Ушли на полки.
Пока связи не будет совсем.
Пожелайте нам благополучия.
Я вспоминаю наш разговор. Дима приехал из Тулы. Известный музыкант, фронтмен группы «Ворон Кутха».
Я далека от рока. Но когда услышала его стремительную игру на гитаре, его песни, просто подошла и сказала — у меня любительский проект «Знакомство с автором», пишу донецких поэтов и музыкантов. Дима сразу согласился. Так и познакомились.
Человек оказался уникальный. Энергии и обаяния такого — просто с ног сбивало. Он держал большие залы, были ротации на радио. В 2014 выступал в Киеве, увидел, как нападают на «Беркут», чуть не ввязался в драку. Группа распалась — в неё входили музыканты из разных областей, включая Львов.
Долгие годы в России старались замалчивать войну на Донбассе. После того, как Мулыгин побывал тут и рассказал, что тут происходит, от его концертов и выступлений на радио стали отказываться. Как бы чего не вышло — принцип креслопридержащих.
Дмитрий мужчина рукастый, умел многое, и характер имел независимый. Не став пресмыкаться перед шоубизнесом, он пошёл работать. Потом переехал в Донецк. Работал, много сил посвящал волонтёрской работе. Ездил по опасным районам, возил гуманитарку, чинил разрушенные дома, латал крыши. По тем временам на такие посёлки, как Октябрьский, редкий храбрец рисковал показаться, в основном местные доживали, кому деться некуда.
Пел в храме и где только не работал. Женился, обвенчался. Родили ребёнка. Тогда мы с ним встретились в последний раз. Это было в автобусе. Он в другом районе жил, и вдруг … Мы сидели рядом и разговаривали довольно долго.
Дмитрий сказал, что идёт на службу. Я принялась его уговаривать — молодая жена, новорожденный ребёнок. Кто поможет, кто вырастит?
Дмитрий сказал — я буду чинить автомобили, я сварщик, я это умею, очень много техники нуждается в ремонте. Я недалеко буду, а жене пока помогут, есть кому помогать, не оставят. Я продолжала уговаривать, но потом подумала — передо мной — умнейший зрелый человек, столько заслуг у него — не счесть, его все знают и любят, у него много друзей военных, он столько сделал, и столько ещё сделает. Раз ему пообещали — так и будет. Но убеждение, что война непременно выбирает лучших у меня осталось. Сказать ему об этом я не могла, да он бы и не послушал.
Далее — материалы из интернета, со страницы Дмитрия. Писал он редко, но ёмко, грамотно, очень добротно.
Ушли на полки.
Пока связи не будет совсем.
Пожелайте нам благополучия.
По просьбам друзей повешу здесь несколько текстов новых «нашумевших» песен.
Пел только на концертах. Записей нормальных нет. Студия пока закрыта. Все ушли на фронт.
На днях запишу пока хоть на диктофон и добавлю файлы в сеть.
Ибо это никакие не стихи.
Знаки припенаки от балды.
Не ругайтесь.
Ерусалим.
А зима наша долгая.
А ещё она лютая.
Не богато с подмогою,
Зато ладно с маршрутами.
Уезжать, — да ведь знаешь сам,
Та дорога заказана.
Ты про здешние чудеса
Пой, давай, да рассказывай.
Всё земное умчалось.
Вмиг всё исчезло как дым.
А вина неизбывной осталась,
Что мы здесь, а не там были с ним.
Взором за что зацепиться?
Вдохом на что налететь,
Снова чтоб не оступиться,
Не уцепиться за медь?
Мы пойдём
В Ерусалим,
И умрем
Там вместе с ним, —
Рёк браток Фома
Своим перцам.
Рёк не от ума,
Рёк от сердца.
Мы пойдём
В Ерусалим,
И умрем
Там вместе с ним, -
Рёк браток Фома
Моя берцы.
Рёк не от ума,
Рёк от сердца.
Сторона наша странная.
А держава чем держится?
Как поля, то всё бранные,
При Донце, что при Керженце.
Может просто с вопросами,
Да не густо с ответами,
Как являлись Матросовы,
Становясь Пересветами.
Всё земное умчалось.
Вмиг всё исчезло как дым.
А вина неизбывной осталась,
Что мы здесь, а не там были с ним.
Взором за что зацепиться?
Вдохом на что налететь,
Снова чтоб не оступиться,
Не уцепиться за медь?
Мы пойдём
В Ерусалим,
И умрем
Там вместе с ним, -
Рёк браток Фома
Своим перцам.
Рёк не от ума,
Рёк от сердца.
Мы пойдём
В Ерусалим,
И умрем
Там вместе с ним, —
Рёк браток Фома
Моя берцы.
Рёк не от ума,
Рёк от сердца.
Но терпенье кончается,
Что весне не до нас давно.
