода обрушилась на меня. — Ну а ты чего? Марчелло Менструани! Не мог им по‑польски натрепать? Я и то знаю: ешче Польска не схгинэла, алыж схгинуть мусыт…
— Да ладно, не переживай, — усмехнулся я и махнул рукой.
— Что ладно‑то, что ладно? Все наши из кожи лезут, чтобы в эту группу попасть. Там уже полстудии подвизается, а ты… Знаешь, сколько они тебе за съемочный день заплатили бы? Сто баксов! За один день! Да у меня за месяц у них сто пятьдесят.
— А что там, роль что ли? — я ухватил губами протянутую Зиной тоненькую дамскую сигаретку.
— Не роль, но эпизод дня на три, машинист‑поляк. Героев у них голливудские звезды будут играть, там вообще другие цифры, с такими нулями!.. Нам не понять, для нас это — космос.
— Ты бы хоть сценарий дала прочитать.
— Да где он, сценарий‑то? На русском языке один экземпляр где‑то там в дирекции. Да на фиг он тебе надо?! Я тебе и так расскажу. Концлагерь, конец войны, итальяшек освобождают наши…
— А где съёмки?
— Под Ивано‑Франковском, там декорацию строят. В сентябре где‑то начнут снимать, — Зина с досадой оглянулась по сторонам, постукивая по сигарете ярко наманикюренным пальчиком. — Вот олух царя небесного! А я‑то, дура, думала, будем вместе в экспедиции…Короче, ГЗМ надо покупать.
— Чего?
— Губозакаточный механизм.
— А‑а-а… Да подумаешь, три дня каких‑то, — я резко выплюнул в сторону дым. — И сто долларов тоже не деньги.
— Знаешь что?! — возмутилась Зина. — Во‑первых, там, где три дня — там и месяц, и там, где сто баксов — там и больше может быть. Ты что, первый раз замужем что ли, не знаешь, как к режиссеру подкатить? А вообще‑то на фиг ты мне нужен, такой красивый? Ты что думаешь, я ради себя что ли?..
— Зин, да успокойся.
Но она все продолжала атаковать, мне показалось, у нее даже слезы на глазах выступили.
— Тебе же надо, тебе, козлу! Сейчас ведь время какое, пропадешь ведь. Ты же актерище! Тебе на Запад надо прорываться.
— Ну, вот и надо было показать ему мои работы, я уже, слава Богу, кое‑что в кино успел сделать.
— Да не нужны Джакомо наши киноопупеи! Скажи спасибо, что я ему твою фотку подкинула.
Я насторожился:
— Как, ты говоришь, режиссера зовут?
— Джакомо Доницетти, — сказала Зина и, натянув верхнюю губу и закатив глаза, аккуратно провела средним пальчиком под глазами, вытирая чуть размазавшуюся от пота тушь.
Наступила пауза, пока я соображал, не веря услышанному.
— Джакомо Доницетти? Так это же, можно сказать, живой классик. Он что, еще снимает?
— Как видишь, — равнодушно ответила Зина. — И прекрасно себя чувствует. Ладно, пошла я…
— Да подожди ты, — меня начинала одолевать какая‑то мелкая дрожь. — А вот та, что снимала меня, кто такая? Больно сердитая.
— Франческа, дочь, его правая рука. Нет, она баба классная, юморная. У меня с ней всё чики‑чики. Ей как раз ты вроде понравился.
Я тщательно втоптал в траву окурок, и вдруг меня осенило:
— Вспомнил, Зинуля, вспомнил! Слушай! «Гды ктощь в жычу зрани, а в сэрцу позостанье близна, паментай, же вьенцей черпяла Полъска — тфоя Ойчызна!» А? Ну, как? Конечно, может неточно, но вообще — как?
Зина прибалдела. Зеленые глаза ее нацелились, как у кошки перед броском.
