Такого подлого обмана от этого человека, умело производящего на окружающих впечатление добропорядочного любителя животных, Родион Пантелеевич никак не ожидал. Его лицо и шея вмиг стали багровыми. Он мгновенно вспомнил свою спортивную молодость, когда успешно боксировал на ринге родного клуба «Крылья Советов» и… нанёс Семёну правой рукой сокрушительный прямой удар в голову, от которого тот мгновенно слился с дверью, перед которой находился.
Но, к удивлению Родиона Пантелеевича, этот, в отличие от его прежних спортивных противников, не упал — устоял. Только на какой‑то миг закатил глаза, проглатывая кровь, ручьём текущую из расплющенного носа, выплюнул выбитый передний зуб и, шамкая толстыми губами и шепелявя, произнёс:
— За што так, за што?
— За что? Он не знает за что! — зарычал Родион Пантелеевич…
Вены на его мощном бычьем загривке мгновенно вздулись, а ноздри ещё шире раскрылись, с шумом втягивая очередную порцию воздуха. И, поймав момент, когда Семён наклонился вперёд, Родион Пантелеевич снова ударил. Но на этот раз снизу, перемещая весь вес своего большого и грузного тела на левую ногу. Удар левши оказался настолько сильным, что враз свалил Семёна наповал.
Родиону Пантелеевичу этого было вполне достаточно, чтобы выволочь из дома на улицу упавшего кулём на пол и находящегося в оглушенном состоянии жулика и волоком за ногу дотащить его до такси.
Морозный воздух и колючий холодный снег, попадавший на разбитое в кровь лицо, видимо, подействовали на Семёна оживляющим образом, и он, открыв глаза, опять произнёс непонимающим тоном:
— За што, Родион Пантелеевич, скашите, пошалуйста, за што так меня больно бьёте?
То ли на Родиона Пантелеевича подействовал вопрос, произнесённый продавцом собаки неподдельно удивлённым шепелявым тоном, то ли в нём заиграла жалость к этому нечестному и мерзкому человечишке, попытавшемуся обмануть его, а самое главное — безмерно любимую им дочурку Эллочку. Пересилив себя, он всё‑таки решил объяснить Семёну, за что так сильно расквасил ему морду.
— Сейчас, тварь, я тебе объясню подробно. Лежи спокойно и не вздумай удрать, а то вообще убью, — грозно произнёс Родион Пантелеевич, для острастки слегка пиная ничком лежащего Семёна, и не спеша направился в дом.
Семён, будучи по натуре подленькой личностью, к тому же ещё обладал и трусливым нутром. Поэтому, боясь повторного гнева сильного человека, продолжил неподвижно лежать на снегу, не решаясь даже пошевелиться.
Через минуту Родион Пантелеевич вышел из дома, ведя на поводке ту самую колли, которую Семён только что сам ему привёз. Увидев Семёна, она стала упираться всеми четырьмя лапами, не желая идти дальше.
— Сволочь! К тебе и собака‑то приближаться даже не хочет, — сплюнув в его сторону, произнёс здоровяк. — Иди, иди, собачка. Не бойся. Я не дам тебя в обиду, — ласково обратился к ней Родион Пантелеевич. — Покажи этой скотине, кто он такой на самом деле и что он мне за тысячу рублей хотел всучить. А я‑то, доверчивый дурак, поверил отпетому жулику, что собачка уже подращённая… «У жены аллергия на шерсть, поэтому продаю… От самого сердца отрываю», — выпячивая губы, изобразил он подлого обманщика и, подведя кобеля ещё ближе, аккуратно открыл ему пасть как раз над головой лежащего на снегу Семёна, при этом не проговорив, а грозно прорычав: — Вот, гнида, посмотри своими рачьими глазами — сразу поймёшь, за что тебя бью.
Продавец животного испуганно, с неподдельным любопытством взглянул на раскрытую собачью пасть. От увиденного он обомлел и обмяк ещё больше.
У колли вместо её прежних белоснежных ровных и острых зубов с классически правильным ножницеобразным прикусом торчали какие‑то тёмные пеньки. Семён в ужасе закрыл разбитое лицо и, пытаясь зарыться в глубокий снег, умоляюще запросил у здоровяка пощады.
— Вот тебе, дрянь, пощада, вот тебе пощада, на всю свою подлую жизнь запомнишь… — с этими словами Родион Пантелеевич на этот раз яростно и со всего размаха ногой крепко ударил Семёна в рёбра.
Тот охнул и, свернувшись калачиком, закряхтел. Но вскоре умолк.
— Подлая сволочь! Обмануть меня решил. Собака‑то ворованная! У кого украл колли, тварюга? У кого? Владельцы, наверное, плачут по своей животине, а ты, мерзавец, тысячу рублей решил на чужом несчастье заработать… Сейчас же вставай и быстро отвечай, гнида, у кого украл собаку…
Медленно поднявшись и держась одной рукой за забор, другой в страхе защищая лицо, Семён жалобным голосом залепетал:
— Не знаю людей я этих, честно говорю, не знаю… Хотел вам, Родион Пантелеевич, услужить… У булочной, что на Патриарших прудах, отвязал его — бес попутал. Простите, ради Христа…
— Простить тебя? Нет! Этим ты, подлый пигмей, от меня не отделаешься, — и после минутного раздумья Родион Пантелеевич ледяным голосом продолжил: — Собака останется здесь, а ты, мерзкий червяк, сейчас поедешь в Москву. Любыми путями найдёшь владельцев собаки и затем привезёшь их ко мне. И хорошо запомни — за свой счёт! В противном случае изуродую тебя — разделаю, словно свиную тушу, не зря же я на мясокомбинате вальцовщиком начинал… Всю оставшуюся жизнь работать будешь только на лекарства. В аптеку ходить устанешь… Ноги до колен сточишь… Усвоил?
И Семён увидел огромный крепкий кулак мясника, который приблизился так близко к его избитому лицу, что заслонил на миг весь белый свет. Разговор на этом закончился. Родион Пантелеевич, круто развернувшись, пошёл прочь от этого ничтожного человека, уводя за собой колли.