Как то так получается?
Или снова нам задано?
От зари мироздания,
Кто ещё это выдюжит, —
По былинам‑преданиям
Сталинграды да Китежи.
Всё земное умчалось.
Вмиг всё исчезло как дым.
А вина неизбывной осталась,
Что мы здесь, а не там были с ним.
Взором за что зацепиться?
Вдохом на что налететь,
Снова чтоб не оступиться,
Не уцепиться за медь?
Мы пойдём
В Ерусалим,
И умрем
Там вместе с ним, —
Рёк браток Фома
Своим перцам.
Рёк не от ума,
Рёк от сердца.
Мы пойдём
В Ерусалим,
И умрем
Там вместе с ним, —
Рёк браток Фома
Моя берцы.
Рёк не от ума,
Рёк от сердца.
«Ерусалим» была написана в декабре 21 года.
СВО ещё и не пахло, но было четкое ощущение, что вот‑вот и мир изменится.
«И день придёт…» — поздняя осень‑зима 22–23 года. Тогда не было никакой разницы, что ты где‑то на передке у вояк, что ты в центре города по делам, или ты дома. Падало везде и много. Припев так и вышел из молитвы. Просто ходил и везде про себя пел, чтобы не бояться уже ничего.
***
И день придёт и все оставят.
И брат устанет, друг смолчит.
И вместо куполов с крестами
Лишь черной грудой кирпичи.
И ветер, стужа, прах и пепел.
И ни воды и ни огня.
И только степь,
И только рваная броня.
И, предстоящий победитель,
Ты не найдешь здесь своего.
И в откровениях открытий
Вновь не накружишь ничего.
И скомкан звук и сбито слово,
Пока ты собирался петь.
И изменить и измениться не успеть.
Не боюсь я никого, кроме Бога одного,
Кроме Бога моего.
И не верю никому. Только Богу одному.
Только Богу моему.
И будет худо от бесплодных
Пословиц, басен и примет.
И в небесах, всегда свободных,
Вдруг стане тесно от комет.
И в суете не докричишься.
И не дойдешь, куда б не шёл.
И ничего уже не будет хорошо.
И не воспримет лоно семя.
Жена останется чужой.
И богоизбранное племя
Возглавит ересь и разбой.
Пусть необъятна ширь земная,
Но всюду клин, куда не кинь.
И в свой черёд грядёт‑взойдет
Звезда Полынь.
Не боюсь я никого, кроме Бога одного,
Кроме Бога моего.
И не верю никому. Только Богу одному.
Только Богу моему.
В связи с Пасхальным перемирием вдруг разрешили сгонять до утра домой и утром даже не торопиться обратно, а попозже.
Радости не было предела.
Ещё и вода вечером сегодня у нас по графику.
Собрал форму в стирку и счастливый помчался. Планов сразу гормадье стало. И помыться, и постираться, и с дочкой поиграть, и на службу ночную выбраться, и потом ещё успеть выспаться.
В магазин успел, с дочкой потанцевать и подурачиться успел, постираться и вымыться успел. Сижу теперь на кухне и понимаю, что все, зарядка кончилась. Понимаю, что никуда сегодня я уже не пойду. Полчаса и спать. Это всё, что могу. Стыдно. Так мечтал весь год о Пасхе, а она пришла, а я выдохся. Физики никакой не осталось. Как так?
Читаю сейчас ленту в телеге. И все там только и знают, что война до победного, на хер перемирия, это удел слабаков.
Эх. Перемирие — это сила, а не слабость.
Если вы не понимаете, то и не поймёте.
А я просто благодарен, что вышло лишний раз оказаться дома и побыть со своими. Считайте это слабостью. Ваше право.
Помните только, что за бесконечное продолжение войны топят всякие изрядно удаленные персонажи и у них в этом деле свой большой интерес. Для них любой мир — катастрофа.
А мы со своими слабостями вечно рушим их планы.
Не ведитесь. А мы никуда и так не уйдем. И про мифические обвалы фронта с нашей стороны пусть даже и не мечтают.
Пойду спать. Очень надо.
С грядущим Воскресением!
Простите, дорогие мои, что я сегодня не с вами вместе в храме на службе.
19 апреля
По опыту присутствия на войне и непосредственно службы могу совершенно точно сказать, что советской символики в виде флагов, картинок и шевронов стало сильно убавляться. А вот имперских флагов, Спаса Нерукотворного теперь значительно больше, чем было в 14–21 годах. «С нами Бог», «Спаси и сохрани» шевроны у очень многих.
И правильно все. Время проходит и помаленьку ставит все на свои места.
27 апреля
Похоже нас опять подменили.
Теперь трещат, что курскую область освободили 95 батальонов КНДР.
Ну, тут плюс неубиваемый «Ахмат» ещё.