События дальше развивались стремительно. Она потащила меня к «Айболиту», который оказался самим Джакомо Доницетти, легендарным персонажем киноэнциклопедии, я выдал ему на псевдопольском когда‑то услышанную мною, заученную и теперь неожиданно всплывшую в памяти патриотическую цитату, и Джакомо замахал руками и закричал: «Мо бэнэ!» Судьба моя и участь столь важного для итальянского мэтра эпизода в его новом полотне была решена. Оказывается, перед тем, как мы с Зиной ввалились в комнату, киноклассика добивала его дочь, которой я, несмотря на весь ее непроницаемый вид, что называется, упал в глаза. Почему сомневался мэтр? А мне потом объяснила вездесущая Зина, для которой нет такого слова «секрет». Его, видишь ли, не устраивали мои синие глаза, и вообще я напоминал ему молодого Делона, в то время как голливудский актер, утвержденный на главную роль, очевидно, напоминал черта лысого. Но что поделаешь, во‑первых, он по сюжету из концлагеря освобождался, а во‑вторых, финансирование‑то проекта итальянского киноклассика из Штатов шло, а кто ее ужинает, как говорится, тот ее и танцует. От американца не избавишься. Зато за меня сражались целых две «кавалерист‑девицы»: жгучая Франческа — как впоследствии выяснилось, волчица с мертвой хваткой — и Зина, которая не то что коня, табун на скаку остановит. Разве мог какой‑то там плешивенький Джакомо устоять? Он сломался, несмотря на всю очевидность проигрыша рядом со мной восходящей бледной голливудской звезды.
И пошел я со студии, солнцем палимый, то есть в том смысле, что действительно жара была жуткая, но меня она не томила, ибо, окрыленный, я не плелся по размякшему асфальту, а летел высоко‑высоко в волшебной лазурной прохладе среди ласковых барашков облаков. Парил! Кружил! Милый‑милый ясноглазый пастушок. Кто не знает актерской профессии, ни разу не сталкивался с актером в его повседневной кудлатой жизни, тот меня не поймет. Не поймет, что это значит — получить новую роль. Это, быть может, сродни самой первой безумной влюбленности, когда чудится, что весь мир только для тебя так ловко скроен, этакий сад Эдемский, и вон там, под развесистой яблонькой, ждет тебя уже трепещущая от вожделения Ева, и перед тобой перспекти‑и-вы… О‑о! Только бы не выгнали.
Я даже тогда наивную песенку сочинил, достойную группы продленного дня для первоклашек средней общеобразовательной школы. Кстати, в детстве мне часто приходилось в такой группе коротать время: родители вечно на работе. Надо же, из той глюпой‑глюпой песенки про облака кое‑что еще вспоминается:
На земле там гром грохочет,
ливень, град -
в облаках лежишь, хохочешь:
солнцу рад.
Лишь луна тревожит все же
по ночам —
облачком плаксивым тоже
станешь сам.
Мне бы только над родною
крышей плыть,
над родною стороною
погрустить.
Скрою Землю от жестокого
огня —
пусть беда таращит око
на меня…
Все‑таки верно говорят: от счастья человек дуреет. Видимо, беды и даны человеку для того, чтобы он хоть как‑то развивался. Горе наделяет его способностью мыслить, душевные потрясения открывают мудрые истины и обогащают опытом. И все же только счастье поднимает человека над толпой, делает его по‑настоящему красивым, свободным, дарит ему невесомый полет. Впрочем, что есть счастье, и можно ли вообще называть кого‑либо из живущих счастливым? Это все равно, что сражающегося воина величать победителем, в то время как он еще не закончил своего решающего поединка. Счастья нет, а есть извечное томление, и есть люди, которым до бесстыдства везет, вот везет и все тут. Он, может, дурак дураком, а вот поди ж ты. Так что же он — счастлив? Справедливее сказать, удачлив. Вот и мне, грешному, Удача улыбнулась, и я воспарил.
Потом Зина несколько раз была у меня, и я щедро ее отблагодарил. Что еще нужно одинокой женщине? Все они только этого и ждут. Ну, ты меня понял, Друг Самсунг: видеозаписями любовных утех ты напичкан до отказа. Скажу только без ложной скромности, герой‑любовник — это мое амплуа. Тут у меня все данные, и любое твое эротическое шоу — ночной абордаж незатейливых видеопиратов — детский лепет на лужайке по сравнению с моим благоприобретенным опытом. У меня даже однажды, в период особенно крутого финансового пике, от отчаянья родилась мысль продать этот свой супердар, нормально реализовать его в условиях современного всепроникающего рынка. Представь себе, я позвонил в одну пикантную фирму, печатавшую краткий призыв в общегосударственном информационно‑рекламном еженедельнике. Благо в наше постсоветское времечко свободы слова и разгула средств массовой информации дешевый еженедельник этот доставляется в каждый почтовый ящик Киева абсолютно бесплатно. В противном случае в моих дырявых карманах не нашлось бы мелочи даже на подобную газетенку.