Такого оборота Семён никак не ожидал. Закоренелый и опытный похититель хозяйских собак и кошек никак не мог сообразить, что же произошло с украденным им колли.
— Какое‑то колдовское превращение роскошной собаки, — бормотал он, открывая дверцу такси и усаживая своё побитое тело на заднее сиденье.
Шофёр, наблюдавший за всем происходящим и слышавший громкий разговор двух людей, с отвращением взглянул на Семёна и язвительно произнёс:
— Наверное, научился воровать собак у бравого солдата Швейка? Опасный у тебя промысел, мужик. Владельцы убить же могут за такое… — и, выдержав небольшую паузу, с чувством истинного собаковода добавил: — Вообще‑то, может, и не убьют, а искалечат только… Но всё равно правильно сделают. Таких, как ты, мерзавцев, хорошенько учить надо — крепко учить. Один раз и навсегда!
И, дав полный газ, рванул машину с места так, что из‑под колёс, с визгом прокрутившихся на месте, далеко назад полетели мелкие кусочки наледи.
Всю дорогу Семён угрюмо молчал. Он только водил по своей опухшей физиономии тряпкой, служившей ему носовым платком, и всё думал о собаке, которая из молодой и красивой так внезапно, всего лишь за одну ночь, преобразилась в какое‑то тёмнозубое страшное чудище, так сильно напугавшее дочь мясника. И ещё он думал о неизвестной небесной силе, сыгравшей с ним такую злую шутку. Хотя на самом деле, будучи нехристем, Семён, конечно же, ни в бога, ни в чёрта не верил.
Чтил он только деньги, которые любил с патологической страстью. Следует отметить, что последние несколько лет они постоянно текли к Семёну если не рекой, то маленьким непересыхающим звонким ручейком. Хорошо отлаженный промысел, связанный с кражами хозяйских собак и породистых кошек с последующей продажей их же владельцам ещё никогда не давал сбоев. Механизм похищения животных был чрезвычайно прост. Знай только прогуливайся у продовольственных магазинов, булочных, аптек, сберегательных касс чинно и благородно, а сам тем временем внимательно наблюдай за ситуацией. Простодушные люди, отправляясь на прогулку со своей собакой, опрометчиво решают сделать за это самое время сразу несколько важных дел: забежать в аптеку и купить нужное лекарство, или в булочную за хлебом — и так далее. Перед тем как зайти «на минуточку» по делам, привязывают за поводок своих доверчивых и, как правило, незлобных собак… А ты тут как тут. Даёшь собаке кусочек ливерной колбаски и скорее её отвязываешь. Потом без промедления, но и без подозрительной спешки, проулками, закоулками и дворами, быстро уходишь от этого места…
Ну а у себя дома уже никто не страшен. Остальное — самое простое. Только ходишь по этим самым улочкам и ждёшь, когда на столбах или в том самом месте, где отвязал собаку, появится объявление о пропаже дорогого и любимого существа, без которого у владельца жизнь сразу же померкла. И конечно, с особой радостью читаются последние строки — с обещаниями щедрого вознаграждения.
В другом варианте заработка породистую собаку можно было без особого риска в ближайшие выходные дни отвезти на Птичий рынок и продать за хорошие деньги. Но самым идеальным в этом воровском промысле всё же оказывался третий — самый прибыльный — вариант: заранее иметь покупателя на определённую породу собак и красть, что называется, под заказ.
Цену за такую собаку Семён всегда завышал в несколько раз, рассказывая новому владельцу придуманную им душещипательную легенду о своей несчастной жене, которую в юном возрасте изнасиловал пьяный отчим, от которого она забеременела и после вынужденно сделанного аборта на всю жизнь лишилась возможности иметь детей. И вместо ребёночка завела себе собаку… Далее легенда переходила в свою самую слезливую фазу. Семён, театрально меняясь в лице и вытирая рукой накатившуюся слезу, говорил о том, что у жены, после недавно перенесённого на ногах гриппа, внезапно развилась страшная астма, напрочь лишившая женщину здоровья… «Вместо любовных плотских утех у неё теперь ингалятор», — жаловался он…
Потом шла байка о хождении больной женщины по многочисленным врачам, долгих обследованиях, которые, наконец, определили происхождение её недуга — аллергия на шерсть собаки. Вот, мол, и приходится расставаться ей с последней радостью жизни. В противном случае, обещали ей доктора, и ингалятор скоро помочь не сможет. Именно этими словами, произносимыми с грустной интонацией, Семён обычно завершал изложение веской причины расставания с семейным любимцем…
При продаже ворованной кошки Семён рассказывал эту же самую историю, только в этом случае главной виновницей астматической болезни жены выступала уже… конечно же, кошка.
«От сердца отрываю, если бы не частые приступы астматического бронхита у любимой жёнушки, никогда бы не расстался с ним — нашим любимым сынком‑красавцем», — вспоминал Семён, с каким артистизмом передавал он кобеля с придуманной им громкой кличкой Лесси её новому владельцу и как тогда, в первую минуту, большой красивой собаке обрадовалась великовозрастная парализованная дочка мясника.
А когда Родион Пантелеевич удалился за обещанными деньгами, чтобы с ним расплатиться, а он, дрожа от возбуждения в преддверии получения вожделенной и баснословной по тем временам тысячи рублей, ожидал этого трепетного момента, внезапно раздался громкий, разнёсшейся на весь дом испуганный крик пятнадцатилетней девушки. Он тогда даже подумал, не падучая ли у неё болезнь. Ведь до этого она спокойно сидела в своём инвалидном кресле с велосипедными колёсами со счастливым выражением лица и нежно ласкала только что привезённую им собаку. Испуганный девичий вопль сопровождался словами:
— Папочка! Папочка! Ужас какой, папочка! Скорее посмотри на зубки Лесси… Зубки у собачки какие‑то необычные — мелкие и страшные… Жутко страшные зубки, как у вурдалака… Папочка, родненький, скорее посмотри на них… Мне страшно…
— Сон, сон, тяжёлый сон, — запричитал вслух Семён и, направив немигающий взгляд в потолок машины, стал пальцами ощупывать сначала лунку в десне, где ещё недавно находился передний зуб, потом оставшиеся зубы, расшатанные кулаком покупателя колли, и без того еле‑еле державшиеся на своих местах из‑за хронического нелеченого пародонтоза.