Короче, русских там, похоже, не было и нет.
Ну, получай ещё одну затрещину, русский человек.
Ты даже на своей земле уже не хозяин. Твою землю кореец освобождал, пока ты там что где…
Слушайте, как это все задрало.
29 апреля
Товарищи большевики, пожалуйста, запомните, не бывает социалистического православия. И капиталистического и северного и южного и красного и зелёного. Любого прилагательного в паре с этим существительным быть не может. Иначе это уже не православие. И давайте на этом уже закончим.
30 апреля
Будем жить! Записи Димы. Просьбы о молитвах об убитых и раненых. Просьбы о сборах средств, об отмене сборов — постоянно не хватает расходников. Истории из жизни, ужас и юмор которых может оценить, наверное, только служивший.
История из недавнего.
Ехали из точки в точку на буханке кой чего везли.
На стойке у нас РЭБ как положено.
Тут дроны.
Тормознули. Давай по ним палить.
Один, гаденыш уходя вверх, успел сброс вога сделать.
И этот самый вог аккурат вошёл меж ребер РЭБа, застрял там и не взорвался.
Окружили машину. Всем же интересно. И Жека, водитель говорит: так вот как эта хреновина работает, а я то думал…
Ржали минут десять взахлёб.
Дили- дили. Трали‑вали.
Трали‑вали. Дили‑дили.
Невиновных наказали.
Непричастных наградили.
12 июня
Проштрафился у нас один мужичок. В годах уже. Ну, позволил себе принять смелой воды немного лишней. Спалился на этом деле. В качестве наказания отправили его на передок на полки ребятам еду‑воду таскать. Котомки нагрузили и сказали: иди туда, корми мужиков. А идти куда‑то туда велели. Ну, он и пошёл.
Шел себе шел. Наших не заметил и проскочил. Вышел в итоге на хохла. Мужики, говорит, я вам хлеба принес.
А те глядят: русак, и давай по нему палить. Ну, наш и дал стрекача в обратку.
Наши глядят, со стороны хохла человек бежит, так давай тоже по нему шмалять.
Залёг мужик в ложбинке с кульками и до серого так и провалялся. Ночью в обход прополз в нашу сторону. К утру вышел на точку, где продуктами тарился. Говорит, заберите на фиг ваш хлеб, они там все не голодные…
Служит дальше.
Недавно ранили его, но ничего. Руки‑ноги целы.
30 июня
Раздолбайство наше оно наверно ничем не лечится.
Чему мы научились за эти годы, так это героически погибать не за хрен собачий.
Если надо взять лопатку, чтобы нормально зарыться, мы ж её не возьмём. Она ж тяжёлая.
Плащь- палатка и сети, ну их. Зелёнка же и так. И так во всем. Ладно бы молодые, а мужикам по 45 и все равно бесстрашные. Глупые такие потери зачастую. А дома дети…Ори — не ори а все то же.
Ещё жара эта…
16 июля
Вода теперь у нас раз в три дня на четыре часа. Жара есть и будет под сорок.
Вчера рядом с домом две ракеты пришли.
А дома девочки.
А я им даже воды натаскать не успеваю.
Сутками разгребаем постоянный фронтовой звездец.
Связь периодически отваливается вся.
Про отпуск можно забыть надолго.
Увал за два месяца был один.
Так что можете продолжать дальше присылать мне рекламу своих патриотических фестивалей, книг зет‑активистов, треки рок и рэп‑патриотов и фотоотчёты с ваших тусовок с красивыми закусками. Очень за всех рад.
Минутка ворчания закончена.
Пойду дальше миномёт гондурасить.
20 июля
На Пантелеймоновке родничок‑криница был. Много лет там люди воду набирали. А сейчас то и подавно. Приезжать стали с окрестностей ибо беда с водой.
А вчера рано утром ровненько в родник тот Хаймерс и пришел.
Нет теперь родничка. Одна пустая воронка.
Знают куда бить, чтоб больнее.
24 июля
Друзья пишут: где ты есть и все ли нормально?
Докладываю.
Подразделение наше переброшено на другое направление. Идём вперёд, оборудуются новые ПВНы и ПВД. Суеты и работы очень много в связи с этим. Читать новости и писать самому, увы, некогда.
Главный совет и просьба всем на большой земле: не ведитесь на пророчества матёрых зетников, про то что война навсегда, хохлы готовят лютый наступ, мы идём на Вашингтон и срочно требуется тотальная мобилизация. Как обычно бредят и проговаривают свои хотелки. Им война — шоу, которое как известно должно продолжаться, ибо если закончится, то и они закончатся вместе с ней.
Август, конечно, месяц тревожный, но чего нам бояться? Наши святые не оставят нас без присмотра.
У нас прошли дождики и жара маленько спала.
С водой все хуже и хуже. Ее просто реально меньше с каждым днём.