«Сказочный отдых для элитных господ — досуг с мужчинами,» — липко обещала фирма. Печатался телефон, и в скобках значилось: «Круглосуточно». Я позвонил. Честно признаюсь, как только поднял трубку, испытал какое‑то непонятное волнение, и это меня удивило и разозлило: ведь мне казалось, я абсолютно раскованный и уверенный мэн. В конце концов набрал номер из чисто профессионального азарта, так сказать, роль на преодоление. Разговор привожу почти дословно: так он мне врезался.
— Алло, добрый день.
— Добрый, — констатировал голос в трубке. Низкий, нагловатый, но, как я сразу отметил, исключительно настороженный.
— Скажите, пожалуйста, что входит в ваш сервис?
— Все входит. А вас, собственно, что интересует?
— Ну… Наилучшим образом отдохнуть.
— Пожалуйста! У нас мужчины для женщин, мужчины — для мужчин.
— …
— Аллё! Куда вы пропали?
— Да нет, я думаю…
— А‑а, понятно. Ну, так что? Вам какого, с признаками интеллекта или главное, чтобы мускулатура была впечатляющая?
— А гарантия? — спросил я, сам не понимая, о чем, растерявшись от такого напора секс‑диспетчера.
Его тон приобретал все более деловые нотки:
— Вы имеете в виду ВИЧ‑инфицированных?
— М‑да.
— Ну, у нас очень чистоплотные ребята. Все свои, все друг друга знают.
— А возраст?
— Не моложе восемнадцати.
— Дорого?
— Пятьдесят долларов за два часа.
Наступила короткая пауза, Я почувствовал, что волнение уходит, и мною овладевает какое‑то кошачье любопытство.
— А на работу к вам можно устроиться?
— Сколько вам лет?
— Двадцать восемь, — решил я чуть скинуть годочки.
— Как вы выглядите?
У меня зачесались лодыжки, будто они вымазаны мелом, как у раба, изнывающего под солнцем на одном из громкоголосых невольничьих рынков в центре острова Делос. Я неуверенно ответил:
— Н‑н… нормально.
— Что значит, нормально?
— Ну, спортивное телосложение… Торс накачанный такой.
— Нас интересует, как выглядит то, что ниже торса?
— Ну, как?.. Вполне…
— Нужно показаться: у нас отбор на конкурсной основе.
— То есть нужно будет раздеться?
— Непременно. Предстать в рабочем состоянии.
— Ничего себе, вы что же, будете измерять, что ли?
— Естественно.
— А конкурсная комиссия у вас большая?
— Нас двое. Два директора.
— В чем еще заключается ваш конкурс, к чему я должен быть готов?
Этот странный диалог начинал раззадоривать меня, зато голос в трубке звучал все недоверчивее, отвечал с неохотой и даже с раздражением:
— Прежде всего смотрим на рост. Не ниже ста восьмидесяти, ну, в крайнем случае, сто семьдесят пять, это предел.
— У меня сто восемьдесят пять, — поспешил вставить я, демонстрируя ликование по поводу увеличения моих шансов.
Но это никак не оживило моего собеседника. Он процедил в самый микрофон:
— Язык чтобы был подвешен: женщины не всегда сразу начинают с интима.
— Понимаю, — еще более загорелся я. — Главное — радость человеческого общения. Очевидно, в рамках конкурса будет, прежде всего, такое как бы общение? — Я уже просто издевался. Вошел в роль и получал невероятный кайф. Поиграть для меня — все равно что рыбе с мелководья нырнуть в достойный водоем, родная стихия. — Будем считать, что первый тур я уже прошел. А позвольте узнать, ваш второй директор тоже мужчина?
— Тоже.
— Ну и чудненько, ну и чудненько! Когда мы встретимся?
— Можно завтра, — в голосе секс‑директора, на мою радость, зазвучала, наконец, растерянность. — Кстати, ваша ориентация?
— Как у всех, — безмятежно ответил я. — А вы что‑то заподозрили?
— Ладно, выясним, — мрачно буркнул директор. — Звоните завтра в девять.
— И сразу конкурс, — не отставал я. — Сразу будете выяснять? Ой, а как? А где?
— Мы назначим — где и когда.
— А справки нужны какие‑нибудь?
— Возможно. Потом. Справку о здоровье.
— То есть, если подойду по внешним данным?
— Да.
— А сколько платят?
— Вы будете довольны.
— Ну, а все же?
— Для начала — тридцать долларов за два часа, потом — пятьдесят. До свиданья.
Я не отставал:
— Ой, я очень хочу подойти вам… по внешним данным. Я подойду, я подойду… Именно вам… Сугубо по внешним.