Но никаких мыслей, объясняющих такое внезапное изменение внешности собаки, он не находил. Возвращаясь домой без копейки в кармане, с разбитым в кровь лицом и избитым телом, Семён перед своими ошалелыми от побоев глазами видел только здоровенный, крепко сжатый кулак мясника, а в ушах продолжал слышать его зычный, леденящий душу голос, приказывающий безотлагательно разыскать владельцев украденной собаки и привезти их к нему.
Мясника Семён боялся по‑настоящему, так как хорошо знал, что такие серьёзные и сильные люди подобными темами шутить не любят.
Приказание Родиона Пантелеевича внезапно навело Семёна на мысль, что деньги‑то им потеряны не все, а только какая‑то небольшая часть. Теперь всё зависело от появления в районе объявления о пропаже собаки и о щедром вознаграждении… «Вот они, денежки‑то, вот они, родненькие… Только бы поскорее появилось это самое объявленице… А уж хорошенькое вознагражденице мне точно перепадет», — мечтательно лепетал Семён, еле‑еле шевеля разбитыми и пересохшими губами.
От Малаховки до Трёхпрудного переулка, что в самом центре Москвы, где жил Семён, доехали довольно быстро. Домой за деньгами шофёр своего мутного пассажира отпускать одного не рискнул. В квартиру пошёл вместе с ним.
Мать, увидев побитого сына, расплакалась. Нахлынувшие слёзы принялась вытирать полой засаленного цветастого шёлкового китайского халата, который не знал стирки по меньшей мере лет тридцать. По этой причине материал не впитывал женские слёзы — они только размазывались по одутловатому некрасивому женскому лицу.
«Ну и воспитала мамочка сыночка», — нелестно подумал про неё таксист. Тем временем его пассажир сходил в комнату, вынес резную деревянную шкатулку, полную денег, и, достав из неё трясущимися руками две фиолетовые купюры по двадцать пять рублей, протянул их водителю со словами:
— Но были же у Лесси зубы, понимаешь, прекрасные зубы годовалой собаки: зубчик к зубчику, все белые, не сточенные. Клыки крупные и острые. А как он грыз мосол! Хруст стоял, да и только… Ерунда какая‑то вышла. Мясник‑то меня чуть не убил ни за что ни про что, — оправдывался Семён перед шофёром, который не испытывал ни малейшего желания выслушивать его лживую речь.
Как только за таксистом закрылась дверь, Семён подошёл к зеркалу, чтобы рассмотреть себя. Его лицо выглядело мрачным и тёмным от многочисленных чёрных угрей на опухших щеках. Разбитые в кровь губы, и так толстые от рождения, стали ещё толще. К тому же их вид приобрёл какой‑то синюшный и грязновато‑бурый оттенок. Они плотно сжимали засунутую в рот папиросу, которая теперь удобно улеглась в лунке переднего зуба, безжалостно выбитого мясником.
Кряхтя и охая, Семён улёгся на софу с продавленными от времени пружинами и привычно закатил глаза. День выдался на редкость странным и неудачным. Торговец крадеными собаками и кошками горевал о сорвавшемся крупном заработке, пятидесяти рублях, бездарно потраченных на такси, и выбитом зубе… А самое главное, что мучило Семёна в этой неприятной истории, это тяжкие последствия, которые могли для него наступить, если в ближайшие дни владельцы этой злополучной собаки не объявятся. Такое в его долгой воровской практике не раз случалось…
— Вот дурак, вот глупец, вот простофиля, — выругался он, стуча себя по лбу, прервав ход невеселых мыслей, — зачем, спрашивается, сообщил мяснику номер своего телефона и домашний адрес?
*
Когда в комнату тихо вошла мать с полотенцем, смоченным холодной водой с уксусом, с тем, чтобы приложить влажный компресс к разбитым губам своего сыночка, Семён уже крепко спал, громко храпя. Опустошённая пол‑литровая бутылка водки, стоявшая на полу подле его постели, являлись для мамаши сигналом предупреждения. Будить сына после принятой им дозы спиртного она не решилась, так как хорошо знала, что её взрослый мальчик в таком состоянии буен и совершенно непредсказуем…
В это самое время пьяный её отрок видел кошмарный сон, напоминающий видение, характерное для приступа белой горячки. Семёну виделся Родион Пантелеевич, точивший здоровенный топор и узкий длинный нож для разделывания говяжьей туши, и он, Семён, привязанный цепью за ногу к собачей конуре, на холодном снегу, выискивающий в густой шерсти украденного колли его выпавшие белоснежные зубы. И когда он находил зуб, то почему‑то прилаживал его себе на пустующее место от того самого переднего зуба, выбитого мясником. Но подходящий по размеру зуб всё никак не попадался. Один оказывался слишком длинным, словно у вампира, другой тонким и маленьким, а третий — коренной моляр — вообще не умещался в десневой, ещё кровоточащей, лунке…
Утром следующего дня, проснувшись и опохмелившись, Семён, под страхом неминуемой жестокой расправы, срочно отправился к той самой булочной, где два дня назад он отвязал красавца колли. От неожиданной удачи Семён расплылся в улыбке. Так и есть. Он увидел белый лист бумаги, прикрепленный липкой лентой‑скотчем к стене, расположенной рядом с входной дверью в булочную. Написавший объявление обращался к людям с мольбой вернуть собаку за большое вознаграждение. Броские ярко‑красные буквы объявления подсказывали Семёну, что собака очень дорога её владельцам… Однако вид написанного текста заставил Семёна на какой‑то миг съёжится. Красный цвет шрифта напомнил ворюге о вчерашней кровавой расправе над ним несостоявшимся владельцем беззубой собаки.
По‑воровски оглядываясь по сторонам, Семён оторвал бумажную полоску с номером телефона и зашагал поскорее прочь, алчно думая только о том, какую цену назначить владельцам за заветный адрес в Малаховке.