Но ничего. Господь всем даёт испытания по силам. А силенки ещё есть.
Так что работаем, молимся, не падаем духом.
На Диминой странице много стихов. Симонов, Маргарита Алигер. Есть прекрасное видео, интервью снимал Артём Ольхин ещё во время отпуска. Дмитрий посмеивается над столичными тусовщиками, приехавшими раз и требующими для себя звания героев.
Сейчас многие волонтёры странные и такие же военкоры — требуют, чтобы им дали статус участников и ветеранов боевых действий. Я категорически против, потому что и в одной шкуре побыл, и в другой сейчас нахожусь. Это разные вещи.
Когда ты журналист или волонтёр — ты свободный человек. Ты приехал‑уехал. Остался -не остался. Вернулся, побыл сколько надо дома. А служба — она не подразумевает каких‑то твоих решений. Ты не принадлежишь себе. Ты — часть своего подразделения и ты выполняешь волю своих командиров. И не можешь сказать: «Так, всё, пойду‑ка я». Поэтому сравнивать эти вещи невозможно.
Я знаю таких людей, гражданских активистов, которые больны уже войной, и их надо уже успокаивать, потому что переборы идут. Многих журналистов надо уже лечить от этого синдрома, потому что переигрывают ребята. А в армии ты просто принадлежишь ей, и у тебя нет выбора. Исполняешь волю командиров. Этим она проста и этим же сложна. Но так есть. Такой порядок вещей. Поэтому здесь надо давать ветеранов, а там — нет, не надо.
Говорит о том, как страшно, когда на передовой, а в город, где осталась жена с крохотной дочкой, прилетает.
Мечтает о том, что, когда закончится война, будет строить.
Толковое интервью. Очень интересно читать.
Много дней я откладывал это дело. Уже неловко откладывать, хоть и вдвойне неловко обращаться снова. Но ситуация требует разрешения.
У нас новое направление на Покровском фронте, новые задачи, новые ПВНы и точки подскока, а ресурсов наших на все возникающие задачи и образовывающиеся дыры заметно не хватает. Общак кончился через неделю после выплат. Все деньги улетают на запчасти и ГСМ. Скидывались по новой не раз, но тоже уже нечего. С гуманитаркой стало плохо. С весны к нам никто уже почти не ездит. Оно и понятно, лето, отпуска, да и общая усталость от нашей истории.
А средства нужны каждый день. Колеса, покрышки, камеры, масло, запчасти, пропан, кислород, углекислота, редукторы и шланги, отрезные и зачистные круги, сварочная проволока и электроды, краска, крепеж, домкраты и ключи, болгарки, шуруповерты, гайковёрты и так далее до бесконечности.
Увы, все ломается и приходит в негодность, несмотря на все старания. Два раза машины с полученным добром по списку, которое так ждали, просто не доезжали до мест, были сожжены со всем богатством по дороге.
Запчасти иногда приходится добывать на заминированном поле боя под огнем и дронами неприятеля, разбирая сгоревшую и брошенную технику.
Если есть у кого возможность, прошу о помощи.
Сомнений нет, что мы в любом случае одержим победу. Но может быть получится сделать это быстрее и сберечь жизни и здоровье наших мужиков.
Зла нет.
Все зло, что ты носишь в себе в миг исчезает, когда приходит весть, что, вот ещё кто‑то погиб из наших.
До этого ты мог ворчать и пыхтеть, проклинать его за косяки и подставы, но случилось то, что случилось и зла больше нет.
На моих глазах умирал враг, и умирала загнанная забитая крыса. Я смотрел в их потухаюшие глаза, и во мне больше не было зла. Были только жалость, осознание нелепости происходящего и тоска от того, что уже ничего не поправить.
Все зло от избытка жизни. А когда вот он край, зла не помнишь. Цепляешься за хорошее, за простые радости жизни, за свет и добро, которых всегда больше.
Как все иногда отчаянно просто. Зла нет.
20 июля
Вчера наши на машине с двумя кубами воды случайно мимо проезжали мимо городского дома ребенка.
Оказалось, у них нет воды, и никто им не возит. Поговорили.
Командир дал добро. Слили им, и теперь наши будут им воду заодно привозить, пока есть возможность.
Дальше как — никто не знает.
17 августа
Доброго здравия всем.
Из собранных денег 120 000 потратили на УАЗик буханку. Машинка изрядно раздолбана. Но у нас тут лучше все равно не найдешь. А уж ездить мы ее заставим. Большая удача, что на нее есть документы. А это значит без проблем с ВАИ она отправится на фронт исполнять свои обязанности.
Спасибо и низкий поклон всем, кто помог собрать средства.
Сейчас все непросто, но мы работаем, мы идём вперёд.
Как подшаманим бричку, скину ещё фоток.