— Все, до завтра, звони…
— Ой, не бросайте трубочку! Мы так сроднились!
И тут он сорвался: не вынесла душа поэта.
— Слушай ты, придурок! Я вот сейчас достану тебя и засуну тебе твою трубку в задницу! Ишак ты недотраханный!
Он бросил трубку, а я вволю нахохотался. Впрочем, потом стало так тошно на душе, и я почему‑то подумал о Наташке, доцюле своей. Так всегда: начнут коготки душу скрести — сразу Натка моя перед глазами. И голосок ее слышу:
— Папацька, длатуй.
Пролетело лето. Осень настала — холодно стало. Три летних месяца я провел, как муравей, потерявший свой муравейник. Бегал, суетился, хватался за все подряд — ничего не заработал и ничего не приобрел. Видимо, у моей Тамарки появился «спонсор»: в августе она укатила с Наташкой в Крым. И я не смог раздобыть хотя бы сотню баксов, чтобы дать им на дорожку. А это значило, что Наташку я теперь не увижу, по меньшей мере, полгода. Такой приговор мне будет вынесен как отцу, цитирую, «не желающему позаботиться хотя бы о здоровье своей бедной доченьки».
К началу сентября я вдруг почувствовал себя старым, уставшим и никому не нужным. А тут еще, как на грех, грянул день рождения. Воскресенье, в доме ни хлебной корочки, позвать никого не могу, и самому пойти некуда. Зина в экспедиции в Ивано‑Франковске.
Позвонила мама из Нижнего Тагила:
— Здравствуй, сынок! Поздравляю! Как ты? Ты не голодаешь? Почему не пишешь?
— Мамочка, я написал большое письмо, ты жди, сейчас письма, знаешь, как идут?
— Ой, сыночек, как бы свидеться‑то?
— Мам, как ты? Как ноги?
— Ой, да ходют пока. Ты че там ешь‑то?
— Мам, наговорим много. Целую! Береги себя.
— И ты, ты — береги…
И слышу, плачет. Повесил трубку, а то ведь так и будет плакать, молчать и плакать.
Вышел на балкон, закурил. Внизу поблескивала на солнышке «Вольво». Я поднял со дна коробки подгнившую луковицу и запустил ее в перламутровую крышу иномарки. Изысканное авто совершенно не по‑аристократически заверещало, залаяло, закукарекало. Надо же, как талантливо многоголоса эта импортная противоугонная сигнализация! Я стоял и удовлетворенно выдыхал тонкие струйки дыма. Даже колечки удавались. И в этот момент раздался второй междугородний звонок. Это, конечно, была она, Зина.
— Привет, чучело! — кричала она, будто с самого краешка Земли. — Поздравляю! Расти большой — не будь лапшой.
— Спасибо, Зинуля, спасибо! Ты вторая после мамы.
— Ну а кто ж тебе еще сопельки подотрет? Слушай, Никита, готовься в первых числах выехать сюда. Я недели через две позвоню, точно скажу день съемки. Билет бери в СВ, не стесняйся: из итальянцев надо выкачивать по максимуму.
И тут я обнаглел. Впрочем, наверное, просто такое настроение было: ничего не хотелось, не хотелось никуда ехать. Скорее всего, именно поэтому я и спросил, ничуть не из жадности:
— Зин, а можно по двести баксов за съемочный день?
Она подумала и ответила:
— Попробую. Ладно, пока! Жди звонка.
И ждать пришлось долго. Она не позвонила через две недели, не позвонила через три. Уже заканчивался сентябрь, и я решил, что, заломив слишком большую цену, разочаровал в себе не только Джакомо Доницетти, но и его Франческу. Я перестал ждать и дал согласие Юрке Никулищеву поработать с ним на пару сторожем во вторую смену. И тут раздался вожделенный звонок. Нужно было срочно выезжать в Ивано‑Франковск.
У вагона меня встретила Зина. Мы расцеловались, уселись в арендованные киногруппой «Жигули» и отправились в гостиницу. Возле гостиницы стоял огромный памятник Ивану Франко. Как пояснил водитель, его ловко переделали из незаконченного очередного Владимира Ильича. Я подумал, что врёт. Но, впрочем, это идея: создать такой универсальный памятник, чтобы он трансформировался, как кубик Рубика, и менял свой облик в зависимости от политической ситуации и новых приоритетов. Чтобы было скромненько и со вкусом. Опять же экономно. А для нас, вечных Геростратов, такой вариант был бы просто чудесным подарком.