Перебирая в ещё гудевшей от выпитой водки голове предполагаемые суммы вознаграждения, он торопился скорее домой. И переходя дорогу, забыв посмотреть по сторонам, Семён чуть не попал под проезжавшую машину. Брань шофёра резко затормозившего автомобиля прервала его невесёлые мысли о той роковой встрече с Родионом Пантелеевичем, произошедшей на Птичьем рынке, которая получила такое непредсказуемое продолжение и к его великому огорчению ещё не закончилась. Пространно глядя вслед этой неизвестно куда удаляющейся машине, Семён опять непроизвольно погрузился в свои тяжёлые воспоминания…
В один из дней, проходя по Малой Бронной, он увидел в проёме открытой форточки первого этажа необыкновенной красоты пушистого котёнка, который, видимо, находился дома один и спокойно нежился на солнышке. Встать на цыпочки, протянуть руку и схватить малыша большого труда Семёну не составило. Доверчивый пушистик даже не сопротивлялся. Уж очень он был уверен в людях. Ловко поместив его за пазуху, похититель как ни в чём не бывало продолжил свой путь.
Дома Семён внимательно рассмотрел трофей. Котёнок оказался котом шестимесячного возраста. Слегка приплюснутая мордашка, курносый носик говорили о его персидском происхождении. Красавца именно такой породы, только взрослого, Семён не раз с любопытством созерцал на цветной открытке, выставленной в витрине киоска «Союзпечать» около станции метро «Маяковская». План реализации котёнка созрел молниеносно…
В субботней день, утром, он приехал на Птичий рынок. Забираться в самую глубину торговых рядов продавец украденной живности не стал. Остановился в середине торговых рядов с тем расчётом, чтобы не оказаться совсем на виду у недругов‑конкурентов и чтобы желающие купить котёнка побыстрее увидели именно его товар. А чтобы потенциальные покупатели наверняка поверили, что котёнок действительно персидский и чистопородный, Семён накануне купил в том самом киоске у метро цветную открытку и всем, кто останавливался подле него и рассматривал малыша, показывал её, объясняя, что на фотографии изображена мамаша котёнка — чемпионка последней международной выставки кошек в Праге.
В семидесятые годы персидские кошки в Москве являлись большой редкостью. Семён и получаса не простоял с открыткой в руке и ворованным котёнком за пазухой. Красивая девушка и её приятель, по‑видимому, иностранец, сразу обратили внимание на красивого перса. Купили сразу. А раздобревший от шуршания купюр Семён даже отдал им в придачу открытку с изображением персидской кошки. На что джентльмен отреагировал по‑своему — сунул в руку продавца пятидолларовую зелёную бумажку. Семён от такой неожиданно свалившейся на него удачи оказался на вершине блаженства.
Пробираясь на выход между заполонившими проход многочисленных торговцев живностью, Семён услышал разговор высокого здоровенного плечистого мужчины со стоявшей в ряду женщиной, у которой в детском сетчатом манеже, прижавшись друг к дружке, сидело пять маленьких и очаровательных рыже‑белых щенков колли. Какая‑то неведомая сила остановила Семёна именно около этих людей. И он, делая вид, что рассматривает у соседнего продавца сидящих в картонной коробке щенят кавказской овчарки, стал внимательно вслушиваться в их разговор.
Оказалось, что мужчину интересовала собака породы колли, но не маленький месячный щенок, а уже выращенный, примерно до десяти‑двенадцатимесячного возраста, но не старше.
— Вырастить собаку дело тяжёлое, — говорил здоровяк собеседнице, — такой возможности у нас нет. Дочка у меня, можно сказать, взрослая, пятнадцатилетняя, но к моей большой печали, ходить не может. Ноги у неё парализованные. Погубил её стройные ножки детский полиомиелит проклятый. Врачи сколько ни бились, но не смогли вылечить мою любимую Эллочку. Девочка по дому передвигается только на кресле с колёсами. В школу, как все её сверстницы, она не ходит. Учителя с ней на дому индивидуально занимаются, — и с гордостью и большой отцовской любовью добавил: — Она у меня не только красивая, но и умная очень. Десятый класс заканчивает на золотую медаль.
Правда, подружек у неё нет. Никто из сверстниц не хочет с парализованной девочкой дружить. Вот Эллочка и тоскует одна весь день, сидя дома. Давно уже перестала улыбаться. Мы с женой не помним, когда она последний раз смеялась… Вот в последнее время она мечтает завести дружочка — преданного четвероногого. А как посмотрела телесериал про Лесси, заболела именно этой породой. Только и разговор у неё с утра до вечера про колли. Я ей книг разных накупил про собак: как кормить, про воспитание, дрессировку, о болезнях. Она их все наизусть помнит. Осталось вот только животину купить. Собаке у меня сказочное раздолье будет. Дом у нас свой за городом, с большим участком, и совсем рядышком с Москвой.
— Вот самый раз взять моего щенка, — тут же оживилась заводчица. — Уважаемый! Пожалуйста, посмотрите мой товар. Щенки как на подбор, и все будущие чемпионы выставок. Это я вам на сто пятьдесят процентов гарантирую. Вы, уважаемый, только полюбуйтесь портретами их родителей. Все неоднократные золотые медалисты. Стопроцентная элита, да и только…
— Нет, нет, спасибо вам, любезная, — запротестовал здоровяк. — В другой ситуации, бесспорно, взял бы только вашего. В дом, бесспорно, брать лучше щенка, чем взрослую собаку. Это мне Эллочка вычитала из книги по собаководству. У меня всё непросто — сложно. Понимаете, моя жена не очень‑то хорошо себя чувствует. Ей не спать ночами, нагибаться и щенячьи лужицы вытирать нельзя. Гипертоническая болезнь у неё. Давление частенько скачет до высоких цифр. Вдруг, ни с того ни с сего, резко поднимется. А там и гипертонический криз может случиться, а в результате инсульт и парализация всего тела. Двое парализованных в доме… Это для меня явная смерть… Врачи терапевты уж очень мне не рекомендовали брать маленького щенка. Я с ними посоветовался в первую очередь… Они так и сказали: чтобы на жене лежало как можно меньше домашних нагрузок. Ей одной Эллочки хватает, а потом и я нуждаюсь в её опеке… Все возможные варианты перебрали… Только вот если бы годовалую собачку мне удалось найти…
— А прокормить‑то её, взрослую, сможете? Ей одного мяса скармливать надо полкилограмма в день, оно это нынче дорого, — живо поинтересовалась собачница, по‑видимому всё‑таки не теряющая надежды продать мужчине своего щенка.