Все будет хорошо.
Все будет Россия.
С Праздником, православные!
Успение сегодня. Как люблю я этот День. Тишина и прозрачность, покой и свежесть, чистота и тепло в природе. Накануне, там, на малой родине, мы обычно последний раз качали мед. К этому дню походил уже орех лещина и в рост мчались первые осенние опята.
Благословенная пора.
Одна из самых больших моих печалей здесь на войне, — оторванность от церковной жизни. Нет возможности в воскресный день, в праздник, или когда просто самому нужно, быть в храме. Тоскую.
Даже не думал, что будет так тяжело.
Пожалуйста, кто имеет возможность, не забывайте быть там. Грош нам цена, если называемся православными, а храм на службу и носа не кажем. Что толку с нас таких?
Тем более когда разбушевалась нечисть вокруг и уже даже внутри России забродили стремные хлопцы со взором горящим в буденовках и кожанках. Дай им волю, опять в наших святынях пооткрывают склады, свинарники и клубы с танцами.
Что делать тогда будем?
Пока не поздно, идите на службу. Не лишайте себя этой невыразимой словами радости.
С Праздником, православные!
28 августа
Когда брали Бахмут, и ещё далеко было до взятия, начались разборы в сети: Бахмут или Артёмовск. Сколько копий поломалось тогда.
Сейчас спорят Дзержинск или Торецк, Покровск или Красноармейск.
Только городов этих больше нет. О чем споры?
Надо понимать, что ничего целого противник нам не оставит. Нам достанутся руины и малая часть уцелевших мирных, которым уже все равно, только бы закончился этот кошмар.
У меня пока в голове вообще не укладывается, как мы будем жить дальше. Бесконечные километры развалин. Все эти наши Пески, Спартаки, Первомайские, Карловки, Очеретены.
Ну, может быть, больше повезло Селидово, но тоже такое себе.
Кто здесь жить будет?
Что мы с этим всем делать будем?
Это же не Марик, здесь моря нет. Здесь горелая степь, руины, трупы и тонны неразорвавшихся боеприпасов.
Какие там электричество‑вода‑канализация?
Так что все разговоры про названия бессмысленны.
Будут люди — дадут имена.
А людей нет и долго ещё не будет.
29 августа
Иногда фронтовые в своем пафосе перегибают палку.
Мол, на деньги, что народ тратит на какую‑то развлекуху, можно было бы накупить мавиков столько‑то, мотоциклов столько‑то, РЭБов столько‑то и дальше по спискам, у кого где больше пригорает.
Мне это кажется вредным.
Во первых, война — у нас не война, а СВО.А это значит, что фронт отдельно, а страна отдельно. Так решили. Чего теперь пенять на народ, что в массе своей он вне СВОшной истории?
Во вторых, в основе своей армия у нас сейчас — добровольцы. То есть сам человек взял ношу и тащит. Тогда опять же, какие претензии к людям, что не в теме?
Обидно, что так? Да, очень.
Но так есть. Менять — уже не изменишь. Сразу надо было по‑другому. А сейчас так вообще только и разговоры, что дело к концу. А значит, на фронтовых ещё меньше будут уделять внимание.
И надо учиться жить без обид и претензий. Любое государство косячит, любое общество живёт в моменте своём. Эти все, «я за вас воевал» — ни к чему. Это надо в себе пережить.. Винить кого‑то проще, но, увы, бесполезно. Так дед учил. У него семь лет стажа боевых было. Только сейчас стал догонять его науку.
Минутка ясности момента завершена. Перехожу к текущей работе.
Всем добра и равновесия.
30 августа
И быстрее надо.
Знаки, даты, лица
Лентою скользят.
Выспаться бы, смыться
С этого парада.
Да как остановиться?
И свернуть нельзя.
Небеса все ближе, небеса все шире.
Слева Богоматерь, справа Грядый Спас.
Я хотел бы жить и умереть в Сибири,
Если б не было такой земли, — Донбасс.
Донецк, с днём рождения!
31 августа
Ушли на полки.
Пока связи не будет совсем.
Пожелайте нам благополучия.
После этого он выходил на связь три раза.
28 октября — говорил, что всё хорошо, только нет тёплых вещей (их отправили летом), туго с едой и водой.
31 октября — говорил, что освободили все шахты Донбасса, и значит, всё не зря.
И 4 ноября. Он поздравляет с праздником Казанской Божьей матери. Желает мира, добра. Говорит, что всё не зря, и обязательно будут перемены. Ещё говорит, что в природе праздничная благодать, а утром над ними пролетали журавли…
Это статья Ольхина.
Русский солдат Дмитрий Мулыгин о музыке, войне и Боге
События, развернувшиеся в последние 10 лет, — один из серьёзных поворотов, сдвиг цивилизационных тектонических плит. В такие периоды всегда происходят большие перемены. Время как бы перетряхивает людей, переставляет их на нужные места.