В тот же день повезли меня на площадку. Декорацию построили довольно далеко от города, и я даже задремал, пока мы больше часа тряслись по дорожным ухабам. Проснулся, смотрю — в поле снег лежит.
— Вот это да, — говорю. — Здесь уже настоящая зима.
— Да нет, — засмеялся водитель. — Это синтепон. Материал такой, на вату спрессованную похожий. Его подкладывают в куртки легкие, демисезонные. Это итальянцы… Вон площадка.
Невдалеке уже действительно виднелись вышки «концлагеря».
— Здорово, — оценил я искусство итальянских декораторов.
— За деньги что не сделаешь? — весело, с чувством человека, хорошо в киноделе информированного, рассказывал водитель. — Они тут вообще все вокруг хотели солью засыпать. Мелкой такой, «Экстрой». Видно, председателю местного колхоза хорошо забашляли. Ну и навезли гору мешков пятидесятикилограммовых. А тут агроном молодой. Нет, говорит, не дам поля портить, не дам и все тут. Ну ни в какую! Видно, не заплатили ему, как следует. Или дорого он слишком стоит, тот агроном. Не дам, говорит, землю поганить: она потом родить не будет. А? Есть же у нас еще такие сквалыги! Так и не дал.
— Да‑а, — задумчиво протянул я, все мрачнея по мере приближения «концлагеря».
— Есть же такие люди, — скривил рот водитель. — И сам не гам, и другим не дам. Ведь, я уверен, у него у самого в доме жрать нечего, а вот, гляди‑ка, уперся рогом. Вообще‑то, синтепон тоже ничего. Оно для итальянцев дороже, конечно, такие рулоны раскатать, но зато убеждает, правда?
— Конечно, — согласился я. — Отлично сделано.
Мое замечание относилось еще и к приближающемуся «концлагерю». Профессиональный глаз не мог не отметить, что декорация выполнена мастерски и действует впечатляюще. Все: и разъезженная грузовиками грунтовка возле ворот с немецкой надписью — я немецкий не знаю, но, очевидно, там было написано что‑нибудь вроде «Каждому свое» или «Добро пожаловать в ад» — и черные вышки с торчащими пулеметными стволами, и высокий забор — загнутые вовнутрь квадратные толстые столбы с немыслимо переплетенной, зло ощетинившейся колючкой — и длинные крепкие бараки, сложенные из узкого красного кирпича, и черный дым из высокой трубы — все подействовало на меня ошеломляюще. Я вдруг почувствовал себя таким маленьким и беззащитным, таким зыбким показалось мне не ценимое мною до сих пор мое относительное благополучие, хрупким — мир, меня прежде окружавший, такой теплый, такой родной… Захотелось крикнуть: «Мама!» Честное слово, даже не думал, что я такой малодушный. Готов был вцепиться в водителя и умолять, чтобы вез меня обратно в гостиницу. А он, как мне показалось, с эдаким самодовольством, будто сам был комендантом этого лагеря, представлял мне сооружения, из коих сложился пейзаж или, как говорят кинооператоры, картинка с единственно подходящим названием — «Memento mori».
— А бараки классные, — куражился водитель. — Это ж обыкновенные коровники! Их только таким штампованным под кирпич пластиком обклеили.
Я молчал, вмятый в сиденье автомобиля. Он глянул на меня и расхохотался. Так и заливался, пока мы не остановились посреди выложенного булыжником плаца.
— А соль, — вдруг бодро выкрикнул он, — наш народ всю по хатам растащил. По мешку, по два… На телегах, на великах… Теперь тут по селам у людей запас лет на сто. До самого расцвета экономики.
Из машины меня вытащила Зина и поволокла в ближайший барак, из трубы которого валил дым.
— В крематорий что ли тащишь? — невольно упираясь, прошипел я.
— Да какой крематорий? — на визгливых нотах ответила Зина. — Одеваться, стричься… Срочно! У них, знаешь, каждую минуту надо быть готовым.
В бараке одевалось много народу. Причем, и мужчины, и женщины, и даже дети, не глядя друг на друга, раздевались донага и только потом надевали игровую одежду. И сразу преображались, словно отлетали в прошлое. Даже движения, вся пластика в этой одежде сороковых годов становилась иной. Будто работала невидимая машина времени. Я думаю, если бы ее изобрели, именно так бы это всё и выглядело: невидимый дурманящий, усыпляющий газ — и только облик всего окружающего меняется, как в замедленной съемке.