— А как же! Конечно, смогу. Сам‑то я из мясников, — ответил, смеясь, розовощекий здоровяк. — И к тому же огромным колхозным рынком командую. У меня и мясные ряды есть. Рубщики мне сколько угодно самой лучшей мякоти приготовят… Так что, если можете, помогите мне найти подращённую собачку, а за ценой я не постою. Отблагодарю по‑царски. Для своей любимой дочурки Эллочки ничего не пожалею…
Раскрасневшийся от возбуждения Семён тут же вспомнил булочную, куда он регулярно ходил за хлебом и у которой время от времени он видел великолепного рыжего кобеля колли с роскошной белой грудью. Привязанный пёс всегда спокойно ожидал свою хозяйку, только изредка из‑за волнения открывая пасть. Высунув язык, глубоко и часто дышал независимо от того, стояла ли на улице жара или прохлада. Собака, как не один раз отмечал ворюга, имела отличный экстерьер. Правильный ножницеобразный прикус и великолепные белые зубы дополняли отличные внешние данные животного. Когда собака открывала пасть, Семён всегда останавливал свой взгляд на зубах собаки. Он с тайной завистью смотрел на них и мысленно сравнивал со своими. Некрасивые по форме шатающиеся кариозные зубы грязно‑коричневого цвета, характерного для заядлого курильщика, давно не ощущавшие на себе зубную щетку, явно проигрывали. К тому же их покрывал толстый налёт зубного камня, смешанного с табачной смолой. А как следствие, в болезненный процесс оказались вовлеченными и дёсны. Шейки зубов выглядели наполовину оголёнными, а в образовавшихся десневых карманах скапливались остатки пищи. И туда же открывались гнойные свищи от разлагающихся прикорневых кист. А после того как он выкуривал папиросу и садился в общественный транспорт, разговаривать с кем‑то из попутчиков ему не следовало. Стоило Семёну, например, только спросить у пассажира, выходит ли он на следующей остановке, как тот от страшного гнилостного запаха, исходящего изо рта совсем ещё недряхлого человека, в жуткой гримасе, тут же отворачивался. Постепенно Семён привык к такой реакции окружающих и даже сделал из этого себе забаву.
В переполненном вагоне метро он приоткрывал рот и незаметно дышал в лица рядом стоящих пассажиров. А сам тайно наблюдал за тем, как от его жутко смердящего запаха у некоторых людей сначала наворачивались слёзы, а затем появлялся рвотный позыв. Некоторые, видимо, особенно чувствительные к дурным запахам, зажав рот носовым платком, стремительно выскакивали на первой же остановке и метались по станции в поисках урны. Так и не найдя её, пристраивались к ближайшей колонне и давали волю возникшему рвотному рефлексу… Такой исход Семёна радовал и веселил. Тратить деньги на какие‑то лечебные полоскания и ароматные эликсиры и потерять эту самую некую власть над людьми в общественном транспорте торговец краденой живностью не желал…
Так вот, при каждой встрече с колли Семён мысленно назначал ему цену. И каждый раз она становилась всё выше и выше. Но красть такую собаку без предварительного заказа пройдоха не решался. Нужный клиент всё отсутствовал. Поэтому он только любовался животным и упорно ждал…
— Лирика всё это, пустая лирика — произнёс он, возвращаясь к действительности от вдруг представившейся возможности заработать на мяснике большие деньги.
Шуршащие купюры сейчас сами просились к нему в руки. И такого шанса Семён упустить не мог. С трудом сдерживая волнение, он вмешался в разговор заводчицы и гражданина, желающего приобрести молодую подращённую собаку колли.
— Простите, что вмешиваюсь в ваш разговор… я случайно услышал вашу беседу и готов вам, товарищ, помочь. У меня есть собака, именно которая вам нужна. Расставаться, правда, с ней мы с женой ещё не решили, — интригующие вежливо начал Семён. И увидев возникшую на лице мужчины радость, продолжил: — Понимаете, у моей жены аллергия, и, как выяснилось, именно на собачью шерсть. Но нам с собакой расставаться жалко. Целый год растили. Такая выросла красивая, а рыжая шерсть — вот такой длины, — показал мошенник, широко раздвинув большой и указательный пальцы. Сглотнув излишне выделившиеся зловонные слюни, продолжил: — Шотландская овчарка что надо. Правда, и моя мамочка расставаться с ней не хочет. Целый год ночи не спала. Многочисленные лужи за щенком вытирала. От этого все её руки покрылись экземой, — продолжал врать Семён, чтобы набить цену за товар, которым он ещё даже не обладал.
Мужчина подал кому‑то знак, и тут же к ним подошли двое крепких парней в одинаковых тёмно‑синих импортных куртках «Аляска» с глубоко надвинутыми на лица капюшонами.
— Родион Пантелеевич, слушаем вас. Какие указания будут? — услужливо спросил здоровяка один из них.
— Да вот, у человека колли есть, такая, которая нам нужна. Может, махнём к нему, пусть выведет из дома, покажет.
— Нет, нет, нет, — испуганно затараторил Семён, выпучивая глаза, — сейчас нельзя, надо обязательно жену и маму подготовить к расставанию с собакой. Мама у меня сердечница. Боюсь, сердце её больное не выдержит… Вот так сразу расстаться с собакой… Пёс ей как сын родной… Приступ пароксизмальной тахикардии у неё может начаться. Купировать его только скорая медицинская помощь может, — закатывая глаза, пояснил он крепким мужчинам.
— Тогда давайте телефон и домашний адрес. Приедем к вам через неделю. Без всякого торга отвалю вам сразу целую тысячу рублей, — не унимался здоровяк.