Так, например, в Донецке появился тульский музыкант Дмитрий Мулыгин. Его проект «Ворон Кутха» люди, вхожие в забористую кухню русского андеграунда, знают и любят. Недавно мы встретились и поговорили о буднях современного мира, войны и о том, как скрипят ключи истории в дверях мироздания.
Артём Ольхин: Как получилось, что музыкант‑рокер вдруг оказался на войне в Донецке?
Дмитрий Мулыгин: В моём случае это не было каким‑то резким движением.
Ну, давайте сначала. Я родом из Тулы. Прям коренной туляк, в роду все тульские и орловские по маме и папе. Вот жил я там, поживал. Была у меня рок‑группа, достаточно известная многим. Мы писали альбомы, играли концерты, фестивали.
В 2010 г. поступило предложение приехать поиграть в Донецк. Сначала всю группу не потянули, был сначала квартирник, потом мы познакомились через Сергея Васильева, директора «АукцЫона», с вашим человеком из Донецка, который был хозяином клуба Gung’ю’баzz, легендарное место тогда уже было. Постепенно концерты стали регулярными, мы приезжали, я обрастал какими‑то знакомыми, друзьями, и мы прекрасно себя чувствовали. Тем более, тогда Донецк был… Вся Россия жила гораздо беднее, чем Донбасс на тот момент. В период до 2014 г. здесь, наверное, были самые большие деньги, которые платили за концерты.
В 2013 г., 30 ноября, у нас был последний концерт в Киеве, как раз когда на Майдане начали цепями забивать уже ОМОН и «Беркут». Было понятно, к чему всё дело идёт. Меня оттуда еле вытащили, потому что я полез заступаться и пришлось выкупать меня из милиции. Домой тогда приехал в полном шоке от того, что происходит.
А потом случился 2014‑й, и стало всё понятно, прямо очень быстро. И я сделал свой выбор, стал заниматься поддержкой Донбасса. Многие ребята через меня уехали сюда воевать, время было такое — не все могли разобраться. Летом‑осенью 2014 г. многие хотели как‑то участвовать во всём этом, но не знали, как. А у меня уже были какие‑то контакты, и мы начали этим заниматься. Не без последствий, конечно.
У группы карьера тогда была на взлёте, нас взяли тогда на «Наше радио», пригласили на фестиваль «Нашествие», как раз было лето 2014 г. Но тут появилась песня «Гимн новороссийских партизан», ребята из Славянска попросили, сказали: «Нам нечего петь, нужны свои символы», какие‑то песни. И нас тут же выкинули из всех эфиров, фестивалей и московских клубов! На этом наше музыкальное движение тормознулось. По инерции было записано ещё два альбома, один большой, электрический, другой — камерный, с фортепиано.
И всё, я перестал заниматься музыкой всерьез. Потому что с концертами было совсем плохо. Ушёл работать на стройку, стал монтажником‑высотником, зарабатывал деньги и раз в несколько месяцев приезжал в Донбасс к друзьям, помогал чем мог.
А. О.: А как именно армейская эпопея началась?
Д. М.: Познакомился с военными. Судьба свела сначала с донецкими, потом в Стаханове, в Первомайске с легендарным полком Павла Дремова. Я когда приехал к ним в первый раз — обалдел. Они меня нашли сами через интернет, пригласили. Сказали: «Не могли бы вы к нам приехать? У нас девиз — строка из вашей песни «Жесть»: «Мы будем держать строй, мы будем стоять здесь». Так у них эти слова были огромными буквами написаны над располагой.
В общем, мы задружились, стали общаться, я начал приезжать чаще. И в какой‑то момент встал вопрос… Мне здесь было всегда лучше. А в Туле просто сам по себе подошёл к концу определённый этап жизни. Там была работа, а все мысли были здесь. В общем, настал момент выбора, и как‑то само собой получилось, что я переехал сюда. Снял квартиру, стал здесь работать, стал жить, у меня появилась любовь. Потом началась война, уже 2022 г.
Стало понятно, что надо что‑то делать, потому что оказалось, что мы совершенно к ней не готовы. А у меня был ресурс, какие‑то друзья. Всё‑таки много лет провели на гастролях, были связи. И люди сами меня находили, говорили: «Давай, что нужно…», и пошёл гуманитарный период.
Стали помогать военным. Тула, сами понимаете, оружейная столица России. До сих пор туляки очень здорово поддерживают.
Я всё больше времени стал проводить среди военных. Говорю: «Ребята, может, я останусь?». Они говорят: «Ты — дурак, давай иди, женись». Я женился, повенчались. Говорю им: «Может мне к вам пора?». Они: «Нет, сначала ребёнка родите!» И вот родилась дочь. Как раз Авдеевку брали. А в начале марта я заключил контракт и пошёл служить.