Всей этой массой народа, толпящегося в бараке и облепившего огромные фанерные ящики с обувью и одеждой, руководили женщины в белых халатах. Среди них я узнал знакомых мне по киностудии костюмерш.
Меня подвели к долговязому лысеющему человеку с аккуратной седоватой бородкой клинышком. Вокруг его жилистой шеи был намотан длиннющий, тонкий шарф эдакой немыслимой серо‑буро‑малиновой расцветки. Зина представила мне его как художника картины, а невесть откуда выпорхнувшая девуля‑переводчица представила итальянцу меня. Лысый подал мне кокетливо расслабленную руку с длинными выхоленными пальцами и окутал меня с ног до головы своим бархатным взглядом.
— Вы ему очень понравились, — перевела мне девуля шепотом. — Он предлагает вам раздеться.
— Прямо вот так? — растерялся я и сжал итальянцу его тонкую кисть.
Зина вдруг резко скомандовала:
— Марина, переведи этому Педро, чтоб сначала выдал костюм, а то знаем мы эти мансы: сперва разденет, а потом будет полчаса шмотки подбирать да за попку лапать. Пусть дает тряпье, и мы отвалим в сторонку, — она грубо по‑мужски хлопнула меня по плечу. — Он машинист‑поляк. Пусть по‑быстрому выдает ему форму железнодорожника и не строит тут анютины глазки, не портит нам потенциал. На фиг он нам надо?!
На протяжении этой мрачной филиппики «Педро» не сводил с меня истомлённых глаз. Марина перевела очень коротко, видимо, самую суть, опуская Зинулины бесцеремонные намеки. Итальянец, чуть порывшись в костюмах, выдал засаленную старую форму железнодорожника и серое бельишко.
— Педрило долбанный! — выругалась Зина, когда мы отошли в угол барака, и я стал устраиваться возле единственного свободного ящика.
— Его что, действительно Педро зовут? — спросил я, улыбаясь.
— Да нет, Микеле, — ответила Зина. — А что, понравился? Ты мне смотри! Последний бабник на развод остался.
— А что, интересно пообщаться с Педро‑Микеле, — засмеялся я. — Человек, видно, просвещенный…
— Ща как дам по башке! — не приняла юмора Зина. — Я его тут ждала‑ждала, понимаешь…
— Ой ли? — склонил я набок голову. — Так я и поверил. Монашка вы наша, ай‑яй‑яй! За окном девица — нельзя прилепиться.
— Это чё, сцена ревности, что ли? — округлила свои зеленые глазищи Зина. — Так я тебе прямо скажу, что если и тусуюсъ с ихним продюсером, так это только ради тебя. Ты что же, думаешь, утвердить тебе двести долларов за съемочный день — это так себе, два пальца об асфальт?!
— Она обиженно хмыкнула и, скомандовав, чтобы я быстро переодевался, ринулась распоряжаться массовкой: подгонять голых и выгонять из барака уже экипированных.
Я стал разбирать выданное мне барахло. Белье оказалось настолько грязным, что надевать его на тело было просто немыслимо. Я не понимал, зачем нужны эти поганые портянки? Чтобы войти в образ? Но для меня, актера с немалым стажем, такой примитивный натурализм был просто оскорбителен. Я с досадой оглянулся по сторонам. Неподалеку возилась с пацаном из массовки, подбирая ему обувь, полная женщина в летах. Оказалось, это Валя‑костюмерша. У нас на студии ее так все называли, и молодые, и старые, просто Валя. Была она, несмотря на всю свою грузность, человеком весьма подвижным и веселым.
— Валентина, — позвал я.
— Аюшки? — отозвалась костюмерша и, поставив перед своим подопечным очередную пару ботинок для примерки, выпрямилась, растирая поясницу.
— Скажите, а что, это обязательно — все свое сбрасывать? Они что, баню, что ли, снимать собираются?
— А привыкай, дорохгэнькый, — усмехнулась костюмерша и подошла ко мне. — Мы тут увси мудисты.
— Нудисты, — мрачно поправил я.
— Ну, то ж я тоби и кажу, — захихикала Валентина, прикрывая ладонью рот. — Цэ ж вин, Микель цэй, так требуе.
— Больной он что ли?
— Та ни, вин трохы дивчат нэдолюблюе. А ци ж бляди того и заслухговують, я тоби кажу…
— Ну, бог с ними, мне‑то как быть?
— Ты бачишь, дытына моя, вин дуже до костюму чыпляеться. Ёхго тут уси слухають, бо у нёхго якийсь там «Оскар2 за костюмы е. Вин взахгали хлопэць толковый.