От этой суммы у Семёна перехватило дыхание. Во рту стало сухо. Чтобы скрыть охватившее его волнение, он, судорожным движением достав из кармана пальто пачку «Беломорканала», нервно закурил.
До ближайшего метро «Таганская» его любезно подвёз на чёрной новенькой «Волге» будущий владелец пока ещё не украденной собаки и его крепкие дружки. Через несколько минут езды в подземке Семён оказался на своей станции. Спокойно стоять на эскалаторе он уже не мог. Обещанная мясником тысяча рублей подстёгивала Семёна скорее оказаться там, где несколько дней назад он видел собаку. Сопя и шмыгая носом, он, тяжело шагая со ступеньки на ступеньку, спешно поднимался вверх, хорошо сознавая, что время уже работает не в его пользу. Оказавшись на улице, мнимый владелец колли, рысью побежал к булочной в надежде застать оставленное на привязи тысячерублёвое сокровище. Но, к его огорчению, собаки там не было.
Караулил Семён шотландскую овчарку с понедельника по четверг, с утра до самого закрытия булочной, но, как назло, безрезультатно. А в пятницу, ранним утром, ему уже звонил нетерпеливый мясник и в категоричной форме заявил, что вечером приедет за собакой. Семён, заикаясь и мыча, что‑то мямлил, не соображая, что повесомее придумать, но в конце концов всё‑таки нашёлся… Ответил, что приезжать сегодня не следует — мать ещё против того, чтобы расстаться с любимицей. А для умиротворения мясника добавил, что с женой они уже твёрдо решили продать колли в хорошие руки.
— Родион Пантелеевич, я сам доставлю вам Лесси завтра утром, продиктуйте адрес, — именно этими словами, непонятно почему сорвавшимися с языка, Семён закончил телефонный разговор с мясником. Только потом, одумавшись, стал в страхе дрожать и курить папиросы — одну за другой — и периодически бегать к булочной…
Ближе к вечеру счастье Семёну всё‑таки улыбнулось. Собаку, как всегда, привязали за поводок к запертой на висячий замок запасной двери булочной, что находилась рядом с основным входом. Кобель послушно сидел и никуда не рвался. Только с тоской в глазах внимательно наблюдал за выходящими людьми.
Семён бросил ему кусок докторской колбасы. Но колли только взглянул на неё и презрительно отвернулся. Даже не наклонился и не понюхал её. Такого поворота похититель собак не ожидал. От произошедшей осечки у него внутри всё похолодело. Тут же появилась коварная мысль, что сейчас выйдет из булочной хозяйка собаки и уведет её домой. В голове Семёна застучало. Он понял, что это работают часы, отмеряющие время его спокойной жизни, которая им самим, всего за одну тысячу рублей, была поставлена на карту. Из создавшейся ситуации он никак не мог найти выхода. Совсем обезумев и напрочь забыв о том, что у собаки есть острые зубы, и о том, что колли всё‑таки шотландская овчарка и что она может представлять для его бесценного здоровья значительную опасность, Семён сломя голову бросился к ней. Рискуя здоровьем, он ловко развязал на поводке узел и потащил упирающегося кобеля служебной породы в ближайший двор. Минуя несколько проулков, похититель собак привёл его домой. Но опасения Семёна оказались напрасными. Кобель оказался покладистым и не думал оказывать ему сопротивление.
*
Часам к одиннадцати вечера закрытый в кухне колли начал тихо поскуливать и негромко лаять.
— Потявкает, устанет и перестанет, — высказала предположение мать Семёна.
Но он, её любимый сыночек, уже не слышал её слов. С сознанием выполненного дела, «приняв на грудь» стакан «Московской», он с непогашенной в зубах сигаретой крепко спал. Заботливая мама, рискуя потревожить чадо, продолжала повторять:
— Полает, полает, устанет и перестанет…
Она вытащила из плотно сжатых губ сына окурок и, сунув его в пепельницу, бесшумно прикрыла дверь комнаты. Но это не уберегло покой сына.
Среди ночи Семён проснулся оттого, что собака не просто жалобно лаяла, а громко, на весь дом, выла. Семён зажёг свет и взглянул на часы. Стрелки будильника показывали ровно три часа. Он осознал, что если собака не перестанет лаять и выть, то соседи вышерасположенной квартиры обязательно вызовут милицию. «Такое уже случалось», — вспомнил в испуге вмиг отрезвевший воришка.
Он открыл холодильник и, вытащив из морозильника большую кость, которая раньше служила молодому бычку бедром, кинул её кобелю. Недоверчивая овчарка, которая несколько часов тому назад даже не желала смотреть на ливерную колбасу, с жадностью набросилась на мосол.
— Как будто её никогда костями‑то не кормили, — хмыкнул довольный Семён. — Как хорошо, что я заранее припас для неё угощение, — похвалил он себя и, выпив ещё половину гранёного стакана водки, дал волю своим мечтам, которые стал излагать вслух. — Назавтра моя заветная шкатулочка должна пополниться на целую тысячу рублей. На такси денег из неё брать не буду, мясник пусть заплатит. Их у него много, — пробормотал скупой Семён, погружаясь в крепкий алкогольный сон…
А утром, по звонку будильника, когда ещё на улице стояла темнота, а закрытый в кухне колли вёл себя тихо, он, быстро одевшись, пошёл к стоянке такси. Шофёр, услышав, что надо ехать в Малаховку, к удивлению Семёна, охотно согласился везти собаку, но только с непременным условием, что кобель будет находиться в наморднике, а заднее сиденье машины он покроет чистой подстилкой. Эти незыблемые правила перевозки собак в московском такси Семён хорошо знал. А намордники у Семёна водились. Разные — кожаные и металлические. Они оставались у него от ворованных собак. На этот раз Семён решил пожертвовать импортным — блестящим металлическим проволочным намордником со светло‑желтыми кожаными сыромятными ремешками. Войдя в кухню, он щёлкнул выключателем… Но тут же, с глухим хлопком, свет погас. Это перегорела лампочка, а запасной, как назло, дома не оказалось. Однако в полутьме Семён с трудом разглядел, что кость крепко изгрызена, а на полу, под ногами, валяется много мелких косточек. Собака, видимо, всласть натрудившись и насладившись, на остатки кости смотрела уже равнодушно и вообще вела себя на удивление спокойно и покладисто. Умело надев на неё намордник и пристегнув крепкие ремешки к ошейнику, Семён вывел красавца из подъезда.