А. О.: Чем отличается ощущение, когда ты просто помогаешь фронту и когда вот прямо внутри ситуации оказался?
Д. М.: Хороший вопрос на фоне того, что сейчас многие волонтёры странные и такие же военкоры требуют, чтобы им дали статус участников и ветеранов боевых действий. Я категорически против, потому что и в одной шкуре побыл, и в другой сейчас нахожусь. Это разные вещи.
Когда ты журналист или волонтёр — ты свободный человек. Ты приехал‑уехал. Остался‑не остался. Вернулся, побыл сколько надо дома. А служба — она не подразумевает каких‑то твоих решений. Ты не принадлежишь себе. Ты — часть своего подразделения, и ты выполняешь волю своих командиров. И не можешь сказать: «Так, всё, пойду‑ка я». Поэтому сравнивать эти вещи невозможно.
Я знаю таких людей, гражданских активистов, которые больны уже войной, и их надо уже успокаивать, потому что переборы идут. Многих журналистов надо уже лечить от этого синдрома, потому что переигрывают ребята. А в армии ты просто принадлежишь ей, и у тебя нет выбора. Исполняешь волю командиров. Этим она проста и этим же сложна. Но так есть. Такой порядок вещей. Поэтому здесь надо давать ветеранов, а там — нет, не надо.
А. О.: У тебя песня есть «Сокол с ветки в небо взвился» …
Д. М.: Да, она написана в начале СВО, я ещё не служил, а волонтёрил, можно сказать. Тогда был такой драйв. Он и у военных тогда присутствовал. Что сейчас мы пойдём, развернёмся, крылья расправим…
Вот песня — попытка осмыслить. Тогда было несколько таких вещей. Даже перед тем, как пойти на контракт, мы записали альбом, но потом всё, служба, нет времени его свести. Песни ждут своего часа. Ну, а сейчас, спустя время, я понимаю, что всё это было несколько наивно, что такая была лёгкость, как настроение советской армии в 1939 г., что сейчас вот пойдут наши танки и всех мы сметём. Сейчас, конечно, я уже по‑другому это всё воспринимаю.
А. О.: Что должен понимать человек, который собрался на войну? Как и каким образом должно приниматься это решение?
Д. М.: Во‑первых, надо реально оценивать свои физические данные. Сейчас большая проблема, что на контракт идут все, кому не лень, а ситуация такая, что берут многих. С хроническими болячками… Ну, мужик, ты идёшь? Загляни в паспорт, посмотри на свой возраст. Ведь хронические заболевания сразу выползают все.
Во‑вторых, ты пойми, насколько реально ты можешь быть полезен. Армия — это же не только штурмовики. Армия — это, прежде всего, логистика и тяжёлая, большая работа, которая реально круглосуточная. Может случиться всё, что угодно, и ты в любой момент должен быть готов пахать и пахать. Свои физические возможности нужно оценивать хотя бы для того, чтобы не стать обузой. Ведь вместо того, чтобы решать какие‑то боевые задачи, надо будет ещё возиться с тобой.
Ведь задачи, которые перед нами ставят, нужно выполнять любой ценой. Может, громкие слова, но оно так и есть. Если ты не выполнил что‑то, последствия могут быть страшные. Просто подведёшь людей.
А. О.: Мы вчера встретились на показе фильма «В списках не значился». Как впечатления?
Д. М.: В молодости я хорошо знал книжку, и был же советский фильм. Поэтому, честно говоря, побаивался идти смотреть. Потому что все эти новоделы мы уже проходили, кино у нас сейчас переживает не лучшие времена.
Есть вопросы к фильму, там было смешно, что мужики в 1941 г. носят ящики из‑под АК 5,45. Это было забавно. А вообще фильм мне понравился. Появились молодые актёры, очень симпатичные.
Нам, к сожалению, до сих пор не везёт с песнями. Многое из того, что сейчас пишется, лучше бы не делалось. Потому что это никуда всё равно не пойдёт. А вот фильм этот в целом мне понравился. Очень хорошо передана атмосфера: все думают, что война — это нечто организованное. Вот в картине хорошо показано, что часто это как раз бестолковая вещь. Никто не понимает, что делать и что происходит. И в данной ситуации, в случае с Брестской крепостью, мне очень понравилось, как это сделано было. Вообще фильм вызывает бурю правильных эмоций, и его нужно посмотреть.
А. О.: Ты в своих соцсетях не скрываешь того, что являешься воцерковлённым, верующим человеком. Вера — это потому, что война? Или всё раньше возникло?