Я только и вздохнул:
— Ох‑хо‑хо, — и, ворча, начал раздеваться. — В болоте я в «Комбатах» тонул, горел в «Возвращении с орбиты»… Теперь еще здесь вшей кормить.
— Слухай‑ка, дытыно, а ты ось цю майку‑то нэ знимай, — вдруг предложила костюмерша, заметив у меня под рубашкой тонкую трикотажную футболку с яркой надписью “DANCES WITH WOLVES” и унылым портретом Кевина Костнера. — Ты йийи залыш, а звэрху вжэ цю сорочку сирэньку.
— А как же?.. — я кивнул в сторону оскароносного Микеля.
— Та хто там будэ бачиты?! — отмахнулась Валентина.
Так мы с ней и порешили.
Дальше предстояло стричься. Для этого Зина потащила меня в следующий барак.
Новая картина, открывшаяся мне, была из серии тихих ужасов Хичкока. Впрочем, тебя, мой Друг Самсунг, уже трудно чем‑либо удивить. Тем не менее послушай. Тут шла методичная, полная приглушенных звуков и шепотов работа: урчали электрические стригущие машинки, звенели о металлические расчески быстрые ножницы, и плавно падали на пыльный пол роскошные женские пряди волос: золотые, черные как смоль, русые, каштановые, выкрашенные под ярко‑рыжие, а то и выбеленные до синеватой седины. Женщины в лагерных полосатых робах, заполнившие барак, были весьма печальны. Оно и понятно: трудно быть веселым, когда стригут тебя на потоке, как обреченную овцу. Впрочем, наверное, стрижка шерсти выглядит более оптимистично и жизнеутверждающе. А здесь неумолимые, точно надзирательницы, и бойкие на руку и язык гримерши‑парикмахерши изредка перекликались, массовка же уныло безмолвствовала: помалкивали те женщины, что ожидали у стены своей участи, и те, которых уже оболванили под нулевку, тоже молча толкались перед осколком зеркальца. Разноцветную горку волос собирала в угол щеткой хмурая бабка в белой косынке с вылинялыми цветочками и синем рабочем халате, натянутом прямо на пальто.
Коротко перекинувшись с гримершей, Зина вернулась ко мне и предложила:
— Пошли покурим. Щас массовку обкорнают, тогда тебя. Так, немного, не бойся, на затылке надо на нет свести.
Скрипнув тяжелой, обитой жестью дверью барака, мы вышли на улицу. Все‑таки уже чувствовалось дыхание приближающихся октябрьских холодов. Трепетали на легком осеннем ветерке тронутые желтизной тонкие острые листики на склонившейся к самой земле раскидистой иве. Октябрь встретит полностью желтенькой. Хорошее имя этому месяцу в украинском языке дано, точное — жовтэнь.
Мы шли вдоль барака. У его стены была рассыпана соль — та самая, о которой говорил доставивший меня сюда водитель, соль, имитирующая снег — и, казалось, эта декорация еще больше охлаждает осенний воздух. Я затянулся сигаретой, зажегся согревающий душу огонек:
— И как это они соглашаются вот так вот, налысо?..
— Смешной ты, — хмыкнула Зина. — Им же платят по пять баксов за съемочный день. Они же за десять дней размер своей месячной зарплаты набирают. На воле‑то, то есть в жизни их обычной, им же не платят ни фига. У нас же ниче не работает, а если и пашет какая‑нибудь дохлая контора, так ведь государство наше, прибацанное своей розбудовой*, зарплату задерживает. По полгода, бандиты, не платят! А тут каждый день — талончик, а через десять — получите ваши «шпроты», пятьдесят баксов с вычетами. Да они со всей своей радостью. Знаешь, сколько тут желающих? Надоели, за одежду цепляются…
Мы медленно шли вдоль длиннющей стены барака, и, старательно ступая в соль, я все хотел, чтобы она, как снег, захрустела.
— Да‑а, — вздохнул я после паузы. — Итальянцы денег не жалеют.