К такси колли подошёл охотно, по‑видимому, думая, что его собираются отвезти домой. А шофёр, убедившись, что намордник на животном крепкий и хорошо закреплён, помог пассажиру расстелить на сиденье широкое плотное покрывало.
— Хотя я и не боюсь собак, только все они по‑разному ведут себя в поездке. Были случаи, когда большие и дурные псы кусали наших ребят за шею — мы же к ним спиной сидим… Так что, любишь или не любишь собак, от нас мало что зависит — мф просто выполняем инструкцию. Кроме того, ещё в пути может встретиться и линейный контроль, тогда лишат премиальных, — вежливо пояснил шофёр пассажиру.
По приезде к мяснику Семён решил с собаки намордник не снимать. Пусть покупатель посмотрит, что за дорогая и редкостная на ней заморская вещица. «За такой импортный намордник он должен догадаться мне деньжат добавить. Ведь подобный на Птичке недешёво стоит, — рассудил ушлый продавец собаки. — Непременно должен, как следует добавить…»
*
— Вот и добавил как следует, — со стоном в голосе произнёс Семён, входя в подъезд своего дома, по привычке ощупывая пальцем в десне пустующее место от выбитого мясником переднего зуба и заодно проверяя на шатание все остальные.
Но потом, вспомнив и спохватившись, резко одёрнул руку. В мокрой обслюнявленной ладони он ведь держал ту самую оторванную от объявления маленькую бумажку с заветным номером телефона, по которому ему предстояло позвонить и от которой, возможно, зависела его дальнейшая жизнь. Но красная чертёжная тушь с цифрами, на его счастье, оказалась стойкой к вонючей пародонтозной слюне похитителя собак и не расплылась. Арабские знаки остались в неизменном виде.
Состоявшийся телефонный разговор с владелицей колли оказался для Семёна чем‑то вроде живительного бальзама. Женщина сразу его спросила, сколько он хочет денег за находку. Семён, по обычаю, глубокомысленно закатив вверх глаза, долго молчал, затем, как бы нехотя произнёс:
— Что‑нибудь около тысячи рублей…
На другом конце провода воцарилось молчание, но только на короткий миг. Всхлипывающий голос, с кем‑то посовещавшись, дал на это своё согласие. Договорились следующим утром встретиться у той самой булочной, где исчезла собака. И от этого места они должны были ехать на такси в Малаховку.
Уже в такси женщина передала Семёну одну тысячу рублей, но при этом, для большей своей убедительности, ещё раз его спросила, уверен ли он, что это та самая собака, за которой они едут за город. «Именно та самая», — утвердительно прошамкал спаситель животного, поспешно пряча деньги в карман брюк.
— Хотел я вас спросить, — обратился Семён к хозяйке колли, но тут же осёкся на полуслове, подумав, что если он сейчас начнет расспрашивать её про собачьи зубы, то женщина может решить, что это совсем не её собака или что с ней приключилось беда, и тогда — прощай тысяча рублей.
— Вы что‑то хотели меня спросить? — разволновалась дама, всё‑таки заподозрив, что‑то неладное.
— Да, ничего особенного, — выкрутился Семён. — Просто хотел узнать, чем вы её кормите, такую большую и красивую.
— А… Вы про еду, — обрадовано произнесла женщина. — Кормить Мишу, это так просто. Геркулесовая каша на мясном бульоне и вареные протёртые овощи: капуста, морковка и мелко нарезанное мясо.
— С сахарной косточкой, — ловко ввернул хитрый Семён.
— Нет! Нет! Ни в коем случае, — возразила ему хозяйка. — Сухарики, а тем более кости… Они моему Мише категорически противопоказаны. Врачи строго‑настрого запретили их давать, — серьёзно добавила она.
Дальше расспрашивать её Семён не рискнул, чтобы не вызывать излишних подозрений. Повернув в окно свою синюшную от побоев, напудренную физиономию, стал с интересом рассматривать проходящий мимо пассажирский состав в сторону Москвы. Ворюгу неподдельно удивил тот факт, что поезд двигался непривычно для глаза правилам левостороннего движения. Откуда ограниченному типу было знать, что Казанскую железную дорогу англичане проложили на свой манер.
Перед шлагбаумом на железнодорожном переезде долго им стоять не пришлось. Как только он был поднят и машина тронулась, женщина с глубоким облегчением вздохнула. Уж очень ей не терпелось увидеть свою любимую собаку…
Вот и посёлок Малаховка. Вскоре подъехали к дому мясника. Семён как ошпаренный выскочил из машины и нажал кнопку звонка, расположенную сбоку от железной калитки. Его взгляд отметил оставшиеся на заборе следы его крови. Они ещё раз напомнили ворюге жуткую картину его избиения. От этого ему стало как‑то не по себе. Идти в этот дом сразу расхотелось. Но отступить он уже не мог. Щёлкнул металлический засов. Здоровый высокий розовощёкий парень в куртке‑аляске, тот самый, которого он видел с мясником на рынке, сразу узнал Семёна, но здороваться с ним не стал, а только коротко спросил: «Привёз?» И, увидев женщину, стоявшую в стороне от калитки, вежливо произнёс:
— Здравствуйте! Пожалуйста, проходите в дом. Родион Пантелеевич вас с нетерпением ожидает. И бесцеремонно отстранив Семёна, галантно пропустил даму вперёд: — А ты не мнись… Следуй за нами, — ледяным голосом скомандовал краснощёкий Семёну.