Д. М.: Я из семьи деда, фронтовика‑коммуниста. Он был после войны председателем колхоза. Советский человек абсолютно. 7 лет провёл на войне, потом всю жизнь работал. Вот я вырос у него в основном. Родители занимались своими работами, вот до 13 лет я с ним был всё время рядом. И у нас не было опыта церковной жизни какой‑то совершенно. Родители мои тоже советские городские жители, рабочие оборонных заводов.
К вере я приходил уже сам. Юность совпала с годами «перестройки», когда Церковь постепенно стала возвращаться в наш мир. И в 19 лет вот сознательно сам крестился. Как‑то шёл‑шёл, это было каким‑то стихийным Православием, потому что всё‑таки рок‑н-ролльная юность, молодость и зрелость предполагала разные развития событий.
Но у меня не было сомнений в том, что наша вера православна, разные ксендзы‑охмурители не могли меня подвинуть никуда. А чем больше живёшь, тем больше как‑то в этом укрепляешься.
Сейчас у меня масса друзей со всей страны священников, поэтому как‑то органично это стало частью моей жизни. А здесь у нас в Донецке очень крепкая община, семья моя воцерковлена, мы и венчались, и крестили дочь, и это само собой разумеющиеся вещи. И я, конечно, буду отстаивать свои убеждения. Тем более, когда сейчас возвращается тема, нас как бы пытаются в некоторых вопросах втиснуть в давно умерший Советский Союз, и с этим я максимально не согласен.
Более того, когда начинают опять мухлевать вокруг Православия, вокруг Церкви наши необольшевики — мне это категорически претит. Как могу с этим — буду бороться.
А. О.: Конкретно на фронте — война ведь всё равно ближе к Богу отсылает?
Д. М.: Никогда так не молился, как вблизи от передовой. А как иначе? Мужики вот наши не сказать, что прям воцерковлённые люди, но, конечно же, все верят. Независимо от национальности. Потому что без веры никуда. Ты этот ящик с боеприпасами просто не потащишь куда нужно, если в тебе нет веры в Бога. У тебя не получится. Это естественно, само собой в человеке просыпается.
А. О.: Что самое страшное на войне?
Д. М.: Страшнее всего было, когда мы где‑то там спереди, а по городу прилетает. А у тебя в городе семья, и ты не знаешь, что там происходит. Слава Богу, сейчас этого меньше, но как‑то за себя страх другой. За себя — это какая‑то физика, которую ты просто преодолеваешь в какой‑то момент. Или не преодолеваешь.
Но всегда страшнее всего за других. Страшно, когда ребята уехали и нет связи. Начинаешь домысливать, накручивать. А к звукам и «бахам» — это уже привычка какая‑то. Может, даже дурная, потому что уже какое‑то появляется легкомысленное отношение, что тоже неправильно.
А. О.: По внутренним ощущениям, как считаешь — война вообще закончится?
Д. М.: Я думаю, что надо. Нам надо переставать воевать людьми, потому что это тупик. Нужно переосмысливать всё, что происходит.
Это наша задача сейчас номер один — надо спасать людей. У нас не такой большой человеческий ресурс, даже по сравнению со Второй мировой. Как там у Вознесенского: «Нас мало, нас адски мало, и главное, что мы врозь». Это самое страшное, поэтому надо тормозить. Не знаю, каким образом. Это не от меня зависит, это мои ощущения.
А. О.: И когда война завершится — что будут делать бойцы, которые сейчас там?
Д. М.: Я уже боюсь об этом думать, потому что даже в Донецке уже чувствуется эта социальная напряжённость. Ладно, когда взрослые мужики. Но когда наш молодняк выходит в увольнения в город, видит шикарные чёрные большие машины, в которых сидят шикарные большие люди, они потом приезжают и говорят: «А мы что, мы за них, что ли? Пока мы там на своих ржавых вёдрах рассекаем, которые ломаются через километр, и нас жгут постоянно, тут какая‑то уже другая жизнь?».
И как молодым людям объяснить, что всё органично? Тем более, что это действительно противоестественно. И дело не в том, что обидно. Это раскол, который может нас привести к непоправимым последствиям. Мы не стали вместе. Мы по‑прежнему все врозь, хотя большая беда обычно объединяет людей, а в нашей ситуации этого не случилось.
А. О.: И всё же, если представить себе максимально благоприятное развитие событий?
Д. М.: Я ведь когда приехал сюда — пошёл строить. Пожалуй, я вернусь. Я ведь строитель по профессии, у меня это хорошо получается. Петь я уже, наверное, профессионально не буду. Потому что нет потребности в этом.
А строить нам тут столько всего надо будет! Как это у Симонова было? Серпилин говорил: «Когда всё кончится, хочется просто пожить по‑человечески и хорошо поработать». Вот хочется, чтобы был результат. Кто‑то же должен восстанавливать эту землю.
Беседовал Артём Ольхин
Читайте нас в Telegram, ВКонтакте и Одноклассниках