— Ну, ты даешь! — прыснула Зина. — Ты, Никита, просто как мальчик‑девственник: родился, удивился — так и остался. Да итальянцы здесь за гроши картину снимают! Они и приехали‑то сюда именно потому, что Энрико, продюсер ихний, не слишком денежный. Даже в Польше, знаешь, сколько человеку за массовку платят?.. Пять долларов в час. А у нас за эту фигню он будет тебе сутки пахать. И, главное, делай с ним, что хочешь. Наши на все согласные — они ж выносливые, как эти…
В этот момент мы прошли барак и остановились. За его тыльной стеной пряталась от ветра чуть ли не целая рота стриженых ребят. Были они абсолютно голые и, когда увидели нас с Зиной, многие повернулись спиной, а кое‑кто скрестил руки на причинном месте. Молоденький круглолицый лейтенант, единственный одетый человек среди этих розовых тел, выглядел нелепо, хоть и довольно ладно сидела на нем новенькая форма. Зина окинула всех хозяйским взглядом и повернулась, готовая уйти. Но тут подскочил лейтенант:
_____________________________
розбудова* — развитие, созидание, строительство (укр.)
Это слово часто употреблялось украинскими СМИ и звучало с трибуны Верховной Рады (украинский парламент) в начале 90‑х (примечание автора).
— Послушайте, ну когда же начнут? Я уж не знаю как с солдатами, холодновато вот как бы им. Я уж и отжиматься их заставлял, и прыгать… Кросс же тут не побежишь в таком‑то виде. Все забрали, понимаешь, из барака выгнали…
— Там женщины, — строго сказала Зина.
— Я понимаю… — кивнул лейтенант. — Но никто вообще ничего не знает. Что с нами будет?
— Как это не знает, — Зина вытаращила глаза. — Кому надо, тот знает. После обеда будет ликвидация: вас будут расстреливать и сжигать. Вот там, — Зина махнула в сторону неказистого строения, — готовится декорация, так называемый «объект стерилизации».
— А как это? — робко улыбнулся лейтенант.
— Что как?! — Зине, казалось, нравилось благодаря осведомленности демонстрировать собственное превосходство. — Вас приведут как бы на медосмотр. Тех, у кого чистая, гладкая кожа, будут отмечать краской, чтобы потом такую кожу содрать. Каждый будет вставать под планку, вроде бы рост мерить, а в это время из дырки в стене ему — пух! — в затылок и поволокли в разделочную комнату. Там вот сейчас краска высохнет: ее всю в красный цвет выкрасили, — Зина описала рукой несколько круговых движений.
— Но когда же это начнется? — взмолился лейтенант. — Нам бы хоть чуточку согреться.
— Я же сказала, после обеда.
Лейтенант развел руками:
— Так зачем же нас сейчас?..
Зина опустила глаза, выгнув дугами брови:
— Так режиссерская группа распорядилась. Это не мы, это итальянцы. Я им хотела че‑то там доказать, но они говорят, так лица будут позамученнее, как у настоящих пленных.
— Это уж точно, — усмехнулся лейтенант. — Но они же заболеют, это ж первогодки.
— Ну, вы костерчик разведите, — посоветовала Зина.
— Из чего?! — почти вскричал лейтенант.
— Ой, не знаю, — сморщилась Зина. — Оно мне надо?
— Сейчас. Давайте соберем что‑то, — вызвался я. — Есть же тут какой‑нибудь строительный хлам.
— Да ни черта тут нет! — с досадой отвернулся лейтенант.
И тем не менее мы пошли собирать с ним хоть какие‑нибудь дощечки и щепочки. За этим занятием застала меня Франческа, примчавшаяся в лагерь с различными поручениями от своего гениального папочки. Оказывается, неистовый Джакомо в это время руководил съемкой возле какого‑то заброшенного железнодорожного полотна. Увидев меня, Франческа подошла, протянула мне руку и приветливо улыбнулась, обнажив крупные белые зубы:
— Буонджорно!
Улыбка у нее оказалась довольно обаятельная, что меня, запомнившего ее со дня знакомства черной и угрюмой, как римская легендарная волчица, немало удивило. На этот раз она мне показалась даже красивой, этакая Кармен, заставляющая взыграть мою приостуженную ранней осенью кровь.
— Комэ си трова куи? — спросила она, слегка прищурив черные глаза.
Я глупо улыбнулся и растерянно пожал плечами. Но тут выручила вовремя подскочившая переводчица:
— Как вам здесь нравится?
Я закивал, как глухонемой, и, плотно сжав губы, неожиданно сам для себя показал большой палац: дескать, все о'кей.
Франческа вместе с Зиной и переводчицей пробежала по лагерю, отдавая распоряжения, и, вернувшись к машине, кокетливо поманила меня рукой. Я подошел, она подтолкнула меня на заднее сиденье, плюхнулась рядом, и мы, помахав забеспокоившейся Зине, выехали за колючие ворота.
Продолжение следует