Похитителю собак стало страшно, а по спине пробежали мурашки. Он впервые в жизни ощутил себя в шкуре несчастной бездомной собаки, пойманной ловцом с помощью наброшенной на шею тонкого стального троса‑удавки, которая будет безжалостно затянута при малейшей попытке к побегу или сопротивлению. Конечно же, ни того, ни другого трусливый Семён делать не собирался. Но при приближении к дому мясника его шаги получались всё короче, а ноги становились совершенно чужими, непослушными и ватными. Но замедлять ход ему не позволил грозный окрик сопровождающего:
— Давай, давай! Передвигай ноги, да поживее. В штаны от страха наложил, что ли?
Не успели войти в дом, как колли, радостно повизгивая, бросился к женщине, а та, расплакавшись от счастья, обняла его. А Миша, её Миша, стал неистово облизывать хозяйкино лицо, губы и льющиеся из глаз слёзы. Пёс благодарил её за то, что та его не бросила, наконец, разыскала… Но в этом поведении животного угадывалось и то, что во всём случившемся оно чувствовало и свою немалую вину. Она заключалась в том, что собака без всякого сопротивления позволила вот этому, поодаль стоявшему, типу, насквозь пропахнувшему табаком и непонятным зловонием, отвязать себя у булочной и отвести в чужой незнакомый дом. И вместо того, чтобы ночью громко выть и лаять и тем самым привлечь внимание разбуженных соседей — а те уж наверняка вызвали милицию, — он, взрослый кобель, стоящий на учёте в Клубе служебного собаководства ДОСААФ СССР, словно беспризорная дворняга, оказался подкупленным чужаком, который всего‑то на‑всего дал ему вкусно пахнущую мясом кость.
Конечно, на это у него имелось веское смягчающее обстоятельство. Он, действительно, давно не грыз костей, так как никто из членов семьи подобное угощение ему не предлагал, а ему так хотелось насладиться этим собачьим лакомством. Только во сне он мог испытать огромное удовольствие, слыша хруст сахарной косточки под нажимом своих мощных челюстей и явственно ощущая её сказочно ароматный запах и незабываемый вкус…
Потом Миша слышал, как Родион Пантелеевич подробно объяснял хозяйке его появление в этой семье и как она, в свою очередь, рассказывала про плохие зубы щенка от самого его рождения, про их семейного ветеринарного врача и его друга, талантливого медицинского стоматолога, смело отважившихся на первый в своей практике эксперимент по полному протезированию зубов собаки.
От наблюдательного Миши не ускользнула и другая картина происходящего в доме. Он видел, как высокий плотный мужчина, обладающий, по собачим меркам, доброй натурой, схватил за грудки его похитителя, а тот, встав на колени, достал из кармана много денег и, вымаливая у всех прощение, возвратил всё до рубля его хозяйке. И ещё, глядя в окно, Миша мог наблюдать, как этот же человек размашистыми пинками под зад выпроваживал за калитку этого мерзкого прокуренного человека с отвратительным запахом изо рта.
А потом, когда все насладились горячим чаем с конфетами и вкусными домашними пирогами, Эллочка подъехала на кресле‑каталке к Мише и, ласково назвав собаку по имени, прикрепила к его ошейнику сверкающую блеском большую золотую медаль, на обороте которой кроме изображения профиля головы колли имелась гравировка: «Чемпион».
Затем, поцеловав Мишу в мягкую тёплую мордочку, девушка тихо сообщила ему, по секрету — «на самое ушко»:
— Мишенька! Это ещё не всё. От моего любимого папочки тебе будет ещё один подарок — новые фарфоровые зубки…
Р.S. Родион Пантелеевич своё слово сдержал. Ровно через месяц вся его семья находилась в Москве — в гостях у Миши. Они смогли воочию убедиться, что звание «Чемпион» их четвероногий приятель носит вполне заслуженно. Кроме отличного характера и прекрасного экстерьера Миша вновь обладал красивыми белоснежными зубами с классически правильным ножницеобразным прикусом.
А ещё через неделю у Эллы появилась уже своя собака — Мишина родная сестра, которая, согласно клубной родословной карты, носила кличку Лесси. И у неё была интересная судьба. Её прежние владельцы наконец получили долгожданный вид на жительство в Великобритании. А там, как стало им известно, в целях недопущения появления на острове страшной болезни — бешенства, для приезжих собак строго действовал обязательный карантин, и он, по времени на нём пребывания, длился около года. При этом за услуги по содержанию животных в неволе с владельцев взималась баснословная плата. Естественно, таким неподъёмным количеством фунтов советские эмигранты не обладали. А кроме того, на то, чтобы отдать свою домашнюю изнеженную собаку на целых двенадцать месяцев в казённые условия, даже при наличии средств они всё равно не отважились бы.
Таких страдальческих мук, рассудили владельцы Лесси, их собака не заслужила. И они мудро решили, что собаку с собой на чужбину брать не следует. Правильный выход из создавшегося положения нашёлся сам собой.
Переселенцы попросили хозяйку Миши срочно подыскать для их колли хороших людей, мечтающих о такой породе. И конечно же, лучшей кандидатуры новых владельцев собаки найти было просто невозможно. Вот так ласковая и нежная овчарка Лесси обрела для себя новую добрую семью Родиона Пантелеевича. А желанным и частым гостем этого гостеприимного семейства стал, конечно же, Миша.
Летом того же года, когда я посетил Малаховку, чтобы сделать собакам очередные профилактические прививки, я стал свидетелем того, как Миша, Лесси и Эллочка шумно и весело резвились на зелёной лужайке громадного сада. Они втроём играли в мяч. Неутомимые собаки звонко лаяли, настойчиво требуя, чтобы Эллочка кидала им его и кидала. А они наперегонки мчались за ним. Кто из собак до мяча добегал первым, тот и подносил его Эллочке, отдавая ей в руки. Но было и так, что девушка делала обманный взмах рукой и раззадоренные игрой собаки, не видя подвоха, уже наперегонки неслись за апортом… Не найдя в траве свою любимую игрушку, Миша и Лесси с вопросительным взглядом возвращались к девушке. Задорно смеясь над удавшейся шуткой, Эллочка, доставала из‑за спины спрятанный мяч. Азартная игра начиналась вновь. Было ясно, что в этом загородном доме животные и люди чувствовали себя одинаково радостно и по‑настоящему счастливо.
